On the road to home

Дженсен всю жизнь вставал одинаково рано и каждое утро раздражённо мечтал открывать глаза без резкого звонка будильника. Теперь Дженсен просыпается почти к полудню, когда остывает постель, а рядом никого нет. Комнату заполняют яркие лучи; с ленивым зевком потереть веки и медленно перевернуться на спину ‒ слушать, как внизу лают собаки и смеётся дочь. Вместо того чтобы спуститься на звук, желание уснуть снова, и это удивительно. И он, естественно, не засыпает; он вытягивает руки к потолку и затем с каким-то рассеянным любопытством прижимает пальцы к рёбрам, как будто намереваясь раскрыть грудную клетку и посмотреть, что же это за пустота и как пустота может быть такой тяжёлой. Может, он незаметно для себя проглотил камень, и это из-за него мягким спазмом сдавливает внутренности? Может быть, это просто камень не даёт крови добраться до кончиков пальцев, и потому так велико чувство бесконечной отрешённости? Глубокий размеренный выдох; это похоже на всепоглощающее чувство скорби при утрате: пустота разъедает, не оставляя ничего внутри, а абсолютно любые мысли почему-то всё приходят к мыслям о том, как другой человек иногда прикусывал палец и щурился на солнце. Это смешило, потому что это солнце должно было щуриться на него. - Эй, привет... - Оскар хорошо знает, когда пробраться в спальню и уткнуться мокрым носом в шею, чтобы хозяин почесал за ухом и со смехом принялся сталкивать с кровати. - Нас обоих будут ругать, прекрати. Пёс убегает, беззаботно виляя хвостом, а вот Дженсену не хочется даже одеваться. Ему не хочется заправлять постельное бельё. Он закрывает глаза. Ему, если быть совсем честным, вовсе не хочется проживать этот ещё один осенний день. Всё дело в том, что после окончания сериала у него свои счёты с временами года, и если прошедшие зима, весна и лето ещё не так удостоены его порицанием, то вот осень... Осень этого года стала плохой. Просто плохой. Первая неделя сентября, и они бы как раз спохватились, что толком ничего и не успели за лето. Сейчас бы у них начался очень плотный график, и раз в пару недель Миша приходил бы на площадку, парой взглядов снимая его усталость от неудачных дублей и каждую секунду вызывая улыбку одним своим присутствием на планете Земля. Только вот съёмки давно кончились, а, когда нечем заняться, оказалось, есть время сосредоточиться и подумать о себе. Ничего хорошего. Дженсен закрывает глаза и в свои годы снова чувствует себя нерадивым школьником, который ненавидит сентябрь из-за учёбы: «Я не хочу ничего решать, я хочу сниматься в сто двадцатом сезоне и портить с Джаредом Мишины дубли до конца времён». Вот только вряд ли бы у школьника скручивало внизу живота от воспоминаний, какой другой мужчина действительно гибкий. И что на самом деле весь талант того раскрывается не в заученных репликах вроде «Здравствуй, Дин», а в совершенно спонтанных вроде «Дженсен, сильнее» и «Дженсен, ещё». - Завтракать будешь, соня? - заглядывает жена. - Душ приму и спущусь, - обещает Дженсен, с улыбкой опуская босые ноги на паркет. Он знал, конечно, знал, что без Дина будет непросто. Видел ещё тогда, на площадке, что потом ему будет сложнее всех, но что без Миши... Просто Миша не слишком опытный актёр: ему заплатили, чтобы надел тренч и вытащил Дина из ада, а он нечаянно прихватил заодно и Дженсена. Вот только проблема в том, что последний и не подозревал, что без него жил в аду. И теперь ему приходится за это платить. Дженсен, конечно, не ест сладкое. Дженсен не включает дешёвые мелодрамы. Ничего вообще не меняется. Разве что теперь раз в месяц он пересматривает первую серию четвёртого сезона. Наливает стакан виски, глядя на эти дурацкие искорки, когда Кастиэль впервые заходит в амбар, и мысленно повторяет на «...ты думаешь, что не заслуживаешь спасения» вслед за Дином: «Зачем ты меня спас?». Сейчас удивительно, но, оказывается, всё было так просто, когда едва ли не единственным неудобством было то, как после последнего дубля в день Клиф спрашивал, отвезти ли его домой. Дженсен тогда тёр рукой затылок, безуспешно придумывая причину для отказа на этот раз, а Миша считал остроумным подходить и хлопать по спине: «Нет, Клиф, мы переночуем здесь. Нам надо порепетировать некоторые сцены... У Дженсена, знаешь, пока плохо выходит стоять передо мной на коленях и говорить, что я ему нужен. Почему-то он забывает, что нужно ещё и говорить». Оказалось, что всё было просто прекрасно, когда Дэннил пожимала плечами и легко соглашалась, что ей незачем ездить на конвенции, где все слишком пьяные и весёлые. Тогда Миша в Риме разрывал презервативы зубами, смеясь: «Сегодня я поцеловал тебя в щёку, знаешь, сколько у нас переблогов на Тамблере?», а Дженсен нетерпеливо ёрзал под ним: «Какой ещё нахрен Тамблер?». Теперь Миши в его жизни нет. Стакан так удивительно стал за несколько лет наполовину полным, а потом всего за год ‒ наполовину пустым. Дженсен ставит лицо Кастиэля на паузу и допивает до дна. Его Миша ‒ не настоящий ангел: он больше не заваливается вечером в трейлер с похабной ухмылкой: «Я всегда прихожу, когда ты зовёшь» и уж точно не слышит молитв. Последнее Дженсен проверял. Ну, собственно, а что он думал? Это он в сериале спасал жизни, в реальности ‒ это Миша спасает людей. И у него нет времени на всякие глупости, да и Дженсен, честно говоря, никогда не был тем, кто мог этого не понять. Мише ведь, если заглянуть в паспорт, уже за сорок, а у него правда много дел: ему вообще ещё нужно определиться, хочет ли он висеть на кресте в окружении нищих детей или же всё-таки надевать платья, рассказывая, как в самолёте промахнулся мимо туалета и почти попал себе в рот. Хотя Дженсену кажется, что и так выходит неплохо. Просто проблема в том, что он ведь даже не помнит, чтобы они хоть раз целовались не во время секса. Зато он зачем-то до сих пор помнит, как именно Миша зевает по утрам и как именно стонет, хотя не должен даже знать об этом. До сих пор отчётливо помнит тот его взгляд, когда Миша голым садился на постели и просил: «Оставь её, пожалуйста». - Не могу. - Оставь её, - Миша с силой обхватывал сзади за плечи и горячо шептал в ухо, не давая даже обуться, - ради меня. - Миш, прекращай, - Дженсен падал назад и изворачивался, чтобы укусить его пониже рёбер, а потом строго-строго посмотреть в глаза. - Мне надо идти. Я уже опаздываю. - Оставь. - Нет. - Оставь, оставь, оставь. Оставь. - Нет, - Дженсен забывал свой возраст и заливался смехом, - ну как, как, твою мать, я пойду сниматься без своей задницы? - Придумай что-нибудь! - Миша с разочарованным стоном откидывался на подушки и закрывал глаза. - Что ты как маленький? Ну скажи, что угробил больше десяти лет своей жизни на эту идиотскую роль, и они тебе должны. Пускай снимают только выше талии... Проблема в том, что Мише вообще очень нравилось играть и выкидывать совершенно дикие вещи вроде тех, чтобы лежать на плече Дженсена, а потом вдруг залезать на него и заговорщическим шёпотом, с каким-то особо синим пламенем в глазах произносить всю эту чушь: «Один человек может изменить всё», «Я с детства знал, что можно делать то, что сам захочешь, и я до сих пор не повзрослел или с самого начала был прав» и ‒ лучшая из его небылиц ‒ «Я без тебя не смогу». Если вариации первых двух вразрез здравому смыслу заставляли сердце биться чаще, то вот последнее делало только больно. - Зачем тебе вообще менять мир? Ты уже изменил один... Мой, - Дженсен хмурился, но только Миша переводил на него удивлённый взгляд и открывал рот для ответа, сразу растягивал губы в широкой улыбке: - Ладно, забей. О великий мистер Крашник, позвольте же Вам отсосать. Когда станете послом ООН или президентом Соединенных Штатов, надеюсь, позволите мне пригласить Вас на свидание?.. Миша скатывался на постель, Миша накрывал лицо ладонями, раздвигал ноги и со смехом кивал. На самом деле Дженсен даже не надеялся. Конечно, теперь, по прошествии времени, он пытается найти хотя бы подобие рациональности в том, что с ним происходит. Дженсен старается объяснить хотя бы самому себе, почему всё то, к чему он так долго шёл, расплывается теперь мутным пятном. Ощущение, что ты мечтаешь сильно-сильно о чём-то в детстве, а теперь, наконец получив это к сорока, вдруг задумываешься: «А нахуя мне это надо? Если я уже другой». Дженсен любит представлять себя на берегу моря, удящим рыбу. В этом нет никакой жажды убийства: животные лучше людей. В этом есть что-то упоительно спокойное, то, к чему он стремился. Золотые лучи мягко опадают на воду, и ты полностью контролируешь и свою жизнь, и жизнь рыбы, насаживая её на крючок и мягко вытягивая к себе. Она задыхается совсем недолго. Небо сливается с землёй, и здесь нет ничего неожиданного, необъяснимого и странного. Только сейчас, представляя, как сидит на берегу, он думает, как вода перед ним собирается в высокие волны. Ничего не изменилось, только сейчас, получи он спокойный берег, единственное, о чём бы он мечтал, - это шторм. Сильный, непредсказуемый шторм. Один из плюсов свободы от контракта ‒ у Дженсена появилась возможность навещать родителей гораздо чаще. Хотя в последнее время каждый разговор с ними заканчивается обсуждением его карьеры. Ему начинает казаться, что так недалеко и до разочарования в самой концепции семейных обедов. - Не думаю, что актёру следует так долго сидеть без дела, - обычно говорит отец и просит передать салат. - Деньги же есть. Дайте ему наконец отдохнуть с семьей, - подмигивает брат. - Вы видели его жену? - Ты же знаешь, мы не давим, - это стандартная реплика мамы, после того, как подан десерт и отец объяснил о необходимости опыта и упущенных возможностях. - Жалко, конечно, что «Сверхъестественное» закончилось, - тут, конечно, следует вздох. - Как у Джареда дела? - Всё нормально, дети уже выше него, - на автомате отвечает Дженсен. - И у Миши тоже всё нормально, он... - Знаешь, то, что «Сверхъестественное» закончилось, даже хорошо, - отец поджимает губы. - Понимаешь? - Да. - Сам знаешь, всё это вокруг современных сериалов не очень хорошо влияет на репутацию. - Да. Он говорит правильные вещи и даёт действительно хорошие советы, и раньше это бы здорово встряхнуло и помогло, но теперь Дженсен отвечает, уже почти не слушая. - Он, конечно, твой друг, но... Не думаю, что тебе самому была приятна та нелепая шумиха, которую, кстати, он только подогревал. - Нет, Миша, конечно, замечательный человек, но все эти его... - мама осторожно улыбается. - Кому-нибудь налить еще чая? Надо всего лишь с вежливой улыбкой кивать и отвечать односложные фразы еще с полчаса, как происходило на протяжении последних месяцев, но есть одно «но». Эта осень действительно паршивая. - Я так скажу... - отец отклоняется на спинку стула. - Поменьше бы он обнимался с мужиками и надевал на себя женские фартуки, и тогда... - Хватит, - тихо говорит Дженсен. Слишком резко для этой семьи. Смотрит прямо перед собой и слышит звук капель из крана ванной на втором этаже. А секундами позже и короткий звон. Мамино торопливое «Ох, извините меня» относится, естественно, к упавшей вилке, но Дженсену в этот момент с несвойственным мрачным удовлетворением кажется, что она вообще извиняется за его рождение. Он кожей чувствует, как все за столом напряглись, и не двигается. Отец сначала складывает руки в замок и упирается в них подбородком, а затем, прямо посмотрев в глаза Дженсену, почему-то только кивает и снова принимается за еду, переведя тему. Единственное решение, которому Дженсен искренне рад, ‒ это то, что переехал в Остин и не остался в Лос-Анджелесе, из которого постоянно уезжает Миша. Хотя здесь, конечно, лучший друг, считающий своим долгом хотя бы раз в пару месяцев сделать несчастный вид щенка, которого никто не хочет брать домой. - Джаред, ты уже не играешь Сэма, так что давай без этих тем, будто хочешь поговорить, а я, такой урод, отбриваю все попытки. - Я ведь молчу, - тот отпивает пиво из бутылки и смотрит под ноги. - Ну и хорошо. Потому что всё отлично и не о чем говорить. Боже, ты только глянь на неё, - Дженсен усмехается, наблюдая, как Джастис плескается в бассейне, нарочито не обращая внимания на вьющихся около неё мальчиков Джареда. - Ну и штучка. Моя девочка. - Да уж, - Джаред улыбается, прослеживая его восхищённый взгляд. - Второго не хочешь? - Что? - он машет дочери и смеется, когда та недовольно смотрит на Томаса, брызнувшего на неё водой. - Ещё ребёнка? Не-е-ет, я так сильно люблю эту девчушку, что, боюсь, ему придётся несладко. - Ну, это же не так работает. Любовь ‒ это же не какой-то исчерпываемый запас, её много и она множится. Когда у тебя двое детей, ты не начинаешь любить каждого из них меньше только из-за того, что есть ещё и другой, - он замолкает, и Дженсен согласно кивает. - Мы с Коллинзом об этом как-то говорили. И... это не только с детьми так. - Джаред?.. - Что? - Как будто я не знаю тебя, - устало улыбается. - Вот именно, - смотрит на него, как на придурка. - Как будто я не знаю тебя. - Ничего такого ведь не было, - после затянувшегося молчания говорит Дженсен. - И ничего и не должно было быть. У меня своя семья и своя жизнь, у него ‒ своя. Мы друзья и... - Да какие вы друзья, - Джаред неожиданно несдержанно фыркает. - Мне-то не рассказывай. Когда вы вообще разговаривали-то нормально? Со стороны себя видели? Вы флиртовали, когда прогноз погоды обсуждали. И то, что вы сейчас не общаетесь, только и доказывает... - Слушай, ну мы взрослые люди, - пожимает плечами. - Так бывает. - Что?! - он делает вид, что ослышался, и смеётся. - Это вы-то, вы взрослые, когда вместе? С кем угодно, но только не друг с другом. Только не друг с другом. Ты хочешь сказать, что не думаешь о нем? - он внимательно вглядывается в лицо Дженсена, и тот выдерживает взгляд. - Да какая разница. Он же не думает. Почему я должен? - Тебе откуда знать, что он думает? - Не начинай. Повеселились и всё. Ты же меня знаешь, я же не... - Что «не»? - Этого бы вообще не случилось при других обстоятельствах. Это было только потому, что я был чаще на съемках, чем дома. Мы слишком часто проводили время вместе, да и вообще наша история... Мы, ну, знаешь, может, вообще просто путались в реальностях... - Да? Ты так это себе объясняешь? Много времени вместе проводили? История? Что-то я не заметил, как мы с тобой начали трахаться. - Ну началось. - Нет, ну если ты настаиваешь, я, конечно, ради тебя зажмурюсь и постараюсь. - Ну что? - Дженсен закатывает глаза. - Я просто говорю, что твоя теория ‒ это не теория даже, а пиздец. - Это было просто потому, что мы... Блин, да просто потому что. И не лезь. Тебя вот никак не делает нашим семейным психологом то, что этот придурок забыл запереть дверь, и ты застал, как я ему... ну... - Не лучший кстати день в моей жизни, - Джаред с готовностью кивает. - Я ведь просто зашел к тебе за сценарием. За сценарием, Дженсен. - Да сколько можно? - раздражённо ведет плечом. - Сто лет прошло. Ты же ничего не уронил, откуда мне было знать, что ты пришёл? - Угу, ты выглядел очень занятым. Слушай, я бы ещё пережил, если бы Миша перепугался или, не знаю, хотя бы смутился, но то, как он стал только сильнее прижимать тебя за затылок, стонать, а потом ещё и ржать... - Джаред возмущенно жестикулирует, но вдруг замечает, как Дженсен, весь покраснев, едва сдерживает счастливый смех. - Боже... Позвонил бы хоть ему. Дженсен же слишком хорошо знает, что тайно развлекаться со своим коллегой по съёмкам ‒ это одно, а продолжать эти ненормальные игры, когда нет других причин видеться ‒ другое. Он иногда позволяет себе думать об этом. И вообще о Мише. Обычно это заканчивается гениальным выводом, что ему просто очень нравятся люди с хорошим чувством юмора. А у Миши самое лучшее чувство юмора на свете. Вот и всё. Но это ведь не повод от одного только припоминания того сладковатого запаха, когда разводил его руки в стороны и целовал между лопаток, теперь запираться в ванной и долго-долго смотреть в зеркало, даже уже не прикасаясь к себе. А, ну ещё у Миши доброе сердце. Такое, по-настоящему. И красивые пальцы. И взгляд такой, будто он действительно понимает тебя и всё равно восхищается. Да и вроде миллионы людей называют его красивым, но только почему-то у него получалось говорить это так, что это точно не касалось только внешности. И это тоже, наверное, не совсем адекватная причина садиться на дно душевой и прислоняться виском к мокрому стеклу, ненавидя свою память за то, что она вообще умеет помнить запахи. Он спускается на завтрак, отстранённо думая, что странно ощущать себя брошенным, когда тебя никто и не мог бросить, потому что вы никогда и не были вместе. Странно глубоко внутри ощущать себя опустошённым, когда в любое время суток могут ворваться папарацци, и единственным, что из этого выйдет, станет то, как они с разочарованным вздохом поместят снимок в журнал с идеальной рекламой кукурузных хлопьев на идеальный завтрак идеальной семьи. Дженсен знает, что это глупо: честно считать себя самым счастливым на свете, перебирая пальцами волосы своей дочери и открывая рот, чтобы поцеловать любимую жену, и при этом не чувствовать трепета, который чувствовал просто от присутствия другого человека. Дженсен знает. Дженсен только не знает, как Лос-Анджелес может быть Городом Ангелов, когда в нём нет Миши. Осеннее небо там соперничает с цветом глаз его ангела и с каждым рассветом терпит поражение. - Как там дела? Кто выиграл? - Ещё никто, - отвечает Дженсен. Не отвлекаясь от происходящего на экране, притягивает Дэннил за талию к себе на диван и целует в висок. - Знаешь, кто сейчас звонил? - Дэннил красивая, очень красивая. Убирает прядь её волос за ухо. - Кто? - Миша! - Кто? - в горле пересыхает. Дженсен чувствует себя обманутым. Но нет, честное слово, она и во второй раз не произносит что-то вроде «Та часть тебя, из-за которой ты чувствуешь себя неполноценным». Она просто ещё раз говорит: «Миша». Всего четыре долбанные буквы, хотя что уж там - он сам справлялся за три. - И что он?.. - Он тут в городе по своим делам. Спрашивал, может ли заглянуть к нам на ужин. - И что ты сказала? - честно старается не садиться так резко и не повышать голос, но у него всё равно не выходит. Как ни странно, его совсем не удивляет то, каким именно образом Миша решает вернуться в его жизнь спустя год после последней встречи. Скорее, его удивляет собственная реакция. - Как это «что»? Правду. Что ты просил тебя сегодня не отвлекать, потому что смотришь «очень крутой, очень важный, очень решающий турнир по гольфу», - Дэниил пожимает плечами и улыбается, делая паузу. - ...и он обещал поторопиться. Как можно было забыть? Действительно забыл, как это ярко: чувствовать, что становится душно от одного лишь произнесённого имени, и одёргивать футболку, прилипшую к груди. *** - Посмотри-ка на своего отца, - Миша не говорит «привет»; Миша предпочитает фирменно улыбаться краем рта и прижиматься щекой к лицу его дочери. - Для кого это он так вырядился? Первая реакция очень однозначная. И не имеет ничего общего с тем, чтобы обнять его. Хочется звучно выматериться и уйти, потому что несмотря на то, что за последние пару часов прокрутил в голове уже все возможные варианты этой встречи, нисколько он не был готов к такой идиллической картине. Или потому что голос у Миши совсем не изменился. Да и сам он почти и не изменился: сидит себе с его Джастис на коленях в его же гостиной. Небритый, в синих спортивных шортах, кроссовках для бега и растянутой розовой майке, которой лет двести. И выглядит охуительно. И выглядит так, будто тут ему самое место, а если его и не было, то это если и не какой-то сдвиг в сознании, то уж точно промах архитектора, умудрившегося построить дом не вокруг этого человека. Дженсен сжимает челюсть, потому что происходит и самое непостижимое: весь Миша такой же, каким был в воспоминаниях, ‒ этого уж точно никак не может быть, потому что в воспоминаниях всё смешивается во что-то лучшее. - Для тебя, - отвечает вместо дочери Дэннил. У нее с чувством такта примерно как у Миши, и они вдвоём смеются над её словами, пока Дженсен, найдя самообладание остаться на месте, небрежно подворачивает рукава выглаженной рубашки и приподнимает брови. - Да у нас сегодня детский сад... - тянет он. - Может, всё-таки поужинаем? - Как скажешь, - Миша проходит мимо него, легонько толкая в плечо ладонью. И, чёрт, пахнет от него так же, - папочка. За столом Дженсен не слышит и половины того, что говорит Миша. Тот сидит напротив и без умолку болтает с его женой, красноречиво пересказывая, кажется, всё, что произошло с ним за время после окончания сериала. Так, будто успел прожить ещё пару жизней. До Дженсена долетает только «Викки с детьми сейчас у родителей», «Ларри Кинг предложил проект, и теперь я в Лос-Анджелесе», а Дженсен только и может, что смотреть на него и не верить, что он вызывает те же чувства. Он делает это, снова делает это с ним: превращает во влюблённого подростка с яростно бьющимся сердцем и стояком в штанах. Дженсен не может разговаривать, не может есть. Он только наливает воды в стакан и смотрит. Не моргая, смотрит, как Миша с красивой улыбкой рассказывает о жизни, в которой его нет. А ведь поначалу всё складывалось даже неплохо. В первый год была череда крупных конвенций, а затем они даже несколько раз виделись на вечеринках, на которых вроде и не пили, но после всё равно нечаянно оказывались в номерах сомнительных отелей и смущённо улыбались утром. Потом Миша как-то быстро сорвался вроде как только на Гаити, а потом Дженсену стало трудно запоминать названия всех этих островов и осталось несмешно шутить, что он искренне завидует бездомным детям. Серьёзно, что их связывало? Всего лишь то, что они не могли оторвать взглядов друг от друга? Не очень-то веская причина для того, чтобы Миша куда-то там не уезжал. И не находил новых людей, которым можно говорить, что они красивые. Это всегда было вопросом времени. Контракт закончился, сериал закончился, да и всё было понятно с самого начала: они никогда и не проводили семейные праздники или отпуска вместе. Дженсен не имел права даже подумать его хоть намеком останавливать и поэтому ничего ему ни разу не сказал. У Миши появилась еще более насыщенная жизнь, и навязываться не хотелось. Это для него и Джареда «Сверхъестественное» всегда было всем, для Миши ‒ это был просто очередной этап. Тем более что он запросто мог отправиться в Тибет, и вроде как стоило быть счастливым, что по крайней мере не обрубил все средства связи и мог среди ночи прислать фотографию какого-нибудь кретинского на вид зверька или особо приглянувшийся рисунок Дина и Сэма в позе 69. Потом он вернулся, но тут уже Дженсен то был занят бизнесом, то уехал отдыхать, а потом снова уехал Миша. Так сначала закончились встречи, а в какой-то момент и звонки сошли на нет. Дженсен уже не помнит, когда точно, но это случилось вскоре после того, как однажды подкравшийся брат Дэннил в шутку выхватил у него мобильник, резонно ожидая услышать на том конце свою сестру. Но вместо этого услышал хриплый бас с диковатым акцентом, заставляющий взрослого мужчину влюбленно хихикать. Это отрезвило. Выяснилось и без того понятное, что это только с Мишей весело бегать по коридорам декораций и отелей, зажимаясь так, чтобы никто не заметил. А вот без его присутствия вкупе со сбившимся дыханием и озорными искорками в синеве ‒ это липкое унижение подростка, курящего за гаражами и вытирающего листвой руки, чтобы не пахли пальцы. Не то чувство, с которым Дженсен Эклз хочет находиться в одной комнате. Стало окончательно ясно, что пора прекращать. Не говоря уж о том, что и начинать не стоило. Так и вышло, что Дженсен сдерживал себя не гуглить, на сколько лет посадят за то, что посадишь человека на цепь у себя дома, и ровно спрашивал, как дела у Мишиных детей. Миша со своей врождённой проницательностью быстро раскусил его хитрую игру, да и, очевидно, сам был не против, потому что ни о чём не спрашивал, ни на чём, как всегда, не настаивал и без потерь перестал переходить грань. Поддерживать нейтральное общение ‒ что может быть проще? Это казалось хорошим решением ‒ поздравлять с праздниками по смс («Дженсен, а тебя поздравляю с Днём рождения того червя, из которого я делал себе червячные усики»), писать исключительно на отстранённые темы и поменьше использовать фразы «А помнишь, когда ты...», потому что любая история с таким началом непременно включала в себя высокорейтинговую концовку, но ничего не выходило. Дружба не клеилась. Наверное, в этом Джаред был прав: друзьями они никогда и не были. И ведь даже тогда Миша всё равно иногда строчил смски, в которых с воодушевлением отчитывался, с кем он, где он и что происходит. Но Дженсен очень воспитанный и вежливый и поэтому стирал набранное «Я хочу очень-очень медленно сжечь лицо твоему этому бессменному помощничку Филлипу, а потом выебать его огромным дилдо с надписью "Иди на хуй, Фил"» и отправлял: «Рад за тебя». И как-то так получилось, что в мыслях стало только «Я скучаю, я скучаю, пожалуйста, я так хочу обнять тебя», рука сжимала телефон, и ему пришлось за пару месяцев купить сразу четыре, потому что, оказывается, мобильники перестают работать, если кидать их в стену, а вот ответы получались всё более сухими. И Миша перестал писать. А Дженсен не смог отыскать хотя бы один нормальный для них обоих повод это исправить. - Эй! Наверное, он пропускает уже несколько вопросов, потому что Дэниил дёргает его за руку и хмурится, а у Миши и того больше ‒ виноватый вид. - Миша рассказывал, как устраивал вечеринку и приглашал нас. Ты мне не говорил. - А... да, - Дженсен трёт ладонью подбородок и медленно оттягивает двумя пальцами нижнюю губу, - мы тогда заняты были... - Чем это? - она оборачивается к Мише. - Когда это было? - На позапрошлых выходных. - Не помню... - она вновь смотрит на Дженсена, ожидая, очевидно, что он освежит её память. «Ну, как не помнишь, милая? Я тогда сказал, что ещё не хочу спать, и ты легла одна, а я сидел до утра, уставившись на экран, где было приглашение, разосланное, видимо, всем. И там, представляешь, была фотография всего нашего каста на какой-то конвенции. И, знаешь, я там сижу рядом с Мишей и у меня там такое счастливое лицо, что тошно смотреть. Но я смотрел». - Я тоже не помню. - Расскажите лучше, как у вас дела, - Миша явно хочет перевести тему и широко улыбается. - Я думал, Джаред уже живёт с вами вместе, но что-то не видно его вещей. Он не особенно распространялся, но всем сказал, что ты всё время чем-то занят... Да и все наши спрашивали: «Как у Дженсена дела?». - Занят? Он... - А у Дженсена никак, - Дженсен ухмыляется и складывает руки на груди, откинувшись на спинку стула. Он не хотел, чтобы вышло грубо, но, видимо, весь вечер выходит именно так, потому что Дэннил поджимает губы, а Миша ‒ для Дженсена очевидная истина ‒ продал свой актёрский талант за бесценок на каком-нибудь чужом континенте: - Ой, ребят, уже так поздно! Спасибо большое за ужин, я пойду, - он встаёт, но смягчает это резкое движение тем, что, перегнувшись через стол, ласково треплет Джастис по волосам. - Уже? - Дэннил тут же спохватывается. - Даже не переночуешь у нас? Ты же без машины? А рейсы есть? - Всё в порядке, - Миша смеётся, поднимая руки в защитном жесте. - Я сейчас позвоню, и... - Я тебя отвезу. Они вдвоём удивлённо оборачиваются к Дженсену. - Нет, не надо, - Миша говорит твёрдо. - Я тебя отвезу, - с невозмутимым спокойствием повторяет Дженсен. Он тоже поднимается и, уперевшись ладонью о стол, смотрит ему прямо в глаза. - Нет. - Да. - Не стоит, спасибо. - Стоит. Не за что. - Это далеко. - Ни разу не был у тебя дома. Хочу посмотреть. - Не хочешь. - Не говори мне в моём доме, чего я хочу. - Ехать часов восемнадцать, ты даже завтра не вернёшься... - Да успокойтесь вы, - Дэннил удивлённо поднимает брови и смеётся с их дурацких разборок. - Дженсен, езжай, вернёшься когда вернёшься, вы же сто лет не виделись. Проветрись. - Видишь, - Дженсен должен посмотреть на неё, но он ухмыляется, не отводя взгляда от растерянного Миши. - Я не знаю... - тот запускает руку в густые волосы, ероша их от затылка к макушке. - Ладно, уболтал, чертяка языкастый. Собирайся тогда... Я подожду на улице. Дженсен выходит спустя десять минут и ненадолго останавливается, глубоко вдыхая. Воздух влажный и на удивление тихо. Миша уже ждёт у гаража со спрятанными в карманы руками и пружинит с пятки на носок. Стоит почти спиной, ничем не выдавая, что заметил движение. Дженсен облизывает губы; не лучшая идея сейчас вернуться за фотоаппаратом, поэтому неожиданно хочется научиться рисовать ‒ он не видел в жизни ничего лучше силуэта этого мужчины в своём дворе. - У вас всё хорошо? Дженсен медлит с коротким «да» всего несколько секунд ‒ Миша спрашивает о них двоих. Да, у него с Дэннил всё хорошо. Нет, у него самого всё не хорошо. Но Миша ведь об этом и не спрашивает, а у Дженсена и нет никакого желания ему рассказывать, что, когда стал закидывать чуть дрожащими руками сменные вещи в сумку, Дэннил пошла следом за ним в спальню. Он не будет ему рассказывать, что, когда спросил её, всё ли в порядке, она улыбнулась и, как будто подбирая слова, ответила: «Конечно. Мне нужен счастливый муж». И он уж точно не собирается рассказывать, что, когда погладил собак, поцеловал Джастис в макушку и обнял жену уже у двери, последняя шепнула ему на ухо: «Только вернись, ладно?». ‒ «Боже, я не так уж плохо вожу, Дэн», - он засмеялся, отстраняясь, но она, немного помолчав, сказала: «Ты понял, о чём я». Он ни за что не будет рассказывать, что совершенно не знает, что полагается отвечать в таких случаях, поэтому просто кивнул и быстро вышел на улицу. - Это да-ле-ко, - Миша наконец оборачивается к нему. - Я и так знаю, что ты вежливый. И я правда сам могу добраться. Дженсен... - он наклоняет голову и проводит носком кроссовка по земле, то ли изображая Иисуса, то ли просто в замешательстве, как выразиться точнее. - Я не за тем зашёл, чтобы тебя напрягать. Если ты не хочешь ‒ я ни слова не скажу. Дженсен в ответ на это только демонстративно закатывает глаза и поднимает металлическую дверь. Два автомобиля; не перед Мишей красоваться последней моделью, но всё равно садится в совсем новенький, ещё не объезженный серебристый Мерседес. Бросает сумку на заднее сиденье и знаком показывает Мише на переднее. Миша, постояв еще с минуту, с тихим «Твою мать...» усаживается. - Ты какие-то специальные курсы по упрямству проходил? Или... - тянется к ремню, но замирает и переходит на изумлённый шёпот с лицом, как будто разгадал, кто убил Кеннеди, - или это в комплекте к веснушкам прилагалось, и ты не удержался? - Куда едем, красавчик? - Дженсен изображает голливудскую улыбку и сдаёт назад, даже не делая попытку включить музыку. С Мишей можно было смеяться всю ночь напролёт и трахаться двое суток подряд. Зачем с Мишей музыка? - На Трассу 66, - но, видя округлившиеся зелёные глаза, всё же фыркает: - Ладно, давай побыстрее. На запад, - вздыхает и, опустив веки, прислоняется виском к окну. На небе пастельные перья закатных облаков, а дома ‒ один красивее другого ‒ сливаются в сплошную полосу. Дженсен выключает кондиционер и открывает окно ‒ существуют такие люди, рядом с которыми надо чувствовать ветер на своём лице.