On the road to home

- После ужина запланировал наше двойное самоубийство? Романтично, Дженсен. - Что?.. - Хватит пялиться на меня, - поясняет свои слова Миша. Он, давя зевок, потягивается и с неожиданно большим вниманием смотрит на то, как Дженсен вместо ответа смеётся, запрокинув голову. - Серьёзно, Эклз, дорога... Она не у меня на лице, она там. - Заткнись, - поджимает губы и фыркает, снова бросая взгляд. Как же он скучал. Боже, как же он скучал. Они проезжают ещё только минут десять в тишине, когда он вдруг молча съезжает на обочину и, так же, ни слова не говоря, заглушает двигатель. Опирается локтями на руль и с нечитаемым выражением лица кладёт подбородок на сложенные ладони, пока Миша рядом осторожно выпрямляется на сиденье. Скоро совсем стемнеет; осматривается по сторонам ‒ за окнами всё ещё Техас и горы. - Мы что, кого-то сбили? Дженс, не хочу нагнетать, но с твоей внешностью в тюрьме придётся туго. - Ты не поздоровался... - у Дженсена тихий голос и взгляд сквозь ресницы. - Привет. Миша хмыкает. Миша не обзывает его придурком. Миша не ругает, что он его напугал. Миша только хмыкает, аккуратно отстёгивает ремень одной рукой, а второй ‒ резко притягивает Дженсена за затылок и жадно целует. Это поразительно похоже на их первый раз, и Дженсен тут же низко стонет в рот и тянет на себя: берёт под коленом, слепым рывком усаживая на свои бёдра, и очень быстро стаскивает его футболку через голову, чертыхаясь на кусок ткани за то, что на целую секунду приходится отпустить губы. Как и тогда, получается скомканно и как-то неоправданно яростно. Локти ударяются обо всё, что можно, распаляя только сильнее, да и Миша ну совсем не помогает: тычет своим носом в щеку, пахнет сногсшибательно и нетерпеливо хрипит: «Давай, давай, давай». Дженсен под ним разве что не воет и не подает в суд за доведение до убийства, потому что ну кто так делает? Кто додумался натянуть на себя шорты из такой тонкой ткани, что она вот-вот надорвётся от этого внушительного стояка, сейчас бесстыдно толкающегося в его живот? Кто как озабоченный ёрзает на коленях, дышит так невыносимо прерывисто и зажимает рукой его член через джинсы, какого-то чёрта неаккуратно дёргая вверх? В глазах темнеет. Так нельзя. Надо сейчас же остановиться, надо притормозить, надо бы пересесть назад, надо хотя бы отодвинуть сиденье назад... Дженсен с силой вцепляется в чужую спину, заставляя выгнуться на себе с хрипловатым смехом. Сжимает пальцы на коже и грубо отпихивает мешающую руку, пытаясь сам разодрать свою вмиг заевшую ширинку и напрочь забывая удивиться и своей агрессивности. Как если это бы не он последние месяцы продумывал в деталях, как медленно исследовал бы каждый миллиметр этой шелковистой кожи, просто чтобы узнать, есть ли границы у его нового загара. Как будто совсем и не он представлял, как сплетает свои пальцы с его и ласково шепчет признания, которые так никогда и не произносил, как аккуратно смыкает губы на каждой подушечке его пальцев и затем поднимается короткими поцелуями к лицу. Нет, всё не так. Можно было и догадаться: с Мишей у него всё и всегда выходит не по плану. И жарко, и неудобно, и катастрофически тесно. Да ещё и сам Миша, когда изворачивается и наконец кое-как стягивает с себя свои идиотские шорты, а его джинсы сдёргивает до колен, тяжело шлепается голой задницей на бёдра и задыхается: «Больно». - Больно?.. Слабо напоминает романтическую прелюдию, и Дженсен растерянно облизывает губы. Пытается теперь одновременно и передвинуться дальше, и удержать тяжёлого мужчину на весу. - Да ебаный руль, - громко смеется Миша с его выражения лица и, стащив и с него футболку, прижимается к груди плотнее, - нахуй в спину меня ебёт. Давай вот всё-таки ты, блин. - Придурок, - морщится в ответ Дженсен, сильно ударяясь ребром ладони о подлокотник. Смачивает пальцы во рту и опускает их вниз. Между ягодиц очень горячо, и сжатые мышцы не пускают глубже, чем на одну фалангу. Большой палец надавливает под мошонкой, массируя, а указательный и средний мягкими толчками расслабляют вход. Дженсен упирает затылок в сиденье и совершенно не сдерживается от громкого протяжного стона, потому что Миша узкий, очень узкий, и собственный член дёргается, а уши будто накрывает подушками. - Охуенные у тебя поводы для гордости... - не выдерживает Миша, потому что тот под ним начинает не к месту улыбаться абсолютно самодовольной улыбкой, а вот ему-то с непривычки приходится закусывать нижнюю губу, шире распахивая глаза. - Тебе не вручили грёбаный Оскар за Дина Винчестера. Это, может, я типа хранил тебе верность. - Блять, пожалуйста, да замолкни ты хотя бы сейчас... - с деланным раздражением надавливает ему на плечо другой рукой, и тот насаживается на палец полностью, выпуская воздух сквозь зубы. Вряд ли то, что сказал Миша ‒ правда и, конечно, он не замолкнет, но от второго только лучше: Дженсену до безумия нравится, какой Миша громкий на нем. А Миша будет очень-очень громким, он об этом позаботится. - Сука-а-а, - выстанывает Миша и сам начинает понемногу пружинить вверх-вниз, полностью выпрямляясь в спине и расставляя ноги как можно шире, - как же хорошо. А ты не додумался взять смазку? Дженсен, съехав на сиденье ниже, прижимается щекой к его боку, звучно шлёпает свободной рукой по его ягодице и тут же оттягивает её в сторону, проталкивая влажный палец поглубже. Мышцы горячо пульсируют, туго сжимаются, и он добавляет второй, проворачивая внутри и быстро двигая мелкими толчками. Вынимает то один, то другой, смачивает ещё один, снова всовывает, чередуя и чувствуя, как у самого из-за этих манипуляций почти ноги сводит от удовольствия. - Это, кажется, ты завалился ко мне в гости, гений. Почему сам-то не взял? - Да, вот уж действительно. И как это я не подумал, что вместе с барби для твоей дочери и тортиком жене надо было прихватить анальную смазку тебе, - Миша давит одной рукой в стекло, а вторую упирает в крышу над головой. - Какой я дурачок... - Дурачок, - соглашается Дженсен, отклоняя голову. Усмехается и, поднявшись свободной ладонью по спине, надавливает ему между лопаток, заставляя наклониться для поцелуя. Этот поцелуй не тянет не то что на звание романтичного ‒ он с трудом похож на человеческий: два изголодавшихся тигра, которых по глупой ошибке выпустили из клеток, решают полакомиться друг другом. Зубы клацают, щетина царапает кожу. Миша, в какой-то момент срываясь, исступлённо тянет за нижнюю губу и вдавливает ладони ему в грудь, не замечая, как, сползая коленкой с сиденья, опускается почти на его бёдра. Дженсен вжимает в себя, обхватив поперёк спину, и двигает рукой часто-часто, чтобы Миша только всхлипывал ему в рот и жмурился от ощущения его пальцев внутри. - Дженсен, хватит... нежничать, - выдыхает, упираясь в его лоб своим. - Давай. - Да подожди ты, - усилием воли дёргает подбородком, потому что даже второй пережимает, и Мише, чудесному, восхитительному, такому желанному Мише, будет больно. И не то чтобы не хочется сделать ему сейчас больно. Спина уже мокрая от стыда за свою нетерпеливость: не растягивает, а откровенно ведь трахает его пальцами. Разве что не зажмуривает глаза, пытаясь сосчитать до десяти, потому что бёдра уже невыносимо печёт от желания, и он всё разводит их сильнее в стороны, чтобы мужчина проседал между, теряя контроль и только подставляясь под его пальцы. В голове мутнеет. Пальцы целиком проскальзывают внутрь, туда-сюда, стискиваемые горячим давлением. Тело под руками, предательски забывшее, отвыкшее от него, вновь податливо смягчается. Отзывается именно так, как нужно, как будто идеально созданное именно для него. Член, горячо налившись, упирается чувствительной головкой в напряжённый живот, а Миша, подрагивая в тихих постанываниях, елозит своим поверх, и все мысли от этого смазываются, превращаясь в сплошное «Этого мало, мало, мало». Миши до сих пор мало. Нестерпимо хочется ощутить его на себе целиком, хочется сейчас же всунуть, кусать, разрушать. Дженсен чувствует, как ещё немного ‒ и потеряет связь с реальностью. Раздвинуть его ягодицы и натянуть на себя сейчас же до самого предела, чтобы это восхитительное тело вспомнило, вспомнило его. Чтобы и не мог найти сил даже простонать, и только в глазах читалось, что он самый-самый. Чтобы он понял. Дженсен шумно выдыхает через рот. Лучшим сейчас было бы перевернуть его на живот, вдавить локтем в затылок и выебать так, чтобы физически не смог уйти, уехать, улететь. Почувствовать, что Миша сейчас действительно здесь. С ним. - Я что, блять, как-то невнятно говорю или ты разучился меня понимать? - шипит Миша. У него сверкают глаза и он, с силой уперевшись ему в плечи, резко поднимается, соскальзывая с пальцев. Дженсен невпопад смеётся, Дженсену только это и нужно. Он обхватывает свой член, обводя головку облизанной ладонью, сжимает его у основания, направляя, а второй рукой надавливает на тазовые косточки Миши, чтобы опустился прямо на него. Миша насаживается плавно, но быстро, и это одуряющее ощущение, от которого у обоих перехватывает дыхание. Несколько секунд ‒ движения синхронизируются, как будто если бы они не просто прогоняли этот сценарий на каждодневных репетициях, а будто они заслуженные мастера спорта в этом: Миша, уперевшись коленями по бокам и прогнувшись, ритмично вскидывает и опускает таз ‒ Дженсен, поддерживая за бока, толкается вверх. Не целуются, а дышат, задевая губами губы. Густое удовольствие расплывается по каждой клеточке, обжигающими волнами расходясь по всему телу. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, а между ними ‒ тягучее чувство невозможной правильности от каждого идеального движения. Миша скачет жёстко, не сбавляет темп ни на секунду, и он мог бы расслабиться под ним, но он подбрасывает бедра, проникая всё глубже, до самого конца, как будто пытаясь заполнить свою пустоту внутри. Получается; член полностью обволакивает жаркой теснотой, и окончательно проходит ощущение телесности происходящего ‒ они просто двигаются в такт друг другу, разгоряченные, мягкие, податливые друг для друга. - Миш... - то ли зовёт, то ли стонет, и Миша отклоняется спиной на руль, упираясь руками сзади в его колени и привставая точно так, чтобы Дженсен видел, как именно он входит в него. Он видит; он неслушающимися пальцами гладит нежную кожу его бёдер вокруг своего члена и обхватывает ладонью его член. Он длинный, толстый, с вздувшейся веной сбоку. «Да твою мать, ну же», - бесится Миша и выгибается на руле до синяков, стараясь толкнуться сильнее в руку, и тогда Дженсен, улыбаясь, размашисто растирает влагу по стволу. - Я-то не против эксгибиционизма, но... - задыхается, когда рука на нём набирает нужный темп, - нас не увидят? - Думаешь, мне мало заплатили за ту финальную сцену, где я беру за руку своего ангела? - Дженсен тяжело дышит. - Поверь, хватило на тонированные стекла, позволяющие тайно трахать своих особо голубоглазых коллег, - подхватив Мишу под поясницу левой рукой, наклоняется к его лицу и, плавными движениями продолжая надрачивать ему, насаживает на себя в том же темпе. Миша мгновенно подстраивается, помогая движениями бёдер и крепко хватаясь за широкие плечи. - Господи, как же ты тогда отпирался... - сдавленно смеётся в губы. - Какие придурки. - Ну я же актер, - Дженсен усмешкой спускается к кадыку и сглатывает, облизываясь, взглянув на Мишино лицо. В салоне почти темно, поблизости ни одного фонаря, и свет фар проносящихся по трассе автомобилей всполохами озаряет чёткие линии. Миша весь взмокший, рот приоткрыт, между бровей глубокая складка. Дженсен жёстко вжимает пальцы в его кожу, стараясь не кончить только от его вида, только от осознания его присутствия. Вслепую надавливает ему на повлажневшую головку большим пальцем и одновременно проталкивает кончик языка между мягких Мишиных губ, следя за подрагивающими ресницами. Дженсен внутри него, Дженсен на его члене, Дженсен трахает его рот. Миша должен чувствовать его повсюду. Миша, определённо чувствуя его повсюду, одобрительно стонет и полностью принимает то, что ему дают: влажно посасывает его язык и слегка покачивает бёдрами вперёд-назад, мягкими толчками вгоняя свой член в тёплую ладонь. Это всегда слаженно и работает на отлично. Он сразу и нежный, и грубый, и из-за его тихого поскуливания, переходящего в утробный хрип, всё сразу и слишком эротично, и одновременно до вульгарности пошло. В какой-то момент это уже слишком похоже на то, как Дженесен хотел бы провести всю оставшуюся жизнь, и он перехватывает его под задницу обеими руками, глядя вниз. Мнёт, сильно растягивает ягодицы в стороны и прикусывает нижнюю губу ‒ собственный член выходит из ануса почти полностью и плавным скольжением снова горячо входит внутрь. Ещё раз. Ещё... Миша на нём прикрывает веки, откидывая голову глубоко назад. - Дженсен... ммм... - Может, я хочу, чтобы нас увидели. Хочу, - глухо бормочет Дженсен, и как-то плевать на то, что вырывается из его рта, потому что, господи боже, они не делали этого чёртову тысячу лет, а от Миши как пахло тем запахом, так пахнет и сейчас. - Чтобы все узнали, как ты хочешь меня? - распахивает синие глаза. - Хочешь, чтобы видели, как ты не можешь утерпеть и трахаешься в машине, как какой-то подросток? Чтобы... каждый знал, что Дженсен Эклз кончает от того, что на нём мужик? - Да заткнись же ты... - смешок без его ведома превращается в протяжный стон. Затевать с Мишей такие игры глупо: он всегда побеждает. Дженсен теперь разрывается между тем, чтобы спустить от того, как хорошо, или от того, что шепчет Миша. Прижимает, возвращая обратно к себе и впиваясь в этот болтливый рот, как раз выдыхающий очередной бред вроде «Отыметь бы тебя кверху задницей у всех на виду». Прижимает и вдалбливается так, что чувствует, как руки уже начинают неметь, а они оба вот-вот потеряют сознание от жары. Он совсем не уверен, что Миша сможет завтра ходить, но того это, видимо, волнует мало, потому что он точно в ответ на мысль приподнимается, почти выпуская из себя до конца, и резко садится с громким стоном. - Ну что ты делаешь!.. - возмущённо рычит, тем не менее позволяя Мише делать сейчас всё, что он хочет. - Боже... Мишин член трётся о их прижатые животы. Громкий звук шлепков ягодиц о бедра и смешанный запах их тел заполняют салон автомобиля. Мучительные всхлипывания-стоны от каждого соприкосновения кожей не дают сосредоточиться на понимании собственных чувств, сливая вместе их тела и ощущения. - Я... - Дженсен судорожно гладит его гладкие ноги от коленей к паху, касается выбритого лобка и, не выдерживая, зажмуривается, обхватив под лопатками и вдавив в себя предельно близко, - я... - тут надо бы заставить себя добавить «Скучал», но его хватает только на сбитый выдох и широко открытый рот, прижимающийся к обнажённой груди. Мишино «Я тоже» опускается с мокрым поцелуем на висок, бросая тень на всё другое, происходящее в мире, и заставляет живот поджаться в сладкой судороге. Дженсен, откинув голову, слизывает выступивший пот над верхней губой. На животе липко от спермы. - Привет, - шёпотом произносит Миша в шею. - Ага, - и непонятно, что тяжелее - Миша или эта навалившаяся тишина. - Как-то амм... Нечаянно вышло... Не надо нам было, наверное... - Ну, ты же знаешь... Если о нас снимут фильм, он будет так называться, - Дженсен криво усмехается. Миша, перед тем как перелезть на своё сиденье, задерживает взгляд чуть дольше нужного и медленнее нужного кивает. *** Дженсен, слушая, как льётся в бак бензин, разминает уставшие ноги, переступая на месте. Ветра практически нет, совсем глубокая ночь и здесь невозможно тихо. Если сделать шаг в сторону, на всю округу станет слышно, как под подошвой затрещит сухая после августа трава. Если выглянуть за колонку, видно через стекло, как Миша неторопливо ходит между рядов небольшого магазинчика, набивая корзину ненужной всячиной. Ещё по-летнему душно; возвращает пистолет на место и приваливается спиной к автомобилю. Металл приятно холодит через тонкую ткань футболки. Старается не зацикливаться, что внутри всё скручивает от короткого отсутствия, и вместо этого запрокидывает голову, рассматривая звёзды ‒ миллионы белых огоньков на необъятной черноте. Миши долго нет, и он засовывает руки в карманы джинсов и приподнимает бровь, наблюдая, как тот смеётся над чем-то с продавцом, но, как будто почувствовав на себе взгляд, тут же машет рукой в сторону автомобиля. Незнакомый мужчина похлопывает его по плечу на прощание и много раз кивает в ответ на его слова с самым что ни на есть восторженным видом. - Что такое? Не можешь и минуты прожить, чтобы не изменить чью-нибудь жизнь? - закатывая глаза, интересуется Дженсен. - Что ты ему наболтал? - Я всего лишь флиртовал, - пожимает плечами Миша, подходя. Кладёт на заднее сиденье два пакета, набитых какими-то дурацкими яркими упаковками, а с третьим обходит машину. - Поможешь?.. Дженсен медлит. Потом, как будто нехотя, отталкивается лопатками, чтобы намеренно неспешно открыть багажник, и прижимается щекой к вытянутой руке, прищуриваясь. Миша, аккуратно опустив крафтовый пакет на дно, поднимает взгляд. - Закончил? - Да, спасибо, - невинно улыбается, когда крышка багажника резко захлопывается. - Эти трупы... Сам понимаешь... - Конечно, столько хлопот, - не спорит Дженсен. Оказывается вплотную и, разворачивая к себе за талию, прижимает его собой. - Пусть видит и завидует, - выпячивает губы, отвечая на вопросительный взгляд и заставляя почти лечь спиной на машину. - Боже. Ты разобьешь мужику сердце, - наигранно ужасается Миша и запрокидывает подбородок, позволяя поцеловать свою шею. - ...совсем один, в этой глуши, на этой одинокой заправке. - Вдруг он тебя узнал, - закидывает его правую ногу себе на поясницу и влажно прикасается губами пониже уха. Кожа там такая нежная, что в груди непрошено ноет, возвращая к мыслям о том, сколько ночей он не мог уснуть, думая, как хорошо трогать это тело. - Думаешь?.. - Скачает сейчас твои фотографии из Интернета, прикроет магазинчик и уединится с ними, - Дженсен вдыхает запах его кожи, и он смешивается с запахом бензина, - а бедные путешественники из-за тебя не смогут добыть себе топливо. Так и будут тут умирать от голода, пока их до смерти не покусают змеи, - поднимает голову. - Эмм... Здесь водятся змеи? - Здесь точно водятся придурки, - смеётся Миша и обвивает руками за шею. - На самом деле, я-то ему рассказывал о тебе... - «Посмотри, с кем будешь иметь дело, если станешь ко мне приставать»? - уточняет Дженсен, вдавливая пахом сильнее. - Или «Посмотри, кто меня совсем недавно оттрахал, какие у тебя шансы»? Под светом прожектора в синих глазах блики ярче звёзд. Этих звёзд, может, уже и нет, а Миша сейчас здесь. - Нет. Что за бред? Я сказал, что ты жуткий насильник и похитил меня, - облизывается и щурится, нажимая замком из ладоней на затылок, - сказал, чтобы он позвонил в полицию, как только отъедем. Сказал, что я в плену. - Что же ты сейчас не вырываешься?.. - Ну, знаешь ли, охренительно много причин! - выразительно округляет глаза, уже едва сдерживаясь от смеха. - Навскидку... Ну, здесь, например, слишком безлюдно, а у меня стокгольмский синдром. - Ладно, - Дженсен смеётся, помогает встать на ноги, и они садятся в машину, каждый мысленно досадуя, что прикосновения заканчиваются. *** - Я посплю?.. - Я тебе уже надоел? - небрежно спрашивает Дженсен, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Он выглядит как человек, не допускающий мысли, что такое недоразумение вообще может с ним произойти, а ещё он как никто умеет задавать абсолютно любые, даже самые волнующие его вопросы с полным равнодушием. - Ты что! Да я бы вечно наслаждался тем, как ты не поддерживаешь разговор и пялишься вперёд, но... Дело в том... - смешно стискивает кулаки и жмурится, - ты так крепко сжимаешь руль, что я просто в бешенстве от ревности! Долго не вынесу. - Звучит правдоподобно. - Я не выспался, а завтра целый день в пути... - признаётся Миша, и Дженсен боковым зрением отмечает, как он провожает взглядом знак у дороги и одёргивает футболку. Движения вялые, а мешки у него под глазами ещё заметнее обычного. - Спи, - кивок. - Обещаю не съезжать с обрывов, - ухмылка. - Кто тебя знает... - с громким зевком тянет в ответ. - Колыбельную споёшь? - Обалдел? Обойдешься. Я и так за рулем. - Мудак, - снова зевает и, поёрзав с минуту, не спрашивая разрешения, открывает бардачок. Придирчиво перебрав с десяток аккуратно уложенных дисков, останавливается на том, где на чистой коробке аккуратно от руки: «Том Уэйтс». - Пусть тихо, - скрещивает руки на груди, укладывается щекой на сиденье лицом к Дженсену и закрывает глаза. Тот сосредоточен на дороге и делает вид, что не замечает, как Миша аккуратно улыбается краем рта, когда он начинает тихонько подпевать. *** Аризона ‒ красно-рыжая пустыня с дикими скалами, красивыми каньонами и населением чуть больше шести миллионов человек, двадцать тысяч из которых говорят на индейских языках и не слишком будут рады встречи с вами. Но Дженсен не будет помнить о ней так. Дженсен даже через много лет будет вспоминать, как здесь солнце невыносимо слепило глаза, когда они пересекли границу с Нью Мехико. Как тогда громко урчало в животе, и Миша кормил его с рук мармеладными мишками, специально поглубже проталкивая пальцы за щеку, чтобы с тихим смехом слушать неразборчивые угрозы сделать ему минет, и от него только и слышно было... - Нет, Дженсен. Ещё поворот. Нет, Дженсен. Ещё поворот. Потерпи, нет, наверное, ещё поворот. Ещё. Потерпи ты. Теперь поворот. Ещё... Так, теперь ещё. - И?! - Ну, значит, ещё поворот. Амм... давай теперь туда. Хватит кусать мои пальцы, боже. Ещё... О! Вот, вот она! Дорога стала уже, а после поворота асфальт и вовсе резко кончился, и машина неаккуратно тащится по гравию. Они подъезжают к какой-то забегаловке, и, честное слово, Дженсен не имеет ни малейшего понятия, чем она отличается от других таких же и ради чего вообще стоило съезжать в пригород. Но, конечно, у Миши так горят глаза, что ничего и не остается, кроме как демонстративно провести ладонью по лицу и послушно припарковаться. Невзрачная одноэтажка: старомодная вывеска «Открыто» и большие окна, на которых никто почему-то до сих пор не догадался написать: «Помой меня». - Нам нужна помощь! - ловец снов играет мелодию ветра этого штата над их головами. - Что случилось? - Накормите этого парня, пока он не сожрал меня заживо? - Миша делает большие глаза и умоляюще складывает ладони вместе, обращаясь к подскочившей к ним блондинке. - Конечно, - на женщине фирменный фартук ‒ она с облегчением смеётся в ответ, а затем обводит рукой помещение, подмигивая. - Лучше бы, конечно, забронировали заранее... Но, если всё-таки отыщете местечко, присаживайтесь. Дженсен, привалившийся рядом к стойке, с сомнением оглядывается: в кафе нет никого. - Думаю, справимся, - хмыкает он и бросает укоризненный взгляд на Мишу, прежде чем кивнуть на второй столик у окна и пойти умыться в уборную. Несмотря на утро, официантка обслуживает их с искренней улыбкой. Дженсен не то чтобы разделяет её энтузиазм, но после ночи пути чашка горячего кофе и обещание приготовить еду как можно скорее кого угодно вынудят перестать искать себе жертв для убийства. Тем более когда к эспрессо подают нежное поглаживание по щеке от синеглазого красавца. - Я же говорил, тебе понравится... - Мишины пальцы опускаются по линии челюсти и ласково чешут его наметившуюся щетину под подбородком. - Я всё ещё голодный, - шутливо огрызается Дженсен, изворачиваясь, чтобы укусить. - А я?.. - глаза в глаза; пальцы замирают на кадыке. - Что, ты правда хочешь знать? - он немного пододвигается вперёд и, глядя исподлобья, бесстыже медленно проходится языком по своим пухлым губам. На стекле наполовину отклеившиеся надписи из оракала, и солнце высвечивает его лицо частями. Тёмно-русые волосы выгорели за лето ‒ теперь на макушке кажутся совсем светлыми. Будто пшеница. Миша наклоняет голову к плечу и мягко надавливает подушечкой большого пальца ему на нижнюю губу: «Да». - Ты выглядишь... - Дженсен приоткрывает рот под давлением, отвечая хриплым выдохом: - Очень-очень вкусным. Миша довольно хихикает, но руку всё-таки незаметно убирает под стол. Мало ли. Кофе крепкий; негромко радио ‒ скучное интервью с каким-то малоизвестным уличным художником, и ведущий в тщетных попытках старается смешно пошутить. Дженсен, закинув руку на спинку кожаного диванчика, наблюдает за тем, как Миша вертит головой, с любопытством рассматривая стандартную обстановку. В ожидании заказа они расслабленно, вполголоса обсуждают малозначащие темы вроде недавно вышедших в прокат фильмов и выборов, хотя Дженсен, невольно отмечая, как от любого движения сильно натягиваются рукава розовой футболки на бицепсах, если честно, лучше бы обсудил, в какой позе Мише больше всего нравится с ним кончать. У ведущего тем временем ничего не выходит, и он объявляет рекламу. - Во сколько приедем? - К полуночи доберёмся, - подсчитывает Дженсен, лениво потягиваясь; щурится от солнечных лучей, но это приятно. - Ну, это если перед ЛА не будет пробок... Сегодня какой день недели? - Боже, ты не знаешь, какой день недели? - Нет, - отвечает, скривившись, потому что то, какой Миша сейчас заспанный и улыбчивый, заставляет не знать, какая из его ног левая и правая, а он тут про день недели. Миша складывает локти на столешницу и ложится подбородком на сомкнутые ладони: - Ну так угадай. О, он может с первой попытки угадать, какой. День недели, когда удивительно от осознания, что рядом человек, с которым знаком как будто тысячу лет, и можно не притворяться ни секунды, и одновременно как будто только что с первого взгляда влюбился, и у тебя позорно потеют ладони от одного его взгляда. День недели, когда ты настолько счастлив, что как будто меняется и сразу всё, и ничего. Он не сдерживает себя в порывах не начать трясти Мишу за плечи и орать ему в лицо, как хорошо быть больше не одиноким. Ему не приходится сжимать зубы, чтобы не броситься на шею с умоляющим шепотом, чтобы больше никогда-никогда не оставлял без себя. Дженсен прикрывает глаза, делает небольшой глоток и спокойно улыбается в чашку. Ему просто хочется, чтобы это всё продлилось как можно дольше. - Миша-задолбал-шутитьльник? - Почти, - они соприкасаются коленями под столом, и это весомый повод вести себя по-дурацки. - Дженсен-сам-поехал-сам-ноетельник. - Надо же, - притворно удивляется Дженсен. - Но люди почему-то называют это понедельником, - доверительно делится Миша, понизив голос. - Какие, блять, странные эти люди, да, Миш? - даже не пытается убрать с лица эту расплывающуюся глупую улыбку, потому что напротив точь-в-точь такая же. - И не говори. Громко хлопает дверь, и они, сами не замечая, как по команде выпрямляются и меняют положение ног: Дженсен широко раздвигает ‒ Миша закидывает одну на другую. - Лучшие стейки на всем юге! - с гордостью объявляет официантка. - Боже, благослови Америку, - Дженсен даже приподнимается и помогает ей расставить тарелки. - Ведёшь себя как Дин, - веселится Миша, но тот только отмахивается: не утруждает себя ответным «Потому что рядом Кас», тут же принимаясь за еду и не обращая внимания на то, о чём официантка говорит дальше. В отличие от него, Миша не только поддерживает беседу, но и задаёт миллион вопросов. Выспрашивает подробности и об этом кафе, и жизни в Аризоне так, что Дженсену минут через десять начинает казаться, будто тот собирается если и не переехать, то точно писать путеводитель по этим местам. - Ты слышал, их метеорит весил триста тысяч тонн, - говорит Миша, как только она отходит. - Триста тысяч тонн. Как восемь тысяч атомных бомб, сброшенных на Хиросиму. И ни одной жертвы. Как интересно. - Удивительно, как интересно, - с непроницаемым лицом кивает Дженсен, и Миша, рассмеявшись, пихает его в плечо. - У вас знакомые лица, - официантка подходит подлить ещё кофе и хмурится, уперев свободную руку на талии. - Актёры? - Ага. Этим никого не удивишь: 66-ая недалеко и здесь, как и в любом придорожном кафе таких времён, по стенам с десяток старых фотографий голливудских звёзд, и она только кивает. - А что играете? - Ну, я бы не стал называть это так, - Миша подпирает щёку кулаком и плавно очерчивает свободной рукой одному ему понятную линию в воздухе. - Если честно, не вижу причин что-то выдумывать и предпочитаю не играть, а проживать. Мои роли ‒ это всегда... драматические роли, максимально приближенные к действительности. Понимаете? - он глубоко вздыхает, прижимает горячую чашку к подбородку и задумчиво смотрит в окно. - Выдумки, фантазии... Зачем? Всё это ни к чему. Опыт ‒ вот что работает. Гораздо важнее показывать проблемы, которые я сам как человек уж точно переживал и с которыми сталкивается каждый из нас буквально каждый день. Это единственно правильно. В этом есть смысл... Поэтому я выбираю роли ангелов или маньяков-насильников. А он ‒ порноактёр. - Понятно... - она медленно кивает и смотрит на Дженсена. - Это он так шутит, - спокойно поясняет тот. - Ааа... - она растерянно переводит взгляд обратно на Мишу, и Миша, промакивая рот салфеткой, украдкой отрицательно мотает головой. Она улыбается. - А куда направляетесь? Вегас? - Да, в Вегас. Он все деньги просаживает в казино. Это зависимость. - Нет, мы не едем просаживать деньги в казино, - спасает её Дженсен, не обращая внимания на разочарованный стон Миши и отправляя в рот кусочек десерта. - Ладно, - она со смехом машет на них рукой. - Удачной поездки и счастливого медового месяца. Вы очень красивая пара. - Что? Нет, мы... - Дженсен проглатывает, не успев прожевать. - ...уже женаты! - она, наклоняясь забрать меню, вдруг замечает кольца и звонко смеётся. - Извините! - Я не... Мы не... Не вместе, если об этом... - Что?... - её брови в изумлении приподнимаются. - Ох... Не может быть. Опять шутите? Нет, правда? Как это... Извините ещё раз, но просто ведь... Потому что... - Потому что он смотрит на меня как влюблённая девчонка, да? - шёпотом помогает Миша, пытаясь не расхохотаться под взглядом Дженсена. - Нет, ну что Вы... - официантка прикрывает лицо меню и многозначительно кивает Мише. *** Разрешённые в этом штате семьдесят пять миль в час с Мишей рядом превращаются в девяносто пять, а из-за полуденной жары кондиционер работает почти в полную мощность. Дикие марсианские пейзажи сменяются один за одним, не задерживаясь в памяти, смешиваясь в сознании, и в дороге остаётся только две вещи неизменных: небо здесь кажется совсем необъятным, а попутчик... Попутчик ёрзает на сиденье. Дженсен с молчаливым осуждением посматривает, как он то невпопад Уэйтсу барабанит ладонями по коленям, то до хруста потягивается, нарочно задевая его по лицу рукой, или вообще зачем-то наклоняется вперёд, оголяя тем самым поясницу. Заманчивую, между прочим, поясницу, ‒ Дженсен выравнивает руль. В конце концов Миша разувается и с очень довольным выражением лица закидывает свои ноги на приборную панель. - Что? - смеётся, заметив жест Дженсена: тот вскидывает руку и обалдело приоткрывает рот. - Что? - Это моя машина. - И? - Такое прощают только красивым девятнадцатилетним девчонкам, ты в курсе? - А ты на старости лет перешёл на второкурсниц? Ладно, - соглашается на удивление легко, но, конечно, только, чтобы, опустив свои босые ступни ему на колени, кокетливо повысить голос: - Но, знаешь, мне никто и не даёт даже тридцать пять. - Кто бы вот сомневался. - А как мне пойдет такая, знаешь, юбочка в клетку... - нажимает пальцами ног на его пах и преувеличенно эротично выгибается, закладывая руки за голову. - Тебя высадить? - ...а если поможешь с конспектами или после экзамена сводишь в хороший ресторан, может, разрешу проводить до дома и даже посмотреть, какие на мне чулочки. Дженсен закатывает глаза, но тем не менее обхватывает ладонью его пятку и легонько-легонько щекочет кончиками пальцев. - Ты такой... - произносит Миша, широко улыбаясь, и вдруг садится прямо, становясь неожиданно серьезным. - Настоящий джентльмен. - И что это должно значить? - хмурится. - Вот этот мужик, - стучит пальцем по экрану, - говорил, что джентльмен ‒ это человек, который умеет играть на аккордеоне, но никогда не делает этого. - Хм. - О чём ты только думал? - Ммм? - Дженсен бросает быстрый взгляд в зеркало, идя на обгон. - Тогда... - с нажимом и очень внимательно вглядываясь в его лицо. - До сих пор не верю, что я поцеловал тебя. - Ой, да будто это самая смелая из твоих выходок. - Так и есть. Ай, блять, щекотно!.. Да правда! Придурок. Ах, помню, ты сидел тогда такой красивый и весь охренительно неприступный. Пф, ну как всегда. Вокруг все наши, а ты такой... - Миша делает паузу, морща нос и почему-то смущённо улыбаясь. - Черт, да как будто не с ними. И тебе как будто плевать, что не с ними, - он отклоняется, упираясь затылком в стекло позади, и прикрывает глаза. - ...и руки. - Руки?.. - Дженсен косится на него. - Да. Руки. Ночь уже... На столе свинарник, Мэтт рассказывает какую-то ересь, музыка гремит, я смеюсь, да все смеются ‒ и ты: смотришь в сторону, и твои пальцы так очень медленно обводят стакан по краю. Ужасно медленно, по кругу, бессознательно... Ты вообще следишь за своими руками? Они у тебя живут своей жизнью. То микрофону надрачивают, то ещё что, - фыркает и тут же ойкает, потому что Дженсен сильно сжимает его ступню; с минуту молчит. - У меня в животе так тепло стало. Всё как будто на второй план отошло. Серьёзно. Только твои руки. До этого с тобой просто весело было. Ну, я понимал, что ты на большее никогда и не пойдешь, и как-то и ладно, а тут... Мне всерьёз показалось, что я рехнусь, если никогда не увижу, как ты этими руками сжимаешь простынь подо мной и потом, впервые кончив из-за меня, так дико краснеешь от стыда и прячешь в них лицо... Не знаю... Я просто... Словил себя на том, что сижу и завидую кретинскому стакану, и так, блять, разозлился на тебя, - смех. - Сижу там и думаю: «Какой же он красивый, боже мой, какой же он красивый», и всё надеюсь, что ты свалишь спать. Но, конечно, все разошлись, а ты, ублюдок, сидишь. И я понимаю, что мне самому надо уйти. Надо тоже пойти спать, надо не наделать глупостей, но ты... Эти твои руки... И я сел рядом. Кровь в висках грохочет. Тудух-тудух. Член стоит, колени дрожат, как будто мне лет пятнадцать, честное слово. Ладони вспотели, как будто у меня Джаред вместо рук, в голове ну ни одной мысли кроме тебя, а ты так повернулся ко мне и смотришь... Помнишь? И я, я просто взял и поцеловал тебя, - открывает глаза и отводит взгляд, как будто действительно возвращается в тот момент, продолжая намного тише. - Самое глупое, что я знал, понимаешь, знал в тот момент, что не смогу даже в шутку перевести. Я понимал, что мне пиздец. Такой бесповоротный пиздец. Да я сам себе готов был открытку с надписью «А оно того стоило?» отправить, но... - смотрит, как сейчас губы Дженсена, дрогнув, растягиваются от его слов в едва заметную улыбку, - оно того действительно стоило... Но, честное слово, я на двести процентов был уверен, что ты нахрен убьешь меня. - Серьёзно?.. - тихо спрашивает Дженсен, и, не выдержав, довольно смеется. - Нет, конечно, - смешок и прищуренный взгляд, когда тот резко меняется в лице. - Было скучно, и я просто подумал: «Поцелую, ну ладно уж. С ним по крайней мере не нужно будет морочиться по поводу подарков на годовщины ‒ этому всегда можно подарить словарь», потому что ты на словах всегда выёбывался, но так смотрел... - закатывает глаза. - Буквально же умоля-я-ял, чтобы я тебя трахнул. - Боже. Знаешь, что? Иди нахуй. - Да ладно тебе, весело было. *** - Уважаемые пассажиры, разглядывайте, пожалуйста, достопримечательности, а не меня, - нараспев произносит Миша, когда они меняются, чтобы Дженсен отдохнул. - Ой, да следи ты за дорогой, - морщится тот и, сдвинув сиденье снова в обычное положение, вытягивает ноги. - Я серьёзно. Тут ведь повсюду все эти... Ну, всякие... - Отличные познания, Миш. - «Самый большой пончик в мире», «Самый большой памятник козлу в мире», «Самый большой что-нибудь где-нибудь»... - Ну и что? - как можно более равнодушно пожимает плечами. - Самый большой кретин ведь вот, прямо у меня в машине. - Мог хоть пошутить про член, - фыркает Миша и сам, наклоняясь вперед над рулем, поглядывает по сторонам. Дома вдруг кончаются, хлынувшей волной открывая перед ними освещённое оранжевым солнцем бескрайнее пространство, где горизонт ‒ единственная зацепка, доказывающая, что они еще на Земле. - У меня отличная идея! - заявляет Дженсен, с энтузиазмом хлопая ладонями себя по бёдрам. - Может, будешь следить за дорогой? - щурится. - Да не разобью я твою выпендрёжную тачку, - говорит и тут же со смехом специально выкручивает руль, виляя. - Видишь, всё под контролем! - Миш... - Боишься? - Нет. Любой бы сказал так, вот только он отклоняется и, спокойно разглядывая, как Миша, подначивая, в ответ дурашливо высовывает язык, почти без удивления понимает, что не врёт. Если это ‒ всё, он хочет быть рядом с ним. - Просто едь хотя бы быстрее, чтоб уж наверняка, - добавляет эту банальность негромко, потому что Миша поразительно подходит не только на роль ангела, но и на роль человека, рядом с которым на полной скорости высовываешься в окно до пояса, даже не думая, что можешь упасть. Закрываешь глаза, чувствуя музыку и на зубах песчинки, потому что рот открыт и ты смеёшься, смеёшься, смеёшься и ничего не можешь с этим поделать. - Дженсен, ты чего? Ты слишком напряжён, расслабься. Поспи ещё, а? - кладет ладонь ему на ногу и похлопывает, бросая заботливый взгляд. - Ты поспал-то всего часа три. - Поспишь тут с тобой... - тянет Дженсен и уже в открытую улыбается, когда тот возвращает руку на руль и, снова дразнясь, высовывает свой непомерно огромный язык. Окно с водительской стороны приоткрыто, и ветер, впуская шум дороги, треплет тёмные волосы на макушке. У Миши идеальный профиль. Дженсен, покачав головой, отворачивается к своему окну, честно намереваясь наслаждаться пейзажем, но уже через две минуты под смешок Миши полностью разворачивается к нему: отстегнув ремень, облокачивается на сиденье и с ребячливым выражением лица прижимает ладонь к своей щеке. Какого чёрта, всё равно ведь уже спалился. - Ми-и-ш? - прищур. - Чего тебе? - ворчание. - А почему ты в шортах? - А почему ты такая задница? - А почему у тебя такая задница в этих шортах? - Без них ещё лучше. - Да? - Проверишь? - Ну... - Дженсен, усмехнувшись, протягивает руку вперед и скользит ладонью по его колену. - Эй-эй-эй, ты что делаешь?! - Миша резко отводит ноги влево, от возмущения хватая ртом воздух. - Сам же сказал следить за дорогой! - Вот и следи, - пододвинувшись поближе, закатывает ткань выше к паху и, тепло выдохнув на шею, легонько надавливает ему на внутреннюю сторону бедра. - Дженсен! - Следи. За грёбанной. Дорогой. - Да чтоб тебя... Дженсен ныряет ему под руку и, деловито приподняв край футболки, прижимается губами к загорелому животу. Миша шумно вдыхает и на пару секунд закрывает глаза. Дженсен стягивает его шорты сразу вместе с нижним бельем, высвобождая член, и снисходительно ухмыляется, поднимая насмешливый взгляд: - Так и что ты там нёс насчет того, что это я, видите ли, напряжен? - Отъебись, - благодушно бросает вниз Миша, тут же срываясь на тихий стон ‒ едва ощутимое прикосновение к уздечке кончиком языка, и у него глубокие морщинки в уголках зелёных глаз: ему нравится, как напряжённый член становится совсем твёрдым из-за него. Да ему вообще нравится. Последующие ласки ещё более неоправданные ни для какого суда: целомудренно целует сомкнутыми губами вдоль всей длины и замирает, без смущения втягивая носом тяжелый аромат. Отличается от запаха остального тела, и он прикрывает веки, прежде чем чуть приоткрыть рот и аккуратно взять головку. Как будто на пробу, только на пару секунд погладив горячим дыханием, и снова выпускает, теперь нежно-нежно обводя языком набухшую венку. Член дёргается, и Дженсен, заулыбавшись, трётся щекой о него. - Да ты прикалываешься... - раздосадованно тянет Миша и хлопает по рулю. Дженсен же только тихо хмыкает, когда крепкие бёдра перед лицом ‒ то ли в нетерпении, то ли в неуклюжей попытке оттолкнуть ‒ приподнимаются, и, смочив свои пальцы слюной, дотрагивается мокрыми подушечками до покрасневшей головки. Играется, немного сдавливает. Из щёлочки появляется капелька смазки, и он, подтянувшись на руках, очень мягко, невозможно медленно слизывает её. Посасывает самую верхушку ‒ она мягкая, упругая и приятно ощущается на языке. Под мошонкой сладко тянет; ноющее, почти болезненное удовольствие от этого давления грубой джинсовой ткани на пах ‒ ёрзает, чтобы свой член сместился из левой штанины и выровнялся по ширинке, и вдавливает бёдрами в кресло сильнее, облизывая Мишу. Миша действительно вкусный: немного горький и терпкий с какой-то неразличимой примесью муската. Не помогает руками ‒ член торчком, и, когда расслабляет губы, тяжело шлёпается о поджатый живот, пачкая Мише футболку. Дженсен облизывается. Отстраняется и откровенно любуется тому, что наделал: мужчина полностью одет, за рулем, и только его твёрдый как камень член, весь перемазанный слюной и смазкой, жаждущий прикосновений, вульгарно выставлен на обозрение. - Горячий, - одобрительный шёпот, - я скучал, - дразнится, конечно, и знает, что каждое такое слово патокой обволакивает не хуже языка, и голос специально с хрипотцой, как будто в обещание взять так, чтобы в горле саднило и голос совсем сел. Обводит кончиком языка под головкой и чуть сильнее раскрывает губы; влажная головка утыкается в нёбо, и уже очень хочется вобрать в себя целиком, насадиться горлом, чтобы почувствовать самому и чтобы Миша стонал, грязно ругался, запускал руку в волосы, но... Но есть определённая доля своего удовольствия в контроле над Мишиным удовольствием, в том, как он, со всеми непослушный, с ним меняется... Пропускает дальше в рот, но ничего не делает. Только аккуратно поворачивает голову вбок, чтобы внутри член, пошло оттянув кожу, упёрся в щёку, и, прищурившись, смотрит на Мишу. Тот всё это время лишь прижимает запястье к подбородку, стараясь не биться лбом о руль: не ему жаловаться, ведь за то время, пока Дженсен решал, что в том, чтобы взять в рот чужой член, нет ничего ущемляющего его достоинство, можно было доехать не только до Лос-Анджелеса. Можно было ползком совершить кругосветку, попутно научив всех животных разговаривать, а людей ‒ жить в мире. - Дже-е-ен... - Миша, встряхнув кистью с оставшимся от зубов следом, нерешительно кладёт ладонь ему на шею и надавливает большим пальцем на позвонок. Кто же знал, что тому так понравится, и придётся еще и терпеть обиды, когда спускал за пару минут, не давая насладиться измывательствами над собой. «Думай о чем-нибудь другом», - пожал плечами как-то Дженсен. «Отличный, блять, совет, только ты, видимо, никогда не смотрел на себя в зеркало», - подумал тогда Миша. - Джен, всё, хватит... Отвали, - возвращает руку на руль и, неслабо дёрнув ногой, пытается сосредоточиться на том, что веселье ‒ весельем, но он всё-таки сегодня не планировал сделать их жертвами автокатастрофы. Получается охренеть как плохо, потому что жертвой Дженсена он уже, видимо, стал, и, как ему сейчас кажется, тот мог бы здорово подрабатывать в камерах пыток похлеще Дина: снова отпускает, давая прочувствовать всю несостоятельность прохлады воздуха на мокром члене без него, и снова мучительнейше мягко обхватывает своими мягкими губами... И ведь наверняка же они уже распухли от ласки и покраснели сильнее обычного, что кажутся накрашенными помадой. Сто процентов же он сам весь раскраснелся оттого, как его тащит чувствовать член во рту в сопровождении сбившегося дыхания. Двести процентов и чью-нибудь руку на отсечение, что он там просто охренительно гордится своей восхитительной выходке и невыносимейше нагло кайфует сам от себя. Миша сжимает пальцы на руле: нестерпимо хочется посмотреть, как всё это, мать его, выглядит. - Эй, а мне нельзя припарковаться? - как можно более беззаботным тоном. И вот вроде же точно заранее знает, но нахальное «Неа» в ответ, неразборчиво сказанное с его членом во рту, всё равно застаёт врасплох. Мало того ‒ заставляет возбудиться в тысячу раз сильнее и разочарованно застонать прямо во весь голос к удовольствию мучителя. Мучитель, жмурясь, теперь склоняется и берёт глубже, позволяя скользнуть в самое горло, но тут же выгибает шею, снова выпуская. Просовывает пальцы ему под бельё и приподнимает яички, аккуратно стискивая их в ладони и не слушая Мишины страдальческие стоны «Я тебя испортил». Неудобно; подмяв под себя ногу, укладывается щекой на Мишино бедро и с садистским усердием девственницы, впервые раздевшей мужчину, невесомо водит двумя пальцами по влажному члену вверх-вниз. - О боже, - доносится сверху, а рука снова возвращается ему на голову, только теперь уже нагло прижимая его лицо к паху, - Дженсен, там пост! Если остановят, скажу, что ты слишком медленно делаешь минет. Пусть выпишут тебе штраф. - Иди нахрен, - смеется, дёргает плечом, чтобы сбросить с себя ладонь, но по крайней мере снова тянет в рот, хотя и продолжая в том же мучительном темпе: без темпа. Миша качает головой. Миша бы первый от души посмеялся, но раздражённый взгляд на беззвучно ругающегося водителя обгоняющего их пикапа и беглый вниз ‒ идеально красивый Дженсен между его ног с подрагивающими ресницами, обхватив его член мокрыми губами... У него горячее тесное горло, в которое надо безжалостно вбиваться, его, по-хорошему, надо крепко держать обеими руками за затылок и входить, чувствуя миллиметр за миллиметром, как он давится, его, такого самодовольного, надо бы хорошенько заляпать спермой и похлопать по щеке: «Отличная работа», но... Это же Дженсен. - Дженсен, блять... - почти нечаянно подается бёдрами вперёд, вжимая педаль газа и вгоняя член глубже во влажную тесноту. И... чувствует, как этот бесстыжий рот на нём ещё и кривится в улыбке. - Весело тебе, да? - отводит за волосы. Дженсен краснеет и не отвечает. Конечно, ему весело. - Дженсен, ублюдок, ну не надо... - потому что рука снова на руле, а губы ‒ на члене. - Ладно, ты прав, это действительно небезопасно, - неожиданно мирно соглашается тот, отстранившись с особо пошлым причмокиванием. Он усаживается на свое место и с видом крайне одухотворенной заинтересованности смотрит перед собой на дорогу. Чуть хмурится и, приподняв подбородок, переключает на следующую песню. Затем ещё на одну вперёд. Потом, будто что-то припомнив, не глядя, левой рукой небрежно поправляет Мишины шорты ‒ они с глупым «шлёп» хлопают по животу резинкой. - Ты... Охренел?! Давай уже, - Миша, одной рукой удерживая руль, рывком стягивает шорты обратно вниз и с силой нажимает на затылок Дженсену ‒ тот, давясь от смеха, почти с размаху заглатывает. Теперь насаживается ртом быстро, втягивая щеки и с темпом, который, очевидно, хочет Миша, матерясь и бесцеремонно надавливая на голову. Мокро, с громким, на зависть всем порноактёрам, чмоканьем почти выпуская до самого конца и обратно ‒ глубоко, пока мышцы горла не сокращаются, сдавливая член. - Хватит трахать сиденье, дай мне кончить! - возмущается Миша, и, снова перехватывая руль левой рукой, сильно наклоняется вправо и хлёстко ударяет его по бедру. Дженсен, сжавшись, пристыженно перестает тереться своим пахом и, стараясь не смеяться, сосредотачивает всё своё внимание на том, чтобы ритмично двигать головой. Смотрит то и дело наверх, и глаза уже совершенно затуманенные, взгляд из-под ресниц, подбородок блестит, рот опухший, растраханный. - Вот же топ-модель недоделанная, - раздраженно бросает Миша, пытаясь вложить в слова как можно больше насмешки, но это не срабатывает: Дженсен поднимает задницу, просто устраиваясь на колене поудобнее, но у него всё получается так, будто он красуется, будто его сейчас снимают, и поэтому фраза перетекает в стон. Рычащий, низкий, восхищенно-хриплый стон, от звука которого Дженсен прогибается сильнее в спине и сосёт так, будто сам вот-вот кончит. - Я сказал: нет, - жестко цедит он, и Миша кусает губу и вновь вжимает ступню в пол, набирая сброшенную скорость. Дженсен зажимает член в кулак ‒ пальцы мокрые от своей слюны; тяжёлое дыхание, ставшее над ним уже совсем громким, вдруг после его слов обрывается, а бёдра напрягаются, и тогда туго обхватывает губами головку. Принимает толкающуюся в рот сперму, двигая по стволу рукой. - Ну какой пиздец, - приходит к выводу Миша, возвращаясь в состояние, когда получается говорить. Дженсен, заботливо вылизав, одев его и уже усевшись нормально, вытирает мокрый подбородок тыльной стороной ладони. - Ну что, теперь будешь следить за дорогой? - сдвигает брови, и Миша смотрит на него, приоткрыв рот: у Дженсена такой вид, будто он только что провернул самую остроумную вещь на свете. Миша, не удостаивая его ответом, плавно съезжает с дороги, вытаскивает ключ и выходит из машины. - Что же, видимо, это значит «нет», - вслух отвечает себе Дженсен, оставшись в одиночестве. Ему на самом деле слишком лень удивляться, поэтому он только растирает затёкшую шею и рассеянно наблюдает через лобовое стекло, как мужчина там с загадочным прищуром исследователя бродит по равнине и осматривается по сторонам. Через несколько минут он, очевидно, оценив местность по каким-то своим критериям, уперев руки в бока, удовлетворённо кивает. - Пошли, - Мишина голова в окне. - За что?.. - Не «за что», а «зачем», - спокойно поправляет он и хлопает ладонью по крыше. - Давай-давай. Я купил воздушного змея. Нет, Дженсен, и не надо так на меня смотреть и взывать о помощи ‒ никто не поможет, тут людей вообще нет. Это правда: сплошняком пустыня, а машины на этой дороге появляются только раз в десять минут, чтобы без остановок промчаться к Гранд каньону. Здесь только безразмерное небо, пачкающий обувь рыжий плитняк и Миша, выудивший из багажника свою ночную покупку и теперь радостно носящийся с ней в поисках хорошего ветра. Дженсен, вздохнув, останавливается у приглянувшегося кактуса и складывает руки на груди. Он решает всем своим видом демонстрировать, что выгуливает если не своего щенка, то ребенка, и просто молча понаблюдать со стороны, как Миша очень смешно делает вид эксперта, но воздушный змей такой большой, пёстрый и в виде дракона... - Давай сюда, - с размаху шлёпает Мишу по заднице и отбирает добычу, восхищённо разглядывая. - Крутой! - Ну ещё бы. - Так, - командует Дженсен, нахмурившись и оттягивая леер. - Что за девчачьи ленточки? Тебе другое и не продают? Ладно. Бери эту хренотень, разматывай и отходи на двадцать метров. - Это двадцать? - орёт Миша, уже с расстояния махая рукой. Ветер, подхватывая его слова, уносит их далеко в сторону. - А я откуда знаю? Ты, блять, шел и не считал?! - Дженсен сгибается от смеха. - Ладно, держи крепко! - Что?.. - Держи!!! Наверное, всё-таки двадцать, потому что, как только он разжимает руки, дракон легко взмывает в небо. Нарисованная чешуя ярко переливается на свету, а длинные ленты, приделанные к крыльям, выпрямляются по воздуху на манер развевающегося флага. С первого взгляда на земле чересчур аляпистый, в небе превращается в нечто действительно прекрасное, и Дженсен, запрокинув голову, ловит себя на странной мысли, что из-за этого он похож на самого Мишу. Очень красиво, но дракон становится меньше, потому что земному Мише, конечно, мало просто смотреть. Он считает отличной идеей побежать со всей своей дури, перепрыгивая через редкие колючки и крича вполоборота что-то вроде: «Не бойся, дракоша, Дженсен нас не догонит!». - Дженсен и не собирается за вами бегать, - снисходительно замечает Дженсен и спустя несколько секунд бросается следом. Ветер порывисто бьёт в лицо, от каждого приземления ноги ‒ взрывы песка до колена. Миша, несясь впереди витиеватыми зигзагами с вытянутой вверх рукой, постоянно оборачивается, по-дурацки вскрикивает, заливисто хохочет ‒ то ли от счастья, то ли в истерике от ужаса перед преследователем (Дженсену кажется, что второе) ‒ и останавливается только тогда, когда они оба уже буквально задыхаются. - Догнал, - наваливается сзади. - Это ты от меня бегал, - буркает Дженсен, пытаясь отдышаться и накрывая ладонями его руки у себя на груди. - Ну и что. Всё равно догнал, - пожимает плечами и, склонившись, упирается ему в лопатку лбом, чтобы поправить взмокшие волосы. - Ну, охуенно тебе. - А то, - подтверждает Миша, снова вжимаясь всем телом сзади, и Дженсен, сдавшись, улыбается, чувствуя спиной, как чужое сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. От Мишиного тела идет размеренное тепло, которое мурашками спускается по позвоночнику и разливается по грудной клетке приятным спокойствием. Непередаваемо хорошо стоять так. - Смотри, как настоящий... - пожалуй, восторженнее, чем хотелось бы, шепчет Дженсен ‒ их воздушный змей высоко-высоко. - Смотри, как маленький... - в тон ему говорит Миша. - Сам такой, - немного поворачивается к нему, и тот чмокает в нос. - Веснушки, - разглядывает его лицо. - Напомни-ка, почему я не называю тебя Веснушкой? - Потому что не хочешь умереть? - То-о-очно, - тянет Миша и, теснее сжав пальцы, укладывает подбородок ему на плечо. Они некоторое время стоят, практически замерев так, и Дженсен, вместо того, чтобы встряхнуться и разрушить эту романтику, впервые в жизни думает, что эта их маленькая разница в росте позволяет ведь делать удивительную вещь: Мише придётся привстать на цыпочки, чтобы его поцеловать. От этого его глупого открытия почему-то внизу живота тепло тяжелеет. Не так, чтобы сейчас же заняться сексом, а по-другому. Хотя с Мишей вообще постоянно всё по-другому: непроходящее со временем приятное лёгкое возбуждение просто от нахождения рядом. Большой палец ненавязчиво гладит его по запястью, дыхание на шее тихое, едва заметное, пахнущее мятой и абрикосовыми косточками... Дженсену всё сильнее хочется его поцеловать. Но он только медленно облизывается: это кажется диким. Не менее диким кажется и это, потому что он ведёт языком к щеке и явственно чувствуется привкус спермы. К тому же, у него нет сомнений в том, что Миша не откажется от минета или секса прямо здесь и сейчас. Но поцелуй... Он даже думает спросить Мишу, почему они не целуются просто так, но, скосив глаза на это чудо, отказывается от этой идеи. Вряд ли дождется чего-то большего, чем подколки в виде оскорблённого удивления, что шлюхи же и не целуются с клиентами. Ну конечно. Шлюхи ведь только ждут своего принца. - Слушай... - Ммм? - Миша виском потирается о щетину. - А почему мы были в той стрёмной забегаловке? - Там «самые вкусные стейки на всем юге», - голос возле уха звучит не столько удивлённо, сколько как будто отстранённым. - Я думал, тебе понравилось. - Нет. В смысле да, но просто... Что-то ещё? - С каких пор тебе такое интересно? - хмыкание. Дженсен хмурится. - Если я спрашиваю, наверное, интересно? Расскажешь? Миша размыкает объятия, и ветер неприятно проходится по вспотевшей от бега пояснице. - Миш?.. - Мы были там с мамой, - он, отойдя на пару метров, опускается на землю и прикладывает ладонь ко лбу, чтобы посмотреть на змея. Дженсен, оглядевшись по сторонам, подкатывает ногой камень, садится и тоже смотрит. - Ты ведь знаешь, в детстве мы часто переезжали, - немного подумав, говорит Миша. - Наверное, это был один из таких переездов. Скорее всего заблудились, потому что не то чтобы мы часто позволяли себе перекусить в кафе, - хмыкает и пожимает плечами. - Я только помню, как сидел за тем самым столиком, который ты выбрал нам сегодня. Тогда было по-другому: шумно, много людей и сильно пахло жжённым сахаром. Но это точно то место. Ветер меняется? - Нет... Всё нормально. Миша опускает голову между расставленных коленей и дотрагивается носком кроссовка до камешка, отталкивая. Дженсен не подгоняет ‒ молчит, рассматривая его руки. Может, ему, как и другим, иногда и кажется, что Миша родился на заднем сиденье циркового грузовика, появившись на свет уже с растрёпанными волосами и криком: «Разбавим обстановочку весельем!», но наедине это ощущение всегда исчезает. - Не первый переезд в моей жизни, поэтому страшно не было. Даже наоборот. Было никак. Херовое было времечко!.. - он ни к чему улыбается и подтягивает согнутые в коленях ноги к груди. - У меня тогда не было таких необоснованных надежд, ну, знаешь, что в новой школе будет по-новому или вроде того. К тому моменту я уже много что пробовал. Пытался влиться. Старался смеяться с того, что меня не смешило, старался волноваться о том, что меня не интересовало, но... Это не срабатывало. Тогда казалось, никогда не сработает. Так что я осознавал, что просто другая земля и другое здание школы никак не изменит само отношение людей ко мне, и всё равно там никому не буду нравиться, и сейчас... - Да ты и сейчас никому не нравишься, - пихает локтем в бок, но Миша вместо остроты в ответ почему-то только сосредоточенно поправляет нитку, обёрнутую вокруг запястья. Молчание затягивается. - Миш, я не... - Дженсен, чертыхнувшись про себя, ищет его взгляд, - Миш, - он решительно хватает его за колено сильной рукой и сдавливает пальцы. - Послушай. Послушай, что я скажу, пожалуйста. Если бы я... - Дженсен... - не веряще тянет Миша, отклоняясь всем корпусом в сторону. - Только не говори, что собираешься выдать эту мелодраматичную тираду «Если бы я учился с тобой, я бы защищал тебя от хулиганов», - он взрывается от хохота. - Бля... Нет, ну ты серьезно? - Я и не говорю, - стушевавшись, огрызается Дженсен. - Ты придурок, я вообще не то собирался, - отпихивает его ногу и отворачивается, чтобы самому не заулыбаться. - Господи. Поверить не могу... Ну и вот, тогда, сидя там в кафе, я и пообещал себе, что когда-нибудь обязательно вернусь туда, - Миша, отсмеявшись, морщится, вдруг как будто опять застеснявшись своих слов перед Дженсеном, и снова переводит взгляд наверх. - Когда всё будет по-другому. Вернусь на то самое место и буду уже сидеть, ну, с достижением. И когда мне будет не так паршиво что ли. И да, я знаю, Дженсен, что это та ещё банальная глупость. Можешь и с этого ржать, - щурится на солнце. - Я был ребёнком, а такие вещи, когда вырастаешь, ни для кого уже не имеют значения. Да и не должны. Давно, конечно, можно было, да и недалеко, но не тащить же Вик сюда только ради этой глупости... Она бы поехала, конечно, но... Ещё дети... Да и вспомнил я только утром, и вроде как... - Это я ‒ твоё достижение? - тихо перебивает Дженсен. - Ну да... Ну да, успех не ахти какой, - Миша понуро пожимает плечами, но, наконец взглянув на него, всё же не сдерживается и смеётся, прикрывая рот ладонью. - Перестань. - Да что не... - не успевает договорить, потому что Дженсен, предостерегающе мотнув головой, с силой толкает его в плечи и целиком наваливается всем телом. - Перестань, - повторяет тихо и решительно, очень серьёзно глядя в глаза, придавливая его к земле. - Твою мать, Дженсен, - задыхается оборванным смехом под тяжестью, - мы будем все пыльные, ты что, не знал, что Аризона пыльная? - Да плевать, - нет, честно, плевать ‒ он, отобрав моток, падает на спину рядом с ним и смотрит в небо. Скоро закат, и оно фиолетовое. Они лежат так минут семь, и Миша молча приподнимается, опираясь на руку, долго, внимательно заглядывает в его лицо, а потом и целует: очень аккуратно приподнимает его верхнюю губу своей и, легонько щекоча, касается спокойным, тёплым вздохом нижней. Целует без языка, без попытки впечатать и устроить соревнование. Не так, как всегда. Не слышно ни порывов ветра, ни шума проезжающего автомобиля, ни мыслей; Дженсен удивленно замирает и не закрывает глаза ‒ распрямив пальцы, обнимает его за плечи обеими руками. - Не надо было отпускать... - едва различимо выдыхает Миша в губы. Он медленно отстраняется, лишая тепла, и, обернувшись через плечо, смотрит, как выпущенный воздушный змей еще с минуту летит куда-то на восток. Так же красиво, ярко, пёстро. Но ветра уже мало, катастрофически мало, и он падает куда-то так далеко, что и не видно. - Какой же ты кретин. - А я знаю, - Дженсен сглатывает. - Ну что, пойдём? - спрашивает Миша, усаживаясь сначала на пятки, а потом и поднимаясь на ноги. - Пойдём. - Так что, может, послушаем официантку да заедем в Лас-Вегас пожениться? - отряхнув ладони друг о друга, протягивает Дженсену руку. - Давай, - он встаёт, принимая помощь, и облизывается, оказываясь совсем близко. - Я шучу, Дженс, - Миша морщит лоб, глядя ему в глаза то ли с недоверием, то ли с насмешкой. - Я шучу. - Я тоже. Они как-то негласно делают вид, что равнина не ровная, да и вообще испещрена рвами с кипящей лавой и просто-напросто опасно идти, разъединив руки, и так и идут до самой машины. И это странное ощущение. И это ощущение ‒ что их только двое ‒ не уходит. Оно остаётся, даже когда дорога становится шире и они видят других людей. Другие люди ‒ это как этот ветер в приоткрытое окно, это как эта музыка, которой хочется подпевать, не зная слов, и приветственная табличка с надписью «Финикс». Это всё ‒ наносное, это всё ‒ декорации для того, чтобы они двое могли долго не отпускать руки друг друга, сокрушаясь, что нельзя вести машину, находясь в объятиях другого человека. Они практически не разговаривают, и почти у каждого автомобиля по встречной начинают светить фары. «Дженсен», ‒ иногда просто так тихо зовёт Миша. Голосом Миши Дженсен слышит своё имя как слово «улыбнись» и послушно улыбается. *** - Знаешь, потеряю сознание где-нибудь у тебя на пороге и буду спать неделю, - после запоздалого обеда делится своими планами на жизнь Дженсен. - Можешь изнасиловать меня во сне, если станет совсем скучно. - Да у меня вообще-то кабельное. Но окей, договорились. Я на это и рассчитывал, - Миша смеётся и подтягивает ноги под себя ‒ не может усидеть на месте и десяти минут. - Скоро уже приедем. - Если приедем, - угрюмо кривит бровь. Он снова за рулём и выглядит действительно уставшим. Миша, фыркнув, поворачивает голову, собираясь в ответ отпустить язвительный комментарий, но останавливает на нём взгляд, широко распахнув глаза. Не говорит ни «Сам виноват ‒ могли же остановиться в отеле, но тебе ведь надо было повыёбываться», ни «Тебя вообще-то никто и не просил меня везти», потому что Дженсен... Такой усталый, такой недовольный, с неуложенными волосами, в измятой футболке и грязных джинсах... Такой Дженсен выглядит лучше любого его выхода на красной дорожке. Он выглядит как обложка персонального издания книги «Совершенство», и Миша совсем безотчётно дотрагивается до его руки и говорит, совсем забывая задуматься над формулировкой: - Любимый, дома отдохнёшь, честное слово. Из динамика ещё секунд десять доносится «Simple little beauty, heaven in your breath... Simplest of pleasures, the world at its best»*, и диск, звучавший последние пару часов, как назло заканчивается. Повисает напряжённое молчание, в котором слышно, как Миша мысленно злорадствует, что излюбленное Дженсеном кантри никогда не станет популярным, и как сам Дженсен сглатывает. Мало того, что назвал «любимым» без привычного стёба, так ещё и произнёс это так, будто они едут к себе домой. Миша неловко поднимает руку взъерошить ему волосы и издаёт преувеличенно громкий запоздалый смешок, которому не суждено спасти ситуацию. Дженсен облизывает губы и молчит. *** - Расскажи что-нибудь о себе, - тихо просит Дженсен, когда до Лос-Анджелеса остаётся совсем недолго. - Опять не слушал, что я говорил за ужином, и тонул в моих синих глазах? - простая улыбка: ни раздражения, ни сарказма. - Ту́ше. - И как только я терплю такое потребительское отношение?.. Ну, на самом деле мы проделали большую работу. Я говорил, люди действительно делают удивительные вещи, стоит только подтолкнуть... Что тебе рассказать? Последние два месяца мы жили в Новой Зеландии, и Викки не хотела уезжать. Знаешь, тебе надо обязательно побывать там. Это что-то запредельно неземное. Нам бы... В смысле, вы должны обязательно съездить. Так, а до этого я был... аммм, в Сиднее, получается... - В Сиднее, да, - перестраивается в другой ряд и прикусывает язык. - Ну, ты писал в Твиттере, - закусывает щёку изнутри и отворачивается, стукнув ладонью по рулю. Миша ничего не отвечает на это, только щурится и чуть наклоняет голову набок: - ...не снимаешься нигде? - Да кому я нужен, - у Дженсена красивый низкий смех. - Я слышал другое. Ты отказался от трёх отличных ролей только за последние полгода. - Следишь? - насмешливый тон, но цепкий взгляд. - Слухи ходят, - уклончиво отвечает Миша, помолчав. - Так почему? - Не знаю, - пожимает плечами; они съезжают к побережью, и ему в боковом зеркале видно, как в темноте горят огни. - Давай о Новой Зеландии. *** - Дэннил знает. Миша почти задремал, поэтому вздрагивает от этого тихого признания, сказанного как будто нехотя. - Что?.. - Дэннил знает, что мы не на рыбалку поехали, - повторяет доходчивее Дженсен. Эвфемизм не тянет даже на троечку, но он всё равно кривит губы в ухмылке, как будто удачно сострил. - И это... Должно что-то значить? - Миша трёт пальцами глаза и не вполне понимает, что от него ждут в ответ. - Нет. Ничего, - он отпивает глоток остывшего кофе из бумажного стаканчика и сосредоточенно смотрит перед собой ‒ поток машин уже большой. - Просто подумал, что ты по идее должен быть в курсе. *** Чёрная кожаная обивка кресел, дорогая, но не вычурная оплётка на руле, тонкий аромат мужских духов вместо привычных природных запахов, ничего лишнего и нигде ни одной пылинки ‒ автомобиль внутри такой же стильный, как и его хозяин. Миша мусорит, совершенно не обращая внимания на то, что упаковки от чипсов и конфет валяются уже везде. Дженсен не замечает тоже. Дженсен только бросает взгляды на Мишу и старается не думать о том, как его успешная жизнь с идеальными семьёй и карьерой стала убогим набором флэшбэков с участием этого человека. Он не имеет ни малейшего понятия, что с ним происходит. Он только понимает, что в семнадцать это бы не удивило никого. В семнадцать ты можешь спокойно терять себя, жить другим человеком и заламывать руки, что тебе нет смысла ни в чём, если тот не рядом. Можешь бездумно отрываться в барах или закрываться дома и слушать депрессивную музыку, в каждом припеве которой только и понимают тебя. Ты можешь считать мир очень несправедливым и не принимающим твоего особенного восприятия и очень запретных чувств. В семнадцать все будут сочувственно кивать и, хорошо зная, что сейчас ты ни за что не поверишь, злить тебя, говоря, что всё проходит. «Всё пройдёт, и ты сможешь даже не здороваться с тем, за кого сейчас честно хочешь погибнуть, и не будешь чувствовать ничего». Сначала ты хочешь разбить этим людям лицо, потом ты сам становишься таким человеком. Потом ты сам понимаешь. Дженсен же слишком хорошо понимает, что ему совсем не семнадцать. Дженсен только не понимает, что нельзя ненавидеть осень только потому, что ты упустил своё счастье в жизни. - Как ты вообще? - Как я «вообще»? - сбрасывает скорость перед светофором, и мимо с шумом проносится машина. - Думаю отстегнуть ремень, открыть дверь и чтобы меня разбросало по дороге. - Дженсен, - Миша качает головой ‒ не фанат таких его усмешек. - Не знаю, хочу вот так ехать, - говорит Дженсен и, нахмурившись, упрямо молчит. Они уже в черте города, и он чувствует, как настроение, несмотря на все приложенные усилия, бесконтрольно портится. Миша, наверное, тоже чувствует, потому что только ненавязчиво произносит стандартные «направо», «там налево», показывая дорогу. Выяснять отношения с Мишей ‒ худшая из идей, но Дженсен с каждой минутой раздражается ещё сильнее: лучше бы тот сейчас громко шутил и доставал его, чем делал всё правильно и этим заставлял ещё и чувствовать вину перед ним. Миша же не виноват, что долбанный Лос-Анджелес встречает их горящими огнями, как будто здесь всегда вечеринка и фейерверки. Пробок почти нет, и в открытые окна влетает вечно летний гул этого города. Гул людей, которые приезжают сюда за лучшей жизнью, думая, что уж у них-то всё, конечно, получится. - Что-то не так, Дженсен? - о, вот оно: Миша долго смотрит перед собой, а потом поворачивает голову со своим этим понимающим взглядом, заготовленным для всех своих поклонников, которые в какой-то момент стали всё больше походить на паломников. Вот оно, и Дженсен цепляется за это, отвечая взглядом, в котором должно читаться «Тебе повезло, что я за рулём». - О, что ты. Всё так. Всё просто чудесно. Лучше не бывает. - Мне показалось, что нет. Тон его голоса мягкий, и Дженсен сильнее сжимает руль и проводит ладонью по рту: - Удивительная проницательность, - едко говорит он. - Я могу спросить, что?.. - Можешь ли ты?.. - насмешливо перебивает Дженсен. Ты можешь и дальше разъезжать по свету, трахать кого захочешь и кого тебе разрешит Викки, ты можешь и дальше быть таким понимающим и так тепло смотреть на меня. Можешь переворачивать мою жизнь и мои принципы с ног на голову, не меняясь сам. Да делай, что хочешь, ведь ты всегда делаешь, что хочешь. - Дженсен?.. - Вот так ехать, понимаешь? Слушать, как ты коверкаешь «Into the woods»**, останавливаться на всех этих твоих дебильных самых больших в мире статуях пончиков или единорогов, есть лучшие хот-доги в стране, понимаешь? - Ой, мне называть тебя братом и будем охотиться на нечисть? Или ты просто так поздно открыл для себя Керуака? - Миш... - Что? Я думал, из нас двоих сумасшедший ‒ я, - Миша улыбается. - Я... Я не могу... Так, - Дженсен делает непонятное движение рукой и показывает Мише на него же. - Сейчас хорошо, потому что мы в дороге, и это как нигде, и это ощущение, что мы принадлежим друг другу... Но я отвезу тебя к тебе домой и вернусь к себе. И что нам опять останется? Грязные перепихи раз в десять лет где-нибудь в аэропорту или где ты там ещё выдумаешь? Мне этого уже мало. Я знаю, как ты живёшь, что тебя никто и ничего не останавливает... Я всё это понимаю. Мне плевать, - он вдруг усмехается, невесело посмеиваясь сам с себя, и качает головой. - Я как всегда, да? Мне не плевать. Мне очень не плевать. В этом проблема. И я ведь даже не думаю, что ты такой... Просто... Сейчас я отвезу тебя в этот чёртов Лос-Анджелес, и опять всё закончится. Я знаю, что мы не можем сбежать. Конечно, мы не можем. Но ты не понимаешь. Мне нахер не надо читать в смсках, как ты провёл неделю. Я хочу слышать обо всём от тебя. Я хочу обнимать тебя, хочу смотреть, как у тебя глаза горят, как ты смеёшься, и у тебя дёсны видно, когда тебе что-то особенно нравится. Я не люблю слушать о твоём детстве не потому, что мне всё равно, а потому, что мы не были знакомы, и я не могу ничего изменить. А я хочу всегда быть с тобой. Я же, блять, люблю тебя. Я правда очень сильно люблю тебя! - Эй, тормози... - Чёрт! - Дженсен стискивает руки на руле. - Я молчу, молчу, прости, я не должен был... - Тормози, твою мать, говорю! Мы приехали. - Куда?.. - резко бьёт в пол и пододвигается к лобовому стеклу, почти прислоняясь лбом. В темноте почти ничего не видно. - Это что, твой дом? - Мой, - Миша хмыкает и, растирая ударенные ладони от торможения, отворачивается к окну. - Миш... - Что? - Тут меньше получаса езды от моего дома здесь, - Дженсен выглядит оглушённым. - Это очень близко для этого города. - Да что ты. Хорошо ориентируешься. Не думал сменить профессию? - Эмм... Я не понимаю. - Ну, что? Что ты от меня ещё хочешь услышать? - Миша устало трёт рот, всматриваясь в темноту. - «Мне казалось прикольным бегать по утрам к тебе»? - смешок. - «Я думал, мы не будем только в трейлерах и отелях, и ты будешь знать, где я живу»? «Я полюбил тебя с самого начала»? «Мне, идиоту, казалось, что у нас каким-то образом всё будет хорошо»? Дженсен, определённо, пропускает момент, когда взгляд Миши становится жёстче. - Давай откровенно: никто, знаешь, и не ждал, что мы укатим в закат или станем соседями, как вы с Джаредом, но, Дженсен, серьёзно?.. - Миш... - Дженсен, я купил этот дом сто лет назад, а ты даже не знал, где он. Как я мог навязываться тебе, когда сериал кончился? Как? - Миш... - А я говорил, что не могу без тебя. Чем ты слушал? Дженсен высовывает руку в окно навстречу горячему ветру. Воздух густой и жарко. Может быть, они с самого начала всё делали не так; может быть, стоило больше времени уделять запоминанию всех этих проектов, о которых с искрящимися глазами болтал Миша, может быть, стоило больше разговаривать и меньше ненавидеть одежду друг на друге, оставаясь наедине. Меньше прогинаться как кот, когда Миша просил помурчать и потом со смехом гладил ладонью от макушки до поясницы. Целовать только после признаний в любви. Знать, что хриплые стоны ‒ не то, что помогает понять, что значат их отношения. Может быть, стоило даже верить, что Миша действительно никогда не шутит. - Как ты вообще сегодня оказался у меня дома? - потирает переносицу и утыкается языком под нижнюю губу. - Бегал, - говорит Миша, так и не повернувшись, и ведёт плечом. - Может, уже хватит паясничать, тебе не кажется? - морщится, но смотрит на него, как всегда ‒ словно тот в любую секунду исчезнет. Удивительно, что они так и не попали в аварию. - Да правда бегал, - голос становится мягким, усталым и совершенно спокойным, как будто он только и ждал этих слов Дженсена с самого начала знакомства. - Утренние пробежки, ты же знаешь. Я же в шортах. Ну и как-то так получилось, что оказался возле твоего дома здесь... Опять. - И что? - И сегодня подумал: «Я за эти полтора года видел столько людей, интересно, Дженсен всё равно навсегда самый красивый из всех?», вот и решил проверить. - И как?.. Да посмотри же ты на меня. Миша молчит слишком долго, а потом поворачивает лицо к нему: - Самый, - эти глаза нечасто бывают настолько серьезными, и от этого сердце ухает куда-то глубоко-глубоко вниз. - Дженсен Эклз, согласен ли ты... приезжать ко мне в гости и чувствовать себя как дома? Осенью в Лос-Анджелесе небо очень синее. Дженсен думает, что осень в Городе Ангелов ‒ лучшее время года.