National Anthem

У меня не было никакой дрожи в коленях, никакой позорной слабости и желания упасть в ножки и начать плакать, как девчонка. Я столько лет ныл и чесал себе мозг тем, что он был моим божеством когда-то, но не учёл одного – я изменился. Я застал глупейшую сцену из голливудских киношек, ярких бумажек, которые годились только на туалетную бумагу, да и то, в случае крайней нужды. Ему не хватало ещё и джакузи для полного комплекта. Он постарел, и что-то внутри подозрительно дёрнулось при виде мимических морщинок, которые я находил очаровательными. Меня пытались остановить, но, видимо, завидев сына босса, которому уже не было нужды держать при себе охрану – он стал никем с деньгами, золотисто-зелёной тенью – он держал их по привычке, они расступались. Я, наверное, выглядел как бешеная жёнушка. В узких шортиках и с фотиком на шее. Я дёрнул Бинга на себя и поставил рядом, а расфокусированный, блеклый взгляд (наверное, это было не освещение) улыбнулся ярче красных от выпитого, или чего-нибудь, о чём думать не хотелось, губ. – Урод, – бросил я. – Или мы уходим с тобой, или мы уходим без тебя. – Детка, – он ткнул пальцем в моё примерное местоположение, веселился от одних только взглядов на меня, перемежающихся разглядыванием обстановки вокруг и тех мальчиков и девочек, которые с удовольствием липли на деньги. – Я не алкогольные пары, – я готов был выть. Да, мне было больно смотреть, но я смотрел. И угрожал совершить хоть какое-нибудь правонарушение, если меня не послушаются. – Заканчивай пить. – Пап, это ведь Доминик, – заикнулся Бинг, смекая всё-таки, но я поднял руку, затыкая его без слов. Он вдруг засмеялся так тихо и истерично в ладони, потёр покрасневшее лицо и протянул: – Ладно, ладно, – шатнулся на первом шагу и побрёл на выход. Стопка денег осталась лежать на зеленом столе. В лимузине я прижимал Бинга к себе, зарываясь в его светлые, длинные волосы носом – они пахли летом, клубничной жвачкой и сигаретами. Он цеплялся в меня с тем же отчаянием, но я знаю, мне это нужно было больше. Мой дорогой ублюдок пытался поговорить, пока мы тащили его в дом – свободный, продуваемый всеми ветрами, настолько воздушный по конструкции, будто был облаком. Он вырубился, а я, пригрозив отрезать за курение язык, отпустил Бинга гулять. А сам сидел, как дурак, и все пять часов смотрел на него. Гладил по волосам, нюхал шею, пальцы, свободную белую рубашку. Ложился совсем рядом и отодвигался к самому подножью кровати, выглядывая из-за небрежной горы одеял, как кот. Щипало не то что нос или глаза – всё лицо и душу в придачу. Никуда было не деться от идиотской любви, которая ещё не отпустила. Но что-то должно было измениться. А изменилось всё. Потом заснул уже я, как ничтожество, у него в ногах, прижав колени к груди. Он всегда шутил, что я сплю рядом с ним как клубок, а когда он встаёт на работу – разваливаюсь на всю кровать лицом в подушку. И он смотрит на мои ноги. Я весь в цветах, жёлтые, синие, фиолетовые от столкновений со стеной или углом стола – они не заживают, дорогой бывший чрезвычайный посол. Было темно, а Бинг не включал свет специально – ковырялся в планшете и покачивал ногой в такт музыке. Откуда-то тянуло сигаретами, и мне захотелось тоже. Я остановился в открытых дверях, чтобы посмотреть вниз, на океан. Мурашки побежали вместе с ветром по моей спине – я весь вспотел, пока спал, но уже всё равно. Столько всего в этом закате и столь нежной, бордово-розово-красной кромке воды на горизонте, волнующейся блёстками в такт твоей грусти. Я не был грустным. Dominique was like the human embodiment of sunshine. Но в тот конкретный миг я понял, настолько глубоко сидит во мне грусть и не даёт дышать полной грудью, не даёт радоваться по-другому. Некоторые раны заживают рубцами, и если вскрыть ещё раз, будет точно так же больно. Мы не становимся непробиваемыми от ранений. Мы могли бы здесь… – Папа на кухне, – украдкой сообщил Бинг, не желая ранить или нарушить видимый покой, или разозлить. Я мог его шлёпнуть когда-то за то, что он слишком сильно бесился, но осаждать из-за неугодного мне никогда бы не подумал. Я любил его, мальчика Беллами. Я и сам шёл как пьяный. А там он курил. А там тоже сквозняк по босым ногам и желание вырвать все оставшиеся на голове волосы. Встав у стола, я захлебнулся обидой. – Он учится в музыкальной академии. Никакой это не колледж. Мэттью никогда не знал, как говорить в обычной жизни. Светская была для него игрой масок, а на самом же деле, дома, вне взгляда общественности, он не мог и слова вставить иногда. – Хорошо поёт. Весь в тебя. У меня сердце провалилось. – Скорее в тебя. Я ведь не умею петь, – а сердце сходило с ума, вернувшись на место. Било меня в грудь изнутри, и от этих ударов я не мог закрыться руками. Я обнял себя за плечи. – Знаю, Кирк по секрету рассказал. Для меня ничего не значило это имя. Ничто имело абсолютный ноль смысла, который ушёл бы и в минус, если бы не одно но. Если бы мы не любили друг друга, нам бы не резало и не кромсало. Не втыкалось вилкой в висок и не вырывало бы ногти. – Так может… ты что-нибудь расскажешь мне? – меня начало бесить его бесконечное пыхтение. Пошла уже третья сигарета, время тянулось верёвкой и обвивалось вокруг горла, удавливая так медленно, что можно было ощутить каждую единую миллисекунду. – Что ты хочешь услышать? – Правду. – Какую правду? Он стукнул кулаком по столу и отвернулся, закусив от этого отчаяния костяшки на судорогой сжатой руке. Едва ли не плакал. – Не дождусь. Теперь-то что? Теперь что? – Это я должен спрашивать у тебя, – я взял стул и присел совсем рядом. Хотя чем ближе, тем больнее. – Я расплатился с ним ещё до того, как начал пить. Я пил от горя, Доминик, – ему с трудом давалось моё имя. Я бы не смог коснуться его, даже если бы очень хотел. А я очень хотел. Прижаться к плечу и рукой провести по наверняка поджаренному солнцем, не щадившим нежных аристократов с севера Англии, боку. Но мы не могли. – Я всё знал. Почему ты делаешь это со мной. Каждая фраза как оплеуха. Я зациклился на своём оцепенении, смотрел куда-то в пепельницу, в которой было окурков куда больше дозволенного. – Ты упрямый. Глупый. Дворняжка, – он тоже взглядом был где-то в другом мире, а каждое слово выходило как дрожащая похвала из его рта. – Малыш. – Больно, – я уткнулся лбом в острое плечо и сжал руку где-то на левой стороне груди, сминая мягкий материал майки. – Я уже не малыш. – Я знаю, – шепнул он. Но его руки, насилуя мою личность, щупали мои бока и зарывались в отросшие немного волосы, трогали лицо и проходились пальцами, будто лепили заново. И пальцы всё такие же шершавые. Пахнут дешёвым табаком. – Ты когда-нибудь скажешь? – мы шептали. – Я лгал, но какая теперь разница. Мы по привычке говорили на французском, это было нечто. Вспоминать грустно до боли в висках. – Mon petit, – тот вечер был последним разом, когда я слышал это в свой адрес. На следующий день я уже перевёз половину своих шмоток в его дом. Однажды мы пытались, привыкнув друг к другу, но после, без одежды, обдуваемые всеми сквозняками, полноправными жителями этого дома, лежали на постели и смотрели в потолок. Было ещё хуже. Он уже не был моим папочкой, который мог решать всё. Я не был его маленьким глупым котёнком, не подозревающим ни о каких опасностях взрослой жизни. Мы изменились, и это давно обрекло наши чувства на провал. Меня не было рядом, когда ему сломали ногу пытавшиеся шантажировать люди, я как всегда не мог и не хотел вникать в политику. На самом деле её прострелили, это он мне рассказал в качестве сказки на ночь, когда мы оба напились у электронного камина. Мы оплакивали и обмывали те годы, за которые случилось непоправимое. Теперь мы не были замком и ключом. Мы просто не подходили. Он не имел никакой власти за спиной, никаких обязательств, в его шкафу не было места костюмам, влиятельным друзьям он живым был не нужен. Мой бог остался в прошлом, далёком-далёком прошлом, а сам я стал шлюхой подзаборной, а не наивным пареньком под боком у шикарного мужчины. Конечно, жестоко, но я был когда-то чист. В отдельности я был не так уж и плох, и тем более не шлюх – исправно просил намазать мне спину солнцезащитным кремом, кушал подтаявшее мороженое и пил диетическую вишнёвую колу, но я тоже был не тот. Бинг исправлялся на глазах, ведь у него был я. Я месяцами игнорировал всех своих «друзей», даже Софи. В моей жизни был только этот мужчина с глазами цвета выцветшего неба, о котором я заботился, которого заставлял пить таблетки и ходить на лечебный массаж. Я не знал, что я буду делать дальше. Если мы и смеялись с какой-то шутки, когда он покупал мне дорогой парфюм из коллекции одной из смазливых знаменитостей, то быстро затыкались, вымаливая прощения друг у друга взглядом. Теперь уже я смотрел на его затылок с сединой и гладил, расчёсывал волосы пальцами, пока он спал. Мы разбились. Je suis désolé, papa-gâteau.