National Anthem

Та зима выдалась холодной. Я курил на остановке в Нью-Йорке, и меня не трогал этот факт. Нью-Йорке, который был очарован моим грустным лицом и акцентом с французским привкусом в словах. Я обещал избавиться от акцента, но понял, что не смогу, даже если очень постараюсь. Привычка ударять по пяткам никогда не покидает француза, сколько бы лет он ни прожил в англоязычной стране. В этом месте мы должны были быть вместе. Честно сказать, я за всю жизнь себя не чувствовал больше французом, чем оказавшись в другой стране. - Софи, где ты живёшь? Она назвала адрес и только потом спросила: - А тебе зачем? - Скоро буду. Софи обнимала меня, как утопающего - кстати, ударения в словах она ставила почти всегда правильно, в отличие от меня, - заставляла рассказывать что-то, что я не мог рассказать, и всё такое. Я просто не мог. Эта фраза всегда вводила меня в апатию. Мы должны были остановиться в шикарном отеле и пить дорогое шампанское, а после гулять по холодным улицам и согревать руки в карманах друг друга. Не в этом мире и не в этой жизни. Мне было очень больно думать о том, как он там, совсем один, но я не мог остановиться, как мазохист, ворочающий в себе нож. Даже когда месяцем спустя работал фотографом на показах мастера Софи. Подмастерьем устроиться было не так уж и легко, но Аделю нравились её работы. Ещё ему нравился я. Так странно. И это замечало множество людей до меня, и заметит после - именно тогда, когда ты не хочешь внимания, к тебе лезут десятки людей. Ты нравишься им, хотя хочешь казаться пустым местом. Ты хочешь отдохнуть от людей, а они достают тебя со всех сторон и даже ночью не дают спать спокойно рабочими звонками. В Нью-Йорке абсолютно нормально совершать деловые звонки ночью. На самом деле, некоторые сферы деятельности требуют умения работать ночью, не в том смысле, который приходит в голову первым же рейсом обыкновенному обывателю. Ловить клиентуру, приезжать на вечеринки, общаться, заводить знакомых. Мне было всё равно. Моей карьерой была Софи, и пока она преуспевала, я тоже преуспевал. Я был приспособленцем на здоровом теле её таланта, и я не хотел ничего более. Мы были снова вместе, лучшие друзья, и что она, что я, глупые хулиганы с окраины Парижа, стали вполне развитыми со всех сторон молодыми людьми, следившими за мировыми новостями и тенденциями культуры и искусства. Скука. Мама названивала стабильно раз в неделю, но впервые за всю зиму спросила, это было уже после Нового года: - Где ты остановился? - Зачем тебе это? Она вздохнула, и я тут же всё понял. Моё сердце пропустило удар, а глаза уставились на запотевшее окно. Я подошёл к нему. - Он спрашивал. Я поклялась не признаваться. - Скажи ему, что я тоже не признался. - Доминик… - Мам, это ничьё дело, кроме нас с ним, - я злился, а на стекле рисовал его имя. - И никого это не касается. А его не касается то, где я сейчас. И… Мама так вздыхала, что я не выдержал. - Ну что? - Он сказал, что ему без тебя очень плохо. И даже если тебе будет больно, он хочет хоть иногда напоминать о своём существовании. Об этом я тоже должна была молчать, - голос мамы навевал мысли о сухофруктах. Я продолжал выводить буквы на стекле. Я дал свой адрес. У Софи тогда был выходной, прямо посреди недели. Обычно она убиралась в мастерской, помогала шить или кроить, или просто ходила по мероприятиям, продвигая свои собственные идеи в знающие массы. Со спутанным хвостиком и в домашней майке, она вышла выносить мусор, а вернулась с сотней белых роз, которые занёс за ней курьер, оставил и тут же ушёл. На открытке была только эмблема французской оранжереи, и больше ничего. Через месяц меня ждали десять килограмм конфет, моих любимых. Прямиком из родного города. Учитывая, что с днём рождения он меня так и не поздравил. Посылки продолжали приходить, а после - перестали. Было такое ощущение, что я просто уехал по делам на очень долгий срок. Мне казалось, что мы всё ещё вместе, стоит только захотеть - и я могу вырваться, полететь, упасть в его объятья и сказать в поцелуе, как сильно скучал. Я продолжал скучать и мокрой весной, и душным летом, когда невозможно было дышать. Я тоже не поздравил его с днём рожденья. Так было лучше для всех. Мы переехали в Лос-Анджелес. Спустя почти девять месяцев я начал замечать, что изредка мой счёт пополняется. Какие-то проценты? Лето - о, это было время Лос-Анджелеса. Когда я, споенный уличными музыкантами, сидел на тротуаре под Шато Мармон и продолжал пить терпкое вино прямо из бутылки. Обувь прочь, в ней жарко. Рядом каких-то знаменитостей ловят папарацци. Но нам слишком хорошо. Слишком. - Эй, милый, - обратился ко мне парень с гитарой. Я не мог описать, как соскучился по любым прикосновениям. От них я начал шарахаться, как настоящий гаптофоб. Мы гуляли по побережью и лежали на песке - нам не было холодно. В моей левой руке был только один полуботинок, я, конечно, сумасшедший - поэтому у меня весь день от жары болела голова. Когда мы целовались, я жмурился от боли. Мы пытались о чём-то говорить, но всё заканчивалось моими историями о том, как один мужчина украл у меня чувство осознания собственной идентичности, а ещё - моё бедное сердце. Сердце простого мальчика с окраины Парижа, который даже на айфон копил два года, пил только дешёвое пиво и притворялся, что даёт интервью на радио, когда его подруга держала перед ним трубку из свёрнутой дешёвой глянцы вместо микрофона, и говорил про утюговую моду. - Ты в жопе, друг, - сказал парень и начал играть на гитаре, а я лёг на песок. Волны пытались вымочить мои ноги, и у них почти получалось. Я нащупал в кармане айфон и успокоился, хотя техника наверняка уже выключилась от недостатка зарядки. Да, в жопе. В самой глубокой и блестящей жопе Америки. С этими сухими прибережными ветрами и песком в волосах. Мне там нравилось. Такое лето один в один ложилось на мою душу, мы будто были созданы друг для друга. Я много пил, но алкоголь меня не брал. Я только становился всё более и более грустным, когда оставался один. Я повстречал прорву, необъятный океан различных людей - приятных и не очень, сложных и простых. Отвлекаясь от красивущего вида на поднимающиеся волны из окна, я скучал по мокрым улицам Парижа. В них я неизменно видел его улыбку, его голубые глаза в небе, рассечённом серыми полосками облаков. А в его голосе, зовущем меня по имени - свой национальный гимн.