National Anthem

Я думал, что на всё то есть непоколебимый список причин. В моём понимании, всё происходящее, включая моё враньё, было обусловлено. Вот только когда Мэттью начал выпивать, мне уже было не до смеха. Кирка и след простыл. Я был, безусловно, рад, но в клубы посол меня больше не водил. Максимум, где мы бывали – пару раз в дорогих ресторанах, когда он много работал и ему хотелось не только побыть со мной, но и расслабиться, и в Будда-баре, где, на балконах вторых этажей, можно было хорошо отдохнуть вдали от любопытных взглядов. Я познакомился там с Кэри. Калифорнийка была на редкость серьёзной, когда дело касалось искусства, а Мэттью с таким редким отныне восхищением слушал, как я разговариваю о высокой моде и последней выставке современных искусств в Праге. Неумелых намёков на совместный отдых больше не поступало, со дня на день я становился всё умнее и цивилизованнее, вот только отношения между нами были уже не те. Солидная цыпа, как в тот, первый вечер, но уже не тот мужчина. Мужчина, который пытался уберечь, но не уберёг. Казалось, Мэттью и сам это чувствовал. Что что-то катастрофически не так, где-то свернуло не на те рельсы, и мчалось, как грузовой состав, по встречной, и в скором времени должно было наткнуться на неминуемую катастрофу. Когда Бинг был дома, нам было куда легче дышать. Он одним своим присутствием убивал повисшую недосказанность, Мэттью не пил когда не надо, чаще вокруг глаз появлялись морщинки улыбки. В одно утро, подняв сына на руки, посол с удивлением выслушал: – Пап, у тебя борода белая. Я подошёл, чтобы положить руку на тёплую щёку. От него так вкусно пахло, что я едва удержался, чтобы не прижаться или что-нибудь поцеловать, но только повернул его голову в сторону. У всех мужчин борода росла порой неоднородной, это было обычным делом. – Совсем немного, солнце. Не пугай папу, – я поцеловал обоих в волосы и пошёл готовить завтрак. Мои будни были похожи на жизненную историю домохозяйки. В свободное время я вычищал квартиру от остатков Кейт, коих было огромное количество – портреты с различных её фотосессий украшали стены довольно долгое время, и убирать их было всё равно, что выбивать куски стены. Настолько они были влитыми и привычными. Посол Беллами был не против. Он ценил мой вкус. Его классическое жилище превращалось в пристанище молодого художника, хотя мои украшательства не так уж и сильно отличались от того, что нравилось Кейт. Одним из лучших воспоминаний стал Диснейлэнд, который посол давно обещал сыну за хорошее поведение в школе. Я ел мягкое мороженое в тёплом павильоне, а они носились в это время по камерам страха и аттракционам. Пришлось присоединиться, потому что я горел желанием сделать фотоальбом, как показала мне недавно Кайли, секретарша посла. Это было так романтично, на самом деле, и так тепло. Красивая обложка, фотографии серьёзного/несерьёзного мсье Беллами, для приличия Кейт, а после – множество снимков их сокровища. Я начал фотографировать их, и не смог остановиться. Они были такими счастливыми. Я тоже. В тот вечер, отправив сына к маме, он посмотрел на меня так, как давно не смотрел. Мягкая патока ласки, шершавые руки и выпирающие от такой радости вены – было жарко. Между нами было жарче некуда. – Хочу увезти тебя куда-нибудь, – приговаривал он, целуя меня в выпирающий на шее позвонок. – Не могу больше здесь. – Давай уедем, – я, сплетая наши пальцы, пропускал мимо ушей удары сердца. Счастье было так близко. – Оставим всё позади. – А как же Бинг? – А как же карьера? Я зажмурился. – Я думал, забыли. – Ты уверен, что за тобой больше не гоняются никакие «дилеры»? – он сказал это так, что глазурь на моём сердце превратилась в грязную ржавчину. Мы молчали, и его пальцы больше не сжимали мои. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – Я никогда не изменял тебе. Он скользил холодным носом по моим плечам и шумно дышал моей кожей, это я помнил каждый день после, помню и сейчас. Дышал и будто говорил «ты лжёшь». – Спокойной ночи. И снова. – Ты что-то недоговариваешь! – это уже он, пьяный. Пьяный, он пугал меня. Всегда. Кажется, у него и до этого были проблемы с алкоголем, но мне повезло не застать этого. Слова Кейт обретали смысл. Она говорила, что со мной он загнётся, когда забирала свои последние вещи. Остальное оставила, как на свалке. Держите, уроды. – Почему ты врёшь мне? – он схватил меня за руки, а я всё ещё чувствовал себя жалким домашним животным, которое могли выкинуть на улицу. Я не мог сказать, что я не вру. Ведь я врал. – Не зли меня. Даже не домашним животным. Домохозяйкой, которая подвергается домашнему насилию. Я не придал большого значения тому разу, когда он впервые ударил меня. И крикнул: – Отвечай! – Пожалуйста, – я рухнул тогда на колени перед ним, с влагой в уголках глаз, – я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Пожалуйста, папочка. Он шатался, когда опускался на колени рядом со мной. Гладил меня по спине непослушными руками и за что-то извинялся. Пытался поцеловать меня, но от него смертельным смрадом алкоголя расходился аромат наших с ним страданий. Мне хотелось рыдать от отчаяния. – Малыш, глупый малыш, – Мэттью тянул меня к себе на грудь, на пол, и мы лежали в темноте и смотрели в потолок, пока мне голова болела от подступающих слёз. Не прошло и двух дней, как он напился снова. И снова. И в утро, когда должен был приехать Бинг. Он начинал день с двух апельсиновых водок. Счастливые люди не начинают день так. Попытки отчитать его заканчивались одним и тем же – мы ругались, он злился. Расквасил кухонный стул об стену. Разбил любимый сервиз Кейт из французского стекла. Разбил мне губу. – Я больше не оставлю своего сына этому алкоголику и его домашнему дружку-гею, – Кейт отчитывала меня по телефону, пока я прикладывал лёд к губе и молился, чтобы Мэттью не умер, обнимая толчок. – Он и его сын тоже. – Так вот передай ему, что уже нет. Я много раз думал, я ли приношу ему несчастья? Был ли он счастлив до меня? Я думаю, он был. Но мне никогда не нужны были ни его деньги, ни слава. Я любил его ещё больше, даже когда все мои ноги цвели синяками. Он не был злым человеком. Просто вспыльчивым. Он делал это, потому что дорожил мной, тоже. Когда он трезвел и шёл на работу, то долго стоял надо мной, «спящим», приподнимал одеяло и смотрел на то, что сделал. Я не замечал раскаяния. Раньше, чем я мог, он пил снова. – Ну что? – я стоял у стола, не зная, чего мне ожидать. Он сидел во главе, наливал себе джин и подпирал голову рукой. – От меня ты чего ждёшь теперь? – я тоже был не железный. Я разозлился вдруг, хотя до этого был в большей степени расстроен, в меньшей – спокоен. – Ты бьёшь меня. Я молчу. – Я тебя люблю. Он никогда не говорил мне этого. Но разве это имело какое-то значение? Мы уже не могли ничего сделать. – Ты красивый, когда плачешь. – Спасибо. А ты урод, когда пьёшь. – Ты скажешь мне правду когда-нибудь? – Какую? Он тяжело вздохнул и опрокинул в себя ещё порцию. – У тебя есть возможность уйти, пока я не начал злиться опять. – Я не оставлю тебя в таком… – Уходи, Доминик, – его голос был тихим и хриплым. – Ты не хочешь. Из этого ничего уже не выйдет. – Я… – Уходи! Я сглотнул слюну пополам с соплями. Я был худой, как скелет, весь в синяках, с красными от недосыпа и головной боли глазами. Но я не хотел, чтобы он оставался один. – Ты уходишь? – Ухожу. Можно последнее желание? Он рассмеялся, откинув голову. Всё, точка невозврата. Он вполне мог бы прямо сейчас закинуть в меня стулом. – Ты такой спокойный. Говори. – Поцелуй меня. Мэттью целовал больно. Вгрызался, кусал, сжал руками – и всё. И снова спальня, темнота, жестокие ласки и нежные слова. Я уходил так ещё неделю. Он целовал меня на прощание, а потом трахал у дивана полчаса. И никуда никто не уходил. Ему стало ещё хуже от того, что он не может меня отпустить. Больше не смотрел на мои синяки утром. И я ушёл сам. Собрался, оглядел заново украшенное жильё, водил по стенам руками, как больной, сжимал в руках готовый альбом с фотографиями, который так и не подарил. Оставил его на столе, себе же не оставил ничего. Денег у меня было только на дорогу. Заехал к родителям попрощаться, и через час уже заказывал билет на самолёт. Никогда не думал, что можно было просто сказать. Признавать свою ложь полезно, это учит не лгать. Не смог.