National Anthem

Я всегда насмехался над алкоголиками. Каким же нужно быть законченным, чтобы не смочь отказаться от такой простой вещи. Это ведь алкоголь!.. Всего лишь бухло. Но всю мою жизнь меня преследовал один и тот же кошмар, от которого я так ничему и не научился – что я отрицаю больше всего, то ко мне и приходит. Когда-то я мечтал о свободе и славе, потом оказался чьей-то вещицей, птичкой в клетке, и был совсем не против. Я предавал себя снова и снова. Я говорил, что лжецы будут загорать в аду – разрушил себе жизнь. Я говорил, что алкоголики глупцы – Вегас встретил меня сорокоградусным ромом и дорогими коктейлями в барах. Желание принадлежать кому-то стало для меня навязчивой мечтой – я стал свободен и более-менее богат, но это меня не радовало. Я отходил на курсы крупье и почти целый год работал в казино, сначала приносил напитки, потом раздавал карты. Забыл про какую-никакую карьеру, про того, кто, возможно, ждал меня в Нью-Йорке, хотя нет, нихрена он меня не ждал. Как-то раз позволил изнасиловать себя в дорогом номере. Я не был жертвой, но был пьяным. Отвращение с утра так и не зашло ко мне в гости – я был счастлив, выбравшись из отеля с пачкой денег в кармане и при своих же шмотках. Всё как во сне. Тягучем, туманном сне. Это был алкоголь. Он избавлял меня от лишних мучений, ведь когда я был бухой, мне было вообще всё равно, кто и что со мной делает. Я пил с незнакомцами, компании подбирали меня прямо на улице, дамы всегда пытались приставать, но ясен хрен не получалось, а остальные только ценили мою верность невидимой избранной. Тот же богатый хер пытался меня сманить деньгами, но не получилось – с лица он был не очень, да и по комплекции уже давно не атлет. И когда он имел меня сзади, мне было абсолютно похую, да и ему тоже – кому нужен мой стояк? Оставалось только не вспоминать ни о чём и пытаться не пить в рабочие дни, иначе меня можно было снять, а на работе я больше не хотел проблем. Пусть девочки забавляются. Была там красивая и невинная Анджела, с которой мы хорошо дружили, но и её однажды за приличную сумму выкупили на одну ночь. Жалко было девочку, она не могла пережить лишних прикосновений, но… сквозь тернии к звёздам. И ей не повезло найти такого, какого нашёл я. Я никогда не видел, чтобы он пил ром. А вот мне сорокаградусная шняга пришлась как раз по вкусу. Я настоящий мужик, ничего не скажешь. Я рассчитывал провести свой двадцать седьмой день рождения с бутылкой в обнимку, но Софи каким-то образом вычислила моё местонахождение, хоть я и давно уже мотался по квартирам, за которые едва успевал платить. Я опять похудел, в тот год уже болезненно. Софи заперла меня у себя дома, хотя от Лос-Анджелеса, который я так любил всего год назад, мне было тошно. Дух Лас-Вегаса, в который мне так хотелось вернуться, витал над головой, а я только и мог, что выбраться через окно, чтобы купить сигарет в ближайшем магазинчике, смотреть немые фильмы и заливать желудок пепси-колой. Сначала с ромом, потом – без. Без колы. Однажды раздался звонок. Лишь однажды. Я был пьян – после сигарет я таскался за алкоголем, а работающая по ночам Софи ничего не могла со мной сделать – у неё как раз тогда был завальный период. Пошив, демонстрация, показы. Она как раз уехала на неделю в Лондон, оставив мне ключи. Я думал, это мама. Её номер никогда не кодировался почему-то. Что ещё можно подумать, глядя на код Парижа в номере. Стационарный телефон в офисе, бесплатные деловые звонки. – Привет, – мне было стыдно. Я пытался звучать нормально. В лучшем виде. Но судорожный выдох заставил меня пересмотреть своё поведение. – Малыш. Я крикнул. Было больно. За секунду до взрыва уже не существовало никакой реальности. – Доминик? – с придыханием, стыдливый. Голос, который преследовал меня ночами, но уже не принадлежал тому, кого я считал богом. – Я в дерьме. Мне так плохо. Я в дерьме. Мне блять хуёво! – я рассмеялся, зажмурившись. – Это всё галлюцинации, я знаю, ёбаное дерьмо. Мне так плохо. Я… понимаешь, три года назад она мне сказала, говорит, ты только не вздумай, а я весь такой модный понимаешь фотограф блять, а Кейт так посмотрела на меня, мне так сука обидно стало, будто я виноват в том, что произошло! Будто я виноват, что Бинга у тебя отбирали и всё это дерьмо. И что ты больше не в политике. Неужели я такой урод?! – я заорал, а потом продолжил. – Я чуть не продался в рабство. Сначала крест в ЛА, потом небеса в Вегасе. Ну и грязи же там, папочка. Хоть жри, всё равно меньше не становится. И я говорил ровно час, пока оператор не вырубил звонок. А потом швырнул телефон в стену, да посильнее. Ничего этого не было. Была только пьянь на постели, я, в облаках одеял. Это не просто насилие над личностью, это ультранасилие. Целый блядь новый уровень. Я много пережил за ту ночь. Моё тело вырубилось мгновенно; мозг же продолжал закатывать истерики, с ветерком провёз меня по горкам воспоминаний, и я ревел белугой, я всхлипывал и я кусал подушку, как психопат. Я был собой, мальчиком с улицы, всегда. Я собрался, натянул какие-то шмотки и вышел. На улицах было полно народу, просто как сардельки в банке, если считать дома её округлыми стенками. И я подходил к каждому, я спрашивал, не видели ли они моего мужчину. Они смеялись. Мне было обидно, но я шёл. Я описывал его. Мужчина, у которого в сердце огонь, который обжигал меня, с ног до головы, до красных пузырей обжигал. Как я добрался до дома, я не знаю. Я в конце концов психанул. А у него огонь в сердце. И он нёс его, как король. А он и правда звонил. Софи прилетела уже через день, дала мне оплеуху, а когда мне пришёл букет белых роз, я чуть не кинулся собирать шмотки, но потом увидел подпись на карточке: Выздоравливай : ) Кейт Я чуть не сжёг нахуй дом. С тех пор я больше не уходил в запой. Алкоголь у меня вызвал отвращение, за исключением некоторых особенно памятных дней. Алкоголь был сейфом, в котором заперто всё самое нехорошее, что со мной случалось. И я не хотел её открывать, хоть и нашёл нужный ключ. Я ночами вспоминал, как он замахивался на меня. Как он разбивал мне губу, снова и снова. Нижнюю. Она стала ещё более пухлой. Почему он не целовал её, не кусал её, чтобы она стала ещё более пухлой. Чтобы болела, как сволочь. Я пытался убить себя, это я уже понял. Но не хотел делать это своими руками. Все потому, что убить меня должен был он. Я был бы счастлив умереть от его рук. Но его не было рядом. Всё, что я делал – ждал и ненавидел. Я много вспоминал наш последний разговор. Ты красивый, когда плачешь. Эхом. А ты урод, когда пьёшь. И я урод, когда пью. И все мы не очень хорошие люди. Эти белые таблетки, которые он глотал. С полоской посередине. А на другой стороне буква В. Я ждал его, но он так и не появился. И никогда не появится, решил я тогда. Просто я должен страдать. Так сложилось. Я сильнее, чем он. Я сильнее, чем все они. И я не боюсь жмуриться от подступивших слёз. Всё это тупорылые стереотипы. Даже потом, через полгода, через год – я искал его. Я ждал его. У меня были деньги, у меня была популярность. Я фотографировал как профессионал и как творец одновременно, несмотря на то, что создателями считаются другие, а я лишь запечатляю. Но иногда фотография отражает то, что не видно невооружённым взглядом. Мелкие оттенки на палитре, эти крупицы – я стал их мастером. Но у меня не было одного. У меня не было покровителя. Не было того, кто бы решал, жить мне и цвести, или гнить и умирать. А сам я решать не хотел. Я был болен, но я не хотел идти в терапию. Так я делал из своей жизни искусство. И ничего не менялось изо дня в день. Я смотрел в экран и не понимал ничего. Я редактировал фотографии в фотошопе и попивал пепси-колу. И мне ещё никогда так сильно не хотелось в Нью-Йорк. Туда, где я начал жить «заново». Чтобы наконец-то понять, где.

* * *

В торговом центре было полным-полно людей. Как в Ле Маскарди, только в сотни больше. В таком же здании. Жара расплавила моё мороженое, в другой руке – злосчастная кола, а на шее фотоаппарат. То ещё зрелище. Очередное лето. Мне уже тридцать. Каков пиздец. Ничего не сделал. Как часто люди думают об этом? О жизни, о достижениях и провалах, и на пути к чему они все это преодолевали. Жить ради любви глупо, ради другого человека – тем более. Они, люди, так любят уходить из твоей жизни, что ты даже не улавливаешь, почему. Такое ощущение, что им это просто нравится. Я вышел посидеть на палёном асфальте и съесть, наконец, своё мороженое. И глаза чуть не вывалились. Я видел мальчика, парня. У него были те же светлые волосы, курносый носик и милые светлые глазёнки. Но это был не тот мальчик. Я просто ел, наблюдал за ним, понять не мог – точно обман зрения. Но когда он ушёл со своими друзьями в переулок и закурил там, неумело, неловко, я последовал за ними. Их было всего четверо, но я преследовал их со своим фотоаппаратом и борол в себе желание фотографировать. Отчаянно это было, ужасно отчаянно. И картина была отчаянная. Эти курящие мальчики, парни? Лет пятнадцати, может, чуть больше. – Эй, – окликнул я на очередном повороте. – Огонька не будет? Они драпанули как ошпаренные. Я словил того самого, светлого, за локоть, за кожу. Он смотрел на меня долго долго. Смотрел глазами того, кто любил меня когда-то. – Доминик? – сказал он и бросил сигарету на горящий под нами асфальт. – Бинг, малыш, – я подхватил его и кружился с ним, как дитя, получившее в подарок давно желанную куклу. – Ну и потяжелел же ты. А это ещё что? В пакете, который он держал в руке, были бутылки из-под пива. – Бинг, мать твою, – я едва сдержался, чтобы дать ему подзатыльник. – Я убегу, – пригрозил он. – Хрен ты от меня убежишь, я на улице вырос, а ты в своём пентхаусе. Малой, какой же ты большой! – Я так рад тебя видеть. Жиза просто кошмарная стала с тех пор, как ты уехал! – он и сам на мне повис. Меня осенило вдруг. – А ты чего это один? Где… – Папа? В казино. Он сказал это как само собой разумеющееся. Как то, что солнце встаёт на востоке. – Блять, – я даже не думал раскаиваться за ругань. – Веди меня.