Стеклянный страж

— Данте, ради всего святого! Но голос в трубке был неумолим. Мой наставник чаще был безразличней камня, когда дело доходило до обучения. Жалобы были бесполезны, пререкания бессмысленны. Одним взглядом он умел внушить страх, после которого на автомате приходило послушание, потом в дело включалась привычка, и так сам по себе угасал любой бунт в моей неугомонной душе. Вот и сейчас один звонок и приказ вернуться в стены своеобразной штаб-квартиры стал идеальной мотивацией для раннего подъема. — Скоро буду, — буркнула я напоследок в трубку, после чего было решено с особенной осторожностью опустить телефон на пол. Соблазн разбивать источники моего раздражения всегда был до смешного велик. Данталион Хейл, или Данте, как его звали ученики и прочие стражи, был своеобразным Богом в нашем немногочисленном сообществе. Поразительно сильный, он вызывал легкую зависть у всех без исключения. И временами огромную неприязнь со стороны единственной его ученицы в лице меня. Никто до конца не понимал, почему честь обучаться у живой легенды выпала, в общем-то, самой обыкновенной девушке. Были вопросы, споры, даже угрозы в мой адрес, но дальше этого не пошло. Ведь обучение всегда обозначало некое подобие покровительства, дружбы, из-за которых я стала почти неприкосновенной. Гнева Данте слишком боялись. Ненадолго мне хватило гордости за столь известного учителя. А если совсем точно — лишь до первых тренеровок, после которых и смерть в бою казалась перспективой довольно неплохой. Но со временем пришла сила, ловкость. Только вот ожидаемой дружбы все не было, Данталион смотрел на меня каждый день как в первый раз. Незнакомо и равнодушно. Вот и сегодня он лишь молча кивнул в ответ на мое приветствие, указал кивком на разложенные на полу ножи. Их было около двух десятков: заостренные сверху, подобные кинжалу, тонкие. Идеального оружия нам никогда не подбирали, аргументируя тем, что в реальном бою «любимого ножичка может не оказаться, а любой другой окажется у тебя в спине». Еще один железный аргумент от Данте пресек все вопросы на эту тему, поэтому в этот раз я молча схватила первый попавшийся и как можно более ровно метнула в далекую цель. Мимо! Рука срывается в последний миг, а я быстро оглядываюсь. Заметил? Судя по усталому вздоху — заметил. Поспешно отворачиваюсь, только бы не видеть этот полный скучающего разочарования взгляд. Второй нож летил резко, вымещая все мое раздражение, и именно он попадает в цель. Улыбаюсь. Третий, четвертый, пятый. Не все брошены идеально, но все достигают цела, а плоский манекен уже отдаленно напоминает ежа. Украсим еще десятком? Легко, дальше ножи летят без колебаний. Пару раз я промахиваюсь, лезвия звенят на полу, но меня это не так уж и смущает. Я не идеальна. Наконец в руке зажат последний, мелкий. Почти замахиваюсь, но вдруг замечаю Данте за моей спиной. Он смотрит оценивающе и наконец указывает на алеющий центр мишени, по логике вещей обозначающий сердце. — Попадешь туда — отпущу прямо сейчас, — кивает он, приводя меня в легкий ступор. Нет, все легко и понятно, всего лишь бросить в цель. Но только для него, учитывая смешной размер точки. Качаю головой, но вдруг мужчина ободряюще улыбается, и от этого я и вовсе растерянно опускаю свое оружие. — Смотри, — Данте вдруг останавливается у меня за спиной и уверенно удерживает плечи в довольно неудобном для броска положении. Выравнивает мою руку, направляя ее неизвестно куда, но уж точно не в требуемую цель. — Теперь бросай, но не слишком сильно. Слушаюсь и плавно бросаю вперед, растерянно наблюдая за кривым полетом, конечной точкой которого становится злощастная алая отметка. В изумлении я оглядываюсь на Данте. Тот лишь пожал плечами. — Это твой бросок. Поздравляю. — Спасибо. Я пересилила внезапное смущение и подняла на брюнета вопросительный взгляд, прежде покосившись в сторону выхода. — Можешь идти, — подтвердил он, снисходительно улыбаясь восторгу, который тут же проступил на моем лице. Первый раз за достаточно долгое время он делал мне подобный подарок, отпуская раньше заката, и это могло бы показаться мне странным, если бы не радовало до такой степени. Почти вприпрыжку я достигла дверей тренировочной комнаты, но на пороге врезалась в кого-то чуть более высокого. И устойчивого, судя по всему, потому как я поприветствовала пол, а мое «препятствие» даже не пошатнулось. — Ты в порядке? — я подняла удивленный взгляд на неожиданно сочувственный тон, который среди стражей был немалой редкостью. На меня сверху смотрела девушка, на вид чуть старше, с роскошными темными кудрями, небрежно собранными в хвост. И глаза, этими глазами я с минуту просто молча любовалась — прозрачно чистые, арктически-синего цвета. — Давай помогу, — улыбнулась она, протянув руку, за которуя я ухватилась и буквально взлетела на ноги. Отступила на шаг — сколько же силы в зрупком на вид теле этой незнакомки. — Кэти, ты рано, — за спиной послышался голос Данталиона, и я как по команде отступила назад. Оглянулась на своего наставника. И скорее всего зря. Он…улыбался. Не мне — гостье, и улыбался так, как улыбаются лучшим друзьям или родным. Тепло, ласково. Я никогда не видела у него такой улыбки, тем более предназначенной мне. — Оля, познакомься, это Кэтрин, — девушка кивнула в ответ, но по-видимому сочла сказанного недостаточным и мягко добавила. — Я приехала из Италии. Слух о Данте дошел даже до наших отдаленных городков, и я решила попытать счастье в приобретении такого наставника. Как видишь, не зря. Я не поняла, к кому она обращается в большей степени, ко мне или мужчине за моей спиной. Так или иначе, была очевидна и причина хорошего настроения Хейла, и причина моего неожиданного отдыха в одном лице. Только вот теперь это почему-то не радовало. — Рада знакомству, — едва ли Кэтрин расслышала мое бормотание, но это волновало весьма умеренно. Хотелось уйти, о чем я и сообщила нарочито резко, —, но мне пора идти, прошу прощения. И выбежала, хлопнув дверью громче, чем было бы уместно. Гнев находил выход в мелочах, но раздражение — оно сверлило голову, и никакие разумные доводы не могли привести в норму. Конечно, я знала, что рано или поздно Данте возьмет под опеку еще ученицу, а может и не одну, но внезапной обиды и собственнической ревности это никак не умаляло, скорее наоборот лишь распаляло жалость к себе-любимой. Распаляло темную злость.