После дождя

You call my name.

I come to you in pieces                      Тиканье часов напоминает ему, что безвкусная жвачка растянулась, но не порвалась. Кровь капает из вены, как таяющая сосулька, но ее запасов опять достаточно, чтобы не умереть. Все кости поломаны не раз, но его змеиная кожа обновляется, придавая покрошенному скелету привлекательную форму. Пока тебя бьют головой об асфальт — можно и забыть: кто ты, почему ты, и что завтра начинается новый день. Если добьют, слава Богу (или кто там) не начнется. Но что бы ты не менял, как сильно бы не боролся и не лез на рожон, тебя бы все равно, в конце игры, выбросило на поля боя. Рестарт, новая игра, и конечно, теперь на смертельном уровне сложности, как будто, блять, до этого уровень был ромашковый… Ему хотелось отгрызть секундную стрелку, прожевать ее и выплюнуть на медицинский столик. Вместо этого он уделяет ей настороженный, предупреждающий взгляд. Типа еще один раз дернешься и я… да блять. Она немного тормозит, движение замедляет, смотрит на него в ответ в замешательстве: — Вы в порядке? — она спрашивает, застывая с антисептиком в одной руке и с ватным диском в другой. Медсестра, а не секундная стрелка, вы что, совсем рехнулись… Он крадет свойства у стрелки и переводит на медсестру незаинтересованно-раздраженный взгляд, словно она прервала его чересчур важные гляделки с настенными часами. Часы самые обычные, черно-белые, дешевые, стреляющие без злого умысла тебе в висок. Теперь часы просто тикают, а он, судя по внимательным глазам молодой женщины, еще и виноват в этом. Лишь бы не вырвалось да-да, ахуительно, можно сделать часы и лампу потише?.. — В порядке. Ну, насколько вообще возможно быть в порядке с учетом обстановки. Кас заботливо перенес их в больницу Сью-Фоллс. Ближе к Бобби. Несомненно, лучший друг пришел на помощь в ответственный момент, как всегда, но ничего, он разукрасит и его невинное лицо тоже. Дину кажется, что Кас участвовал в создании такой раздражительной константы, как времени, и этих часов, соотвественно, ему хотелось разбить и часы и Каса. Его бесит, что время тянется слишком медленно, и что от каждой секунды проведенной на больничной койке все больше простреливает поясницу. Он сидит, терпит лечебные формальности. Но его бесит, что время несется слишком быстро, и он не успеет догнать Каса или Кроули, чтобы отпечатать в стене и того и другого. С Кроули все понятно, прирожденный гандон, а Кас? Прирожденный или передоз общения с людьми? С Дином, получается? Ангельский клинок не выходит из головы. Постоянно вызывает усмешку. Дин похож на сумасшедшего. Ошибся палатой. — Тяжелое утро? — медсестра все-таки настаивает на поверхностной беседе. Пытается звучать почти равнодушно, по-рабочему, но на самом деле — ее глаза блуждали по лицу пациента даже тогда, когда это не входило в ее обязанности. Тем более — его лицо не нуждалось в обработке спиртом, или чем она там мажет его шею… Порез вообще-то на шее, а его лицо — видимо просто лицо Дина. Этого достаточно, чтобы пялиться. Ладно, он понимает, не дурак. Уделяет внимание ее глазам и не только. Молодая, его возраста, симпатичная; с учетом осторожных и мягких движений — работа для нее новая, но голос твердый, уверенный, пучок на голове тугой, как и подобает врачу. Белый халат плотно облегает подтянутые пропорции. Дин холодно оценивает, но быстро возвращает взгляд к лицу. Не сегодня. У него никакие нижние механизмы не запускаются, не говоря уже про сознательную составляющую. Голова пустая. Только его собственный голос орал беспомощно в рупор. Он устал. Он согласен только на бессодержательную беседу. — Да, нарвались на весьма доброжелательную компанию, — коротко улыбается, поднимает подбородок по команде и сжимает зубы, когда мокрая ватка снова касается кожи. Щиплет. Ему почему-то легче терпеть удары, пинки по голове и мачете, чем антисептик. Вроде слова, чтобы заполнить гудящую в ушах тишину, но медсестра завораживающе слушает, словно интеревьюирует знаменитость. Он задействует свое внимание на десять процентов, пока она хватается за каждый его неровный выдох и ищет там подтекст. В подвернувшийся момент (он с шипением опускает голову вниз, под наклоном, порез на шее пылает) она снова устанавливает зрительный контакт. — Вы хоть победили? — говорит тихо, не нарушая тишины, и тянется за ваткой и пластырем… старается не выглядеть чересчур заинтересованной в нем. Но как не быть? Как же, блять, не быть… Их выбросило ангельской волной на берега больницы полностью побитыми, грязными и нуждающимися… Черт знает, получилось ли врачам затолкать Сэма в свободную палату? Вряд ли. Скорее всего, отказался. Черт знает, куда унесли Тринити, после того, как Дин уложил ее на первую подъехавшую каталку… Он не помнит, кто и когда потащил лечить его в палату. Черт знает, сколько прошло времени. Стрелки не просто так крутятся, ладно… Дин смотрит. Полдень. Господи, сколько он здесь просидел и почему? Конечно, его куртка все еще грязная. Джинсы, а теперь и белая простынь — в красных отметинах. Лицо умыл, но глаза еле смотрят. Весь из себя герой из сказки, вынуждено — боец, к сожалению — снова выживший, и вечно заебавшийся… Дин не флиртует с медсестрой, но он смотрит. Своими глазами, со своим лицом, и этого достаточно, чтобы каждая подумала, что он за ней. Но он за кем-то другим. — Да, как обычно, — даже не усмехается, ему не смешно, ведь они действительно, как обычно, победили. Если такая жизнь — победа, то он скоро начнет поддаваться. В голове другое. — У вас должна быть еще одна девушка, такая… — объясняет рукой длину волос на уровне шеи, — с черным каре. — О, так вы знакомы, — продолжает она копошиться, стоя к нему боком и перебирая инструменты на медицинском столике. — Мы думали, неудачные совпадения Сью-Фоллса, — прикладывает ватку и приклеивает ее, пока Дин откидывает голову в сторону. — Ваша дочь? Он не вовремя дергается, моментально это понимает; что больно и рано (ватка не зафиксирована), наклоняет голову обратно, наконец-то громко усмехнувшись в стену. — И чем это я по вашему занимался в тринадцать лет? Именно этим и занимался, если уж быть откровенным, но безбашенным идиотом без запасов презервативов в кармане он точно не был. Женщина задумывается, наконец-то освобождая руки и позволяя ему выпрямить шею. Встречаются взглядами снова. В его глазах пролетает первая искра неравнодушия, которую легко спутать с игривостью и желанием… Особенно, если женщина напротив профессионально сдерживает непрофессиональные нотки в голосе. Она якобы оценивает его лицо и кивает сама себе, игриво, ошибается. — Видимо, изобретали сыворотку молодости, — вроде на вы, а вроде пошла тяжелая артиллерия. Уголки губ уплывают наверх, комплименты проговариваются в лоб, и руки — снова тянутся к его шее. Там уже все заклеено, обрабатывать нечего, ее работа закончена, хочет поправить что-то в последний раз… — Потому что я бы не дала вам больше трид… Его рука перехватывает ее на полпути. Держит осторожно запястье, без лишних намеков; глаза серьезные, его выдох — невысказанное извинение. Женщина думала, что они на финишной прямой, но Дин и не начинал забег, ей показалось. У него слишком флиртующий тип глаз и слишком, в любой ситуации, красивое лицо. Теперь она смотрит непонимающе… О, Дин тоже. — Так в какой палате девушка с каре? — настаивает на единственной волнующей его проблеме. Так отчаянно не дает знакомству разогнаться, что невольно задумываешься… Не дочь? В этом они разобрались. Знакомая? Слишком сильно волнуется… Девушка? Слишком долго засматривался на чужие бедра. Черт пойми кто, кого они спасли, и кого бы теперь стоило посадить на ближайший рейс авиакомпании «возвращение в нормальную жизнь» и перекреститься, даже если не веришь? Ни себе, ни пафосному слогану? Да. Да, примерно оно, не совсем, но близко, почти, зачем вообще эти ярлыки, может просто Тринити Паркер?.. Покопавшись между колючих строк голыми руками, можно найти правду. Так в какой она палате? Он находит не ее, но Сэма, стоящего в коридоре. Выглядит так, словно только что позавтракал и приехал проведать больных родственников. Здоровый цвет лица, активный взгляд, готовность разговаривать, шрам на губе. Этот шрам единственное воспоминание о прошлой ночи, и то, его подарил Дин. В конце бойни, как вишенка на торте. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Дин не рад его видеть. Взаимно, только Сэм по привычке с маской волнения на лице. Он поднимается со скамейки, готовый что-то спросить или оценить его следующие действия по глазам, но по итогу они молчат. Никто даже не знает, что они знакомы. Отлично, похер. Дин демонстративно сворачивает к ресепшену, чтобы найти Тринити. Ну а дальше — они ждут. Какого черта ждет Сэм, облокачиваясь на стену через дорогу от Дина — не ясно. Угадайте? Угадали, Дина раздражает все. Дверь в палату закрыта. Коридор белый. Стены хотелось выключить или перекрасить. Часы здесь не тикают, но если бы тикали, их судьба была бы плачевна. Пластырь на шее чешется, чешет. Переодически мимо них пролетают белые халаты, словно призраки не они, а Винчестеры. Они все еще не разговаривают, и Сэм уже свыкся с этой мыслью и не терроризировал брата даже взглядами. Стоит с руками в карманах, ловит каждый подлет халата в конце коридора, провожает взглядом мимо проходящих… Но Дин, конечно, не мог так. Он злится и все еще косится в его сторону. Косится сильнее, чем обычно. Теперь с презрением и недоверием, выкрученным на максимум. Поглядывает как на странного, прилипшего к себе незнакомца, который зачем-то находится рядом. Дину хотелось вздрагивать и стряхивать с себя его образ каждый раз, когда он смотрел на него. Кто на кого? А похер… Сэм не стал ему чужим. Нет. Скорее стал еще более бесячим, чем был, а значит — ближе. Потому что у Дина в голове варится каша из всех его аккуратно подобранных ингредиентов, которыми он планировал его отравить. Изящная ложь. Играет в долгую. И стоит — даже сейчас, чертов ублюдок — не чувствуя вины. Только выражение лица, якобы, слегка неспокойное. Наверно, крысеныш недоволен, что попался. И ведь сдан с поличным благодаря Тринити… Дину противопоказано касаться его взглядом лишний раз. Он хочет сразу замахнуться и… Если Сэм спросит типа «ну что, ты в порядке?» ему придется ударить его еще раз. Зачем он вообще стоит здесь и пытается втиснуться в роль нормального, не помещаясь? Куртка жмет, пустые руки — чешутся, взгляды — стреляются. Но если бы он начал уходить, Дин бы с возмущением плюнул в спину: «И куда ты собрался?», потому что, ну, куда?.. Сэму все равно, что чувствует Дин. Что чувствует Тринити. Да и что он сам чувствует — наплевать. Нос побаливает, и губа жжется, но даже физические ощущения он способен игнорировать. Он не мыслит эмоциями. Все его мысли — холодные инструкции по сборке механизма. Дин хороший охотник, как и он. Пока Дин отдыхает, не смотрит и прячется глазами в белых стенах, Сэм смотрит. Вроде кровный брат того, другого Сэма. Значит опекает. Помогает. Спасает. Бросать его невыгодно с точки зрения успешной охоты. И точно так же теперь невыгодно бросать Тринити, потому что Дин, человек с душой, должен убедиться, что не разрушил ей, другой с душой, жизнь. Разрушил, но ему надо убедить себя. Дверь палаты открывается. Они оба дергаются: Дин подскакивает со скамейки, Сэм отпружинивает от стены. Их взгляды бешенными собаками набрасываются на ни о чем не подозревающего врача, но она уже привыкла. Глаза женщины серьезные, видевшие достаточно, чтобы не удивиться очередным ожидающим лицам среди белых стен. Живой пациент в палате или мертвый — не повлияет на ее нейтральное выражение лица. Ее глаза давно нечитаемы. Ведь не дай Бог родственникам зацепиться за ее слезы, пока она сама будет говорить «мне жаль, но…» Да и вообще: когда искренне говоришь кому-то успокоиться и не плакать, плакать хочется еще больше, замечали?.. — Как она? — нападает первым Дин, бросая взгляд на уже закрытую дверь. Сэм молчит, но перегораживает коридор. В его стиле ничего не говорить, но залезать липким ужасом под одежду. Ее слегка непонимающий взгляд прыгает то с одного, то на другого. — Кто вы ей? — волнение в распахнутых, любопытных глазах заметно (она смотрит в них каждый день), но их внешний вид не внушает доверия. Логичный вопрос врача, чья работа — забота о пациентах и их защита от посторонних, грязных посетителей. Ее лоб давно измят закореневшими морщинами, но около рта несвойственная гладкость: неизвестно, когда ее последний раз заставлял улыбнуться рассвет? Она человек с душой, но так бывает — она ничего не чувствует, чтобы не чувствовать слишком много. А вообще — что сегодня со всеми? Как Дину отвечать второй раз на вопрос, кто он Тринити? Первый раз он не ответил, но вселенная все равно бежит, спотыкается, догоняет его, чтобы не дать профессионально увернуться… Вселенная, дай передохнуть? Почему спросил он, а отвечать ему? Оправдываться перед новенькой медсестрой легко, можно соврать что угодно. Даже на «это моя дочь» она бы скорее всего предложила растить ее вместе… Теперь Дину нужно доказать незнакомой, незаинтересованной женщине, которой буквально платят за заботу в белых стенах, а ему… просто жизненно необходимо позаботиться о девчонке и по возможности никак это рвение не объяснять? Сэм бы сказал что-то вроде «ее парень. Можно зайти?» потому что ему все равно. Слова — такой же инструмент, как и отвертка, которой он если что взломает дверь, если его не пустят. А Дин может поперхнуться своей же невинной ложью, поэтому он думает. Кто ей они вдвоем понятно. А он отдельно? — Я ее двоюродный дядя, — какой лютый и непродуманный бред, — а это мой брат, — оправдывает молчаливого громилу и кивает в его сторону, — кроме нас у нее больше никого нет и… — и это единственная правда, потому что даже брат — не совсем настоящий, — она будет рада нас видеть, — усмехается и сглатывает. — Наверное. Все еще единственная правда. Возможно Тринити будет так рада, что убежит со всеми подключенными трубками из больницы, но рискнуть можно… Будь женщина слепая, подобному словесному поносу она бы никогда не поверила. И да, она не любит эмоционировать: выгибать бровь, обниматься глазами, хвататься за голову, потому что за нее это делают суетливые черные пятна в белых коридорах, и вот опять. Вроде обычное, ничем не примечательное, темное, заштопанное, расплывающееся в волнениях пятно, но оно смотрит зелеными глазами. Минуту назад — озлобленная собака, а сейчас — просящийся в дом щенок. У нее работает сканер на внешне и внутренне покалеченных людей, и когда она холодно сканирует его, она понимает, что перед ней очередной пациент. Прячущийся в белых стенах и доказывающий, что помощь нужна кому-то другому. Честно говоря, она понимает. Он по-прежнему странный, но искренний. Легко не поверить его словам, но лицу? За лицо можно простить все грехи. — Она будет рада вас видеть, когда проснется. Как думаете? — строго, с короткой улыбкой, которую никто из них не заметил. Очередной белый (но уже с бейджиком) халат уносится в глубину света и растворяется в стенах. Прячется. Стенам все равно, когда кто-то родился и во сколько умер. Врачи надевают белые халаты, чтобы следовать примеру тех, кто всегда рядом. На кого можно опереться, белое с белым, и закрыться в уже пустой палате, чтобы молча кричать. В больницах воздух холодный, чтобы никого не обманывать. Бобби забирает их троих через час. Садится на место водителя, потому что когда Дин потянулся к ручке двери — прострелило плечо. Видимо, какой-то резкий, неудачный замах дал о себе знать. С недовольным, перекошенным лицом он помогает сесть Тринити и плюхается сам так, словно у него только что отобрали игрушку… На самом деле — ноет плечо, и он просто устал. Они ехали домой, будто бы после неудачного родительского собрания. Бобби — в роли отца, а остальные — школьники. Охота, какая бы она не была — удачная, раз полный состав в машине, но на три с минусом, раз из больницы. Сэм с разбитой губой на переднем выглядит почти как обычно: словно он еле терпит присутствующих, и вообще — он ошибся классом. Лишних вопросов ему не задали. И вообще, не поверите, но ему поскорее хотелось сесть за стол Бобби и выпить пиво. К каменному лицу Дина и к его ватке на шее немного больше вопросов… Бобби не мог определиться, кто больше заслуживает косого взгляда: Дин, который шипел каждый раз, когда забывался и двигал плечом, или по соседству ожившая, наполовину расклеенная мумия? И из какого саркофага они ее только выкрали? Или сбежала? Забинтованные руки практически не касаются колен. В идеале — им бы порхать в невесомости, чтобы не раздражать соприкосновением с твердым. Ватка приклена к шее, прямо как у Дина, потому что ее вампирскому отпечатку от зубов не дали вчера зажить. Может оно и к лучшему: разодранная кожа — это последнее воспоминание о Мэтте и о человеке, в чьей смерти она не виновата. Вроде бы. И еще один нюанс — разбитые, кровяные губы жглись, когда она ими двигала. Поэтому она не разговаривает. Полу-открытыми она смотрит прямо на солнце и не морщится, не чувствуя. Не задает вопроса: куда ее везут и зачем? Почему Дин не спросил? С каких пор он не отпускает ручку чемодана: что в нем такого ценного? Дин этот вопрос тоже не задает. Себе. Лучше всех выглядит Сэм (очевидно, блять), поэтому именно его и ждет допрос под лампой. Бобби не фанат видеть в своем доме гостей, а уж тем более подобранных с улицы дворняг… Но раз эту дворнягу притащили Винчестеры, так уж и быть. Бобби соорудит спальное место (коврик) на подвальном этаже прямо под лестницей и принесет еду (миску). Тринити сразу же обдает холодный ветер, как только она вышагивает из машины. Волосы попадают в рот. Типа «добро пожаловать на свалку». Вокруг — кладбище машин, под ногами песок, горизонт утопает в горе мусора, и не хватает только местного пьяницы-консьержа, который бы протянул ей коктейль с зонтиком, приглашая в курортную зону. Коктейль бы состоял из дешевого пива и машинного масла. А как еще взбодриться? На полпути Тринити тормозит, потому что вспоминает, что ее рюкзак остался лежать по центру заднего сидения. Возвращается, тянется, забирает. Как только она поднимает голову, то видит, как трое по очереди заходят в дом. Строение больше похоже на мастерскую; наступать на песок стоило осторожно, чтобы не проткнуть гвоздем ногу; с разных сторон что-то старое и железное поскрипывало и заставляло оборачиваться, ведь других звуков не существовало. Все машины без колес и уже никуда не поедут, но если их погладить по капоту, им будет приятно. Там пахло злом в спячке. Здесь пахнет отсутствием зла, словно Бобби прогнал его веником… Может дело в скрытых магических знаках, которыми обрисована вся территория, но Тринити в них не разбиралась. Все, что могла понять она — она просто чувствовала, как запах пыли, или видела, как дом Бобби утопает в медовых лучах, стекающим по стенам… ничего плохого здесь нет. Здесь хочется быть. Соотвественно, угадайте, о чем думала Тринити… Мне здесь быть нельзя. Она медленно шагает в сторону входной двери. Дверь открыта, из гостиной доносятся смешанные голоса. Хлопает холодильник, она все еще идет и гадает, почему разговоры звучат убаюкивающе? Это чувствуют люди, когда заходят в дом, к семье? Им спокойно? Почти проходит сквозь проем, но отпрыгивает в ту же секунду. Сэм. Она вспоминает, почему не хотелось верить навязанному спокойствию. Она пружинит назад, представив на мгновение, что бы было, если бы она уткнулась носом ему в грудь. Зубы бы друг об друга сломались, в попытке устоять на ногах, вот что. Поднимает голову. Гладкое лицо, высеченное из мрамора. Лед. Они были так близки и уязвимы на грани смерти, но раз они выжили… …хочется продолжить посылать друг друга нахер. Если не вслух, потому что есть свидетели, то взглядами. Он душит, она делает вид, что дышит. Вчерашний день оправдан, потому что кровь отлила от мозга. Больше никаких удерживаний за рукав и никаких Сэм, останься, но именно это отчаянное убеждение сейчас горит в ее глазах, а он едва сдерживается, чтобы не улыбнуться. Зачем так трястись, если все кончено? Можно напоить ее чаем и укутать в колючий плед, но если в соседней комнате будет не спать Сэм, то прятаться в четырех стенах не получится. Спать перехочется, чтобы он не подслушал дыхание. Есть перехочется, чтобы не съесть случайно отравленное. Смотреть вперед — она смотрит, а не хотелось бы. Потому что он стоит в синей клетчатой рубашке. Убийство. Куртку уже бросил на стол, пиво уже в руке, уже ведет себя, как дома (похуй где, в принципе). И он хочет выйти на улицу, воспользовавшись дверным проемом: это не угроза. Ничего особенного, мы не на рельсах, можно и подвинуться. Только конкретно этот шкафообразный поезд с места не сдвинуть, но можно попробовать попрожигать его взглядом и сгореть. Они стоят и смотрят, как два упертых барана, понимая, что бодаться при всех не станут. Да и… вроде бы Сэм выжал из Тринити все соки? Не все, но сейчас не об этом. В том смысле, что польза исчерпана. Взял ее подмышку, как улику; использовал, как отвлекающий маневр; использовал, как сыр в мышеловке; бросил, как кость голодным собакам — и вот она, еле стоит на ногах, зашитая, как тряпочная кукла. Их ничего не связывало и больше не будет связывать. И ему нет смысла перегораживать нагло ей проход. И смотреть в глаза, конечно же. Ей бы тоже не стоило, но проходит десять секунд. Непонятно, что ему надо? Она его бесит, потому что привела Дина на стрелку? Или она его бесит без причины, как всегда? Прочитать глаза невозможно. Угадать, зарежет он тебя в спальне или выстрелит, как будто по банке, когда ты будешь убегать — невозможно. Понять, зачем он стоит лишние десять секунд напротив и напоминает, чья она — блять, невозможно. Он отходит и встает сбоку, как будто делает одолжение. Напоминает. Она пролетает пулей мимо, задержав дыхание, чтобы не вдыхать его. Первым делом помыться, вторым делом перекусить, третьим — холодильник. Холодильник хлопает еще несколько раз в течении часа. Сначала Бобби, потом Сэм, потом Дин, потом Дин, потомдиндиндин, может хватит Дин? Хоть Бобби и планировал накинуться с расспросами на Сэма, но его равнодушный вид за ноутбуком оттолкнет даже самого нечувствительного. Когда Бобби снова зашел с улицы и бросил грязные перчатки на стул — он повернул голову сначала к Сэму: сидит за столом, пьет пиво, погруженный взглядом в экран, словно ничего не случилось. Если бы Бобби и подошел, то только чтобы врезать — единственное логичное желание, при виде Сэма. Морщит лицо и поворачивается к Дину, стоящему к нему спиной у кухонного гарнитура. Отвечать за вчерашнее приходится Дину. И про поиски альфы, и про вождение за нос Кроули (пока рассказывает, разминает плечо), и про схватку демонов и вампиров, в эпицентр которой их забросило, и про удачно подвернувшуюся девчонку, благодаря которой, они теперь знают о радиоприемнике в головах вампиров… — И где теперь этот чертов Кроули? — возмущается Бобби, активно разглядывая профиль Дина. — Не отвечает на звонки, — глотает пиво и смотрит куда-то в стену (прячется). — А Кас? Дин не может не усмехнуться. Еле сдерживается, чтобы не начать истерически смеяться. Сглаживает рвущееся горло очередным глотком. — У них, видимо, общий телефон, — от его интонации повеяло острым холодком, и если бы он разговаривал с кем-то другим — этот другой бы вздрогнул от осознания ужаса, который Дин так тактично скрывает. Он разочарован двести раз подряд, и ему бы хотелось послушать извинения вместо вопросов, которыми он и сам себя добивает. А если нет извинений — то позвольте ему наконец-то сесть на диван и приложить бутылку ко лбу, вместо льда. Дин почти разворачивается и уходит. — Послушай, сынок, — хриплый шепот и указательный палец возвращают его шаг обратно к гарнитуру. Дин мгновенно начинает слушать, — я не знаю, что за восхитительная охота у вас была вчера, после которой ты не выпускаешь бутылку из рук, — бутылку из рук забирает Бобби, словно пьяница — Дин, но перегаром вообще-то несет не от него, — но это наша жизнь, и мы привыкли расстраиваться, напиваться и справляться с ней, — он долго избегал его взгляда, но теперь не прерывает тошный зрительный контакт, — что натворил Кас, и как вернуть душу — мы разберемся, потому что уже разбирались. Но ради всего святого, — его сердитое выражение лица вдруг перекашивается в горькое сожаление, — как вы умудрились ввязать в охоту девчонку? — ответ не последует, потому что вопрос риторический, и ничего кроме убегающего взгляда от Дина он не получит. — Ты знаешь, что бывает с людьми, которые вам помогают, и только одному Богу известно, почему она все еще жива, — Бобби не знал Тринити: он видел только разбитое лицо и перемотанные руки, но если бы знал ее чуть лучше… хотя, он каким-то образом прав. — Наша работа только наша. Здесь не место туристам. Приведи ее в порядок, и верни туда, откуда вытащил. Больновато. Плечо по-прежнему ноет, и Дин снова пытается его размять, зарываясь взглядом в стенах. Если такое возможно, то плечо теперь беспокоит его меньше, благодаря Бобби. Теперь закололо в висках. Знаете… тошнота набирает обороты. Ему пришлось выпить черный кофе залпом. Потом горькую слизь со дна. А теперь ему приходится дожевывать чашку с невозмутительным видом. Действительно, может ей проще было умереть вчера? Нет, вы не подумайте, никого насильно хоронить не надо. Но ее исход был бы логичен. Сколько раз так было, и каждый раз они справлялись, потому что это часть охоты: сломанные ножи, ноги, руки, люди, все на помойку, помолчали часок и поехали дальше. Голова очистилась бы быстрее, понимаете? А теперь: когда станет легче? Когда она уедет? Нет. Когда она останется? Нет. Когда она умрет? О, Боже, нет… Бобби злился не потому что ему жалко, что у девчонки в подвале разукрашенное лицо, а потому что знал, в какой лабиринт без точек выхода они себя загнали. Ни один вариант уже не сработает на пользу. И непонятно, какая по счету бутылка пива не только из-за поехавшего кукухой Каса. Он пил и из-за себя поехавшего. — Есть повязки? — спрашивает вдруг у исчезающего в дверном проеме Бобби, которому пришлось обернуться через плечо. Он сводит брови. — Чего? Чего-чего, повязки он находит в пыльной коробке под столом, за которым сидел Сэм. Не дрогнул. Продолжил молчать на пару с ноутбуком. Диван в гостиной — двуспальная, королевская кровать Дина на сегодня. У Сэма — раскладное кресло в углу, на котором он спать не будет. Бобби — в своей спальне. Тринити — на диване, который стоит под лестницей на этаж ниже. Можно подумать, что жутко находиться в темноте одной, но ведь там стены и там можно прятаться. Тем более, как она уже отметила — стены здесь не разговаривали. Магические знаки — теперь она рассмотрела — видимо для защиты. Круглая комната с железобетонной дверью — не будем о ней. Диван скрипит, и через единственное пыльное окошко над головой задувал ветер, но сложенное рядом одеяло обещает согреть. Топот вниз по лестнице разбудит даже мертвого. Но Тринити пока живая. И не спит. Внимание переключается на гостя. Уже издалека она рассмотрела бордовую рубашку Дина. Его рука поднялась, чтобы постучать по деревянному столбу, типа в импровизированную дверь, но стука так и не последовало. Как только он развернулся назад, спустившись с лестницы, он заметил Тринити, сидящую в позе лотоса на диване. И ее лицо укололо его под ребром только сейчас. Не при солнечном свете, а именно сейчас, когда ничего другого в темноте он не мог рассмотреть. Не хотел. Луча сквозь маленькое окно достаточно, чтобы застыть и начать рассматривать друг друга: Трин смотрела тоже, но не заинтересованно. Ей все равно, спустится к ней Сэм, Дин или шайка озлобленных вампиров. Очередной удар в лицо она уже не выдержит, соотвественно, что плохого? А Дину было, что посмотреть: поплывшая зашитая бровь, кончик которой съезжал вниз и заканчивался черно-красным кровоподтеком. Трещина на нижней губе рисовалась алой кистью до середины подбородка. Один глаз, с синяком вокруг, невольно открыт меньше другого. Темно-фиолетовый. Нос заклеен. Ладони и запястья забинтованы. Если он увидит что-нибудь еще, он ударится головой об столб. Он спустился к ней без кипящей эмоции, оставив ее наверху, в бутылке пива. До того, как он увидел Трин, он думал что-то вроде «напарываться на стекло опасно, заживать будет долго, надо помочь хотя бы с…» Но эту мысль сносит волной, поставленной на паузу: «да какого черта досталось больше всех ей». Он никогда не думал в том направлении, не оценивал черты ее лица таким поверхностным, банальным способом. Да, черные волосы. Да, короткие, заметно. Да, какие-то там карамельные глаза. Пазл есть, но собирать — он его не собирал, времени как-то не было. Поэтому сейчас, почему-то именно сейчас он смотрит на собранную картину и готовит для себя или для нее оправдания: «Давай не волнуйся, ты все еще…» Все еще. Все еще красивая, если она вдруг озвучит опасение по этому вопросу. Он поддержит. Скажет, что черная нитка в брови хорошо идет к волосам. Потому что ее глаза не выражают ничего. Ей плевать. Хоть оторвите руку, хоть мучайте электрошокером. Вряд ли она почувствует что-то помимо легкой щекотки. Глаза не реагируют даже на приближающегося Дина. Шагает, как к клетке с диким зверем: хочет бросить еду, усмехнуться и отойти передом назад, но нет… Хотел начать говорить, но не может. Осколки съеденной ранее чашки застревают в горле. Садится на корточки перед ней с опасением. Если смотреть слишком долго — она развалится, как фарфоровая ваза. Они смотрят. Она не боится Дина. Но она и не ждет его, понимаете? У нее к нему что-то вроде безусловного доверия: что бы он не сказал — уйти, заткнуться, послушать — она выполнит. Дин зачем-то пришел и что-то хочет. Скорее всего развести монолог в полголоса с целью успокоить ее, но на самом деле — себя. В ее взгляде ничего не изменилось. Перед ней такая же неинтересная стена, с которой бессмысленно разговаривать. Ладно, он пропускает этап приветствия: тянется за ее рукой левой, а свою правую, с повязкой, поднимает вверх, чтобы оправдать порыв тактильности. На самом деле — в его руке не только повязка. Он нашел и заржавевшие ножницы. Боится, но забирает руку себе, попутно оценивая реакцию, а Тринити и не думает сопротивляться: она по-прежнему не понимает, что здесь делает, почему нужны новые повязки, выкинут ее на улицу сегодня или завтра, если Дину охота поиграть в доктора, то пожалуйста… Если бы ее зрение не сдавало, она бы увидела, как он еле двигает своим плечом. Увидела бы новый аксессуар на шее, который Дин не чешет, но боже, как же он часто разминал шею, потому что хотелось. Она знает, что досталось всем, и снова, снова, уверена, что из-за нее. Ее глаза красные, словно Трин только что перестала плакать, но проблема в том, что она не начинала. Вода накопилась и просится наружу, а Тринити просто тяжело напрягать глазные мышцы, чтобы плакать. Еще и голова заболит, руками не вытрешь, короче ну его… Позволяет делать, что бы он там не делал. А он медленно распаковывает ее руку. Можете представить, насколько медленно, опасливо, переодически исподлобья поглядывая на нее, он это делал, боясь сделать больно. Опять. Потому что уже сделал больно достаточно, и несмотря на то, что выражение лица Тринити вновь не меняется (хотя повязка буквально отлепляется от кожи с кусочками крови), то Дин реагирует вместо нее: сжимает губы, челюсть, напрягает взгляд… Но перед ним кукла, потерявшая нервные окончания в принципе. Ее можно кидать из одного угла в другой, она бы продолжила молчать, и, блять, его это бесит еще сильнее. Но если он осторожничает с ее руками, как будто начищает хрусталь, то еще больше он боится начать с ней разговаривать. — Что ты делаешь? — спрашивает она на перемотке второй руки, и, как оказалось, он боялся не только своего голоса. Замирает. Ее голос такого же оттенка, как и лицо — раздражительно спокойный. Морозный. Дин вспоминает, что вообще не слышал ее голос со вчерашнего дня. Только последний, хриплый стон, когда она упала на асфальт с нацеленным клинком в чье-то не родное сердце, раскатывался громом. А потом — тишина. Все после — тишина, несмотря на то, что он отдал ее врачам, он довел ее до машины, ехали к Бобби вместе, но… ее голос заставляет его остановиться на секунду, и через секунду — вернуться в роль. Усмехается, качает головой. — Ну, диплом по перевязкам я не защищал… — Я не об этом, — обрывает моментально его попытку съехать. Сесть на детские санки и съехать с горочки по старинке, типа, это пиздец как весело. Он не останавливается, держит зубами конец повязки, режет, завязывает, рот занят, не отвечает. — Зачем я здесь? Дина сегодня расстреливают, а как бы, уже ни одной целой рубашки не осталось? Ох, блять, она даже не про перевязку, а у Дина уже были заготовлены оскорбления дипломов врачей Сью-Фоллса из-за того, что не расфасовали им по карманам свежие повязки. Он завязывает узел на ее руке уже с наигранным энтузиазмом, но понимает, что сам спустился к ней. Хотел загладить вину, но она — его очередная, неизбежная, последовательная вина, которую уже не исцелишь никакими перевязками и разговорами по душам, и тем более — не заставишь ее замолчать. Ему хочется избавиться от собственного зуда, а Трин, как оказалось, от своего. — Зачем ты забрал меня? — продолжает ломаться полушепотом, словно перевязка вообще никак не повлияла на начало разговора. Словно Дин вообще не нужен, вопросы риторические. Словно, ну вы уже поняли, ей все равно, что он там делал с ее руками. — Мне нужно вернуться. Возвращает свеже обмотанные руки ей, но ей, вы уже поняли, все равно, контроля нет, поэтому он аккуратно кладет их обратно к ней на колени. Ей все равно. — Куда? — спрашивает твердо и серьезно, потому что сдерживается. — Домой. Ну это она явно бредит. Ему нужны минута и взгляд в сторону. Язык спросить «куда домой?» не поворачивается, потому что вопрос прозвучит с нотками обреченности, а ведь Дин действительно хотел узнать, в какой дом ее вести? В Стэнфорде она снимает комнату у художницы. Нарисованный дом? Лонгмонт ни дня еще не дышал без похорон. Водо-дом? Если ей нужно в Стэнфорд, то почему она не скажет Стэнфорд? Или вспомнит имена Дженны и Энди… Как будто домой хочется, а куда именно… — Или… — она продолжает бредить, сместив помутненный взгляд ему за спину, — я что, — сводит брови в непонимании, — я-я могу еще как-то вам помочь? — Эй-эй-эй, — подсаживается мгновенно к ней Дин с протянутой наготове рукой, но кладет ее по итогу на спинку дивана. Трин, согнутая, в футболке, сидела ближе к краю дивана, чем к спинке. Его губы не сдерживаются и дергаются в улыбке. Улыбка как бы утешающая для нее, но и немного нервная, из-за себя, потому что ее вечное убеждение, что она обязана быть полезной, скоро вызовет приступ истерического смеха, — хватит с тебя помощи. В ближайшую неделю точно, — продолжает улыбаться, имяя в виду ее внешний вид и… помочь она может, только если всю неделю просидит в подвале. Желательно без лишних движений. На курином бульоне. Он полностью развернут к ней, с коленом одной ноги на диване и рукой на спинке. А его слабая, болеутоляющая улыбка не срабатывает, потому что она не повернулась. Осталась сидеть и смотреть зомбированным взглядом вперед. Полностью отключенная от себя, от внешней обстановки, от Дина. Рот приоткрыт, потому что нос не дышит. Да и вообще — еле дышит; его взгляд оценил отсутствие движения в плечах. — Прости, Дин, — выдает без выпущенного воздуха. — За что? — За проблемы, — шмыгает без слез. Убирает волосы с лица тыльной стороной ладони. — Перестань, ты не проблема, — несмотря на то, что она повернута к нему профилем, он прожигает решительным взглядом ее профиль. Он уверен, он даже может повторить строже и повыше, ему не жалко. Жалко, но ему не развенчать многолетнее, выросшее в ней, как лишняя конечность — убеждение. Ей хочется, чтобы он просто простил, а не доказывал обратное. — Ты спасла вчера, — забывает добавить уточнение, и думает, что не надо, но добавляет: — Всех. Ну, если это теперь так называется, миссия спасти всех, то, конечно Дин, давай построим розовый замок из пластилина и поселимся там, а?.. Очередь Тринити шумно усмехнуться и качнуть головой в сторону. С чего бы начать? С того, что ее целью не было ничье спасение? Или что не надо было изначально слушать Сэма и навязываться отцу? Или, блин, если кровь вчера расплескалась перед глазами, то только ради того, чтобы Дин сейчас сидел рядом с головой на плечах и с пластырем на шее? С этого начать? Или это финиш? — Я не хотела спасать, — продолжает разговаривать со стеной впереди и прятаться в ней. Говорить своим привычным голосом дается тяжело, потому что он немного хрипит, прерывается, срывается на беззвучный шепот, и Дину приходится вслушиваться. — Я хотела убить, — так хуево, что говорит правду? Поворачивает голову к Дину, по ощущениям, со скрипом. — Опять, — так тихо, потому что уже смирилась. — И я убила. Вот что варилось в ее голове с момента, как она проснулась под солнечным светом больничной лампы. Жаль Кайли или не жаль; заслужил смерти отец или вампир; спасала, чтобы спасти или это оправдание для очередного убийства… Есть разница? Дин внимательно смотрит в сгоревшие глаза, но старается не рассматривать пока горящие раны. И у него, такого взрослого, пожившего эту жизнь, мальчика, должно быть в запасе с десяток бодрящих фраз-таблеток, которыми он ловко пичкает остальных. Конечно, запасы есть, но у Трин уже с детства иммунитет. Нужно что-то покрепче, но… …но Дину помогает виски перед сном? А что ей? — Что ты чувствуешь? — и он не про физические ощущения. Его голос зеркалит ее громкость. Теперь они вдвоем говорят так, словно могли разбудить монстра за стеной. Может, он тоже там прячется? Дину надо узнать правду до конца. Смотрят. Тринити слишком устала, чтобы придумывать безобидные отговорки. Сглатывает, пока глаза мокреют. — Облегчение. Он продолжает смотреть, будто бы ничего не услышал. Будто бы должно быть что-то еще, после этой правды. Но ничего, кроме одинокого луча заходящего солнца над их головами нет. И, как назло, облегчение это то, что он просил у небес для Тринити, но дебильные небеса все выворачивают наизнанку. Теперь она чувствует облегчение в наказание, грех за грехом, а небеса так и не дают ей очиститься под дождем. Он опять заполняет. Просится наружу. Дождь медленно стекает по губам. Дин поверил Сэму по дороге из Стэнфорда, потому что эта классическая воронка, в которую он уже не раз попадал: человеку грозит опасность, спасите человека, Дину логично солдатиком нырнуть на дно. Подводная воронка сужается, ломая ребра. Он забывает, что вероятность опасности увеличивается вдвое, если спасают именно они. Плюс один день с ними — минус шанс выжить. Голова была затуманена то ли беспокойством за собственный инфаркт, то ли за чужой, но он снова попался. Даже Бобби способен трезво (каламбур) мыслить. Тринити ждет либо физическая смерть, либо вот такая, как сейчас, когда она жива, но тошно дышать, когда ни туда ни сюда, как у него самого, а что может быть хуже, чем КАК у него?… Хуже нет. Он смотрит. — Теперь я чувствую облегчение, — повторяет так, словно ее стоит убить прямо здесь и сейчас. И она почти готова, только сначала приговор. — Почему? Она, инопланетянин упавший на землю, все еще не в состоянии нормально заплакать. Дети должны плакать, им это свойственно, но ей так и не довелось побыть ребенком… так как? Она плакала столько раз, пока никто не видит! При папе, да, но он не считается, он не видел. Ему, как вы знаете, не вручили инструкцию «как помочь», поэтому он корчил лицо из жалости, касался ладонью ее волос, как маленький мальчик, который первый раз гладит собаку. Вроде хочет, вроде надо, но не понимает, с какой силой надавить, как долго, и что надо сказать?.. Потом она плакала одна. Но уже никогда не навзрыд. Навзрыд, это когда хочется, чтобы услышали и пожалели, но она, начиная с комнаты в доме приемных Мэддисонов, не плакала навзрыд. Только тихо у озера или в обнимку с коровой (ей, слава Богу, наплевать), без эмоций: так, словно она и сама не осознавала, что плачет. Вот и привычка. Плакать не хотелось, а вода — дикий зверь. Тринити убедила себя, что показывать слезы — стыдно и что… нет причины плакать за тем, кто никогда не мог это предотвратить. Она давно не плачет одна. Но вот уже второй раз при Дине, потому что не одна. Знаете, когда вас успокаивают и говорят «все окей, не плачь» и вам как будто плотину срывает? И обрушивается водопад… Так вот. Дин не говорит ей: не плачь. Он смотрит, готовый снова броситься в воду. Плачь. А это еще хуже. Никто ее за желание обрыдаться еще не хвалил, да и не должен, пусть не привыкает, ну ничего… все бывает в первый раз. Дин похвалит, обнимет, поцелует, заставит выплакать все, что у тебя там накоплено годами, и использовать его рубашку, изрешетованую пулями вместо подушки — бей, плачь и кричи. И нет, он, блять, не добрый. Каждого за порыв поплакать не собирается прощать. Себя. Он простит Тринити что угодно, потому что каждый раз, когда она плачет, она действительно, как щенок, ни черта не понимает. Не знает, что так бывает, и так делают люди, когда им грустно. Не Дин, но какие-нибудь другие, обычные люди… И он готов посоветовать: давай, пока у меня есть настроение, не надо держать в себе, проплачься и полегчает. — Почему? — шепотом повторяет, и ей действительно хочется побыстрее приговор, пока челюсть вместе с глазами еще не лопнули. Поэтому когда он тянется за ней, разрешая отдаться (кому разрешает?) — она принимает и перестает держать в себе. — Это пройдет. Он понятия не имел, пройдет ли. Его глаза ищут укрытие в стене. Но ему надо было пообещать себе, что пройдет. Ему знакомо желание убивать без подстилки из возмездия. Ему знакомы облегчение, радость, наслаждение, которые разливаются по венам, когда проливается чужая кровь. Конечно, за сорок лет в аду можно испытать весь спектр запрещенных эмоций, но Тринити… когда ее успело засосать в воронку и повлияли ли они? И когда пройдет у него? Кладет на ее плечо не поврежденную руку, которая уже некоторое время отдыхала на спинке дивана, и притягивает к себе. Ее тело сейчас поддается любой внешней силе, поэтому она, все такая же тряпочная кукла, теперь размякшая от соленой воды, не сопротивляется. Щека падает и ложится на его ключицу, а он, тем временем, инстинктивно поднимает подбородок, чтобы ее голова поместилась. Хотел бы обнять и второй рукой, он пытается, но заевшее плечо укалывает, и он оставляет руку на своем колене. Теперь, когда она склонилась к нему, взгляд падает ей за спину, на розовый заляпанный блокнот на диване. Остатки оранжевого в окне подсвечивают вещицу. Старый, мокрый, в красных пятнах. Дин понятия не имеет, что это, но это что-то явно не для поднятия настроения. Она плачет с полным комплектом: слезы льются, нос шмыгает, рот по-прежнему приоткрыт, чтобы с липким горлом вздыхать, но — никак ее, блять, не изменишь — все звуки сглатывает, потому что стыдно. Только по вздрагиваю тела под его ладонью можно понять, что плотину сорвало окончательно. Это пройдет, это пройдет, это пройдет повторяет он, конечно, не зная, что именно должно пройти и когда пройдет? Лишь бы ему не говорили — не плачь… А то знаете уже, как бывает. Не плакать же им вдвоем как в мыльной опере. Сам себе распускать сопли не позволяет, но для Тринити у него есть миллион оправданий, почему и зачем ей надо поспать пару дней в соленых простынях. Вжимает свою ладонь в ее плечо, держит крепко, подбородок старается не класть ей на макушку. Держит поднятым, и смотрит куда-то в сторону, в стены, убегая и от себя и от Тринити одновременно. Это же Дин, чего вы хотели… Трин по-прежнему сдерживается, руки держит коленях, не у него на груди, потому что, ну, а какие оправдания?.. Сотрясается, дрожит и загоняет непослушные слезы обратно. Точнее, пытается загнать, но у него теплые руки. Он обнимает. Он — ее теплое одеяло из лжи. Они еще не настолько близки, чтобы правдой разрушать жизнь. Он, вообще-то, рассчитывает вернуть ее в Стэнфорд. Желательно вернуть быстрее, но он противоречит и прижимает сильнее. Дин прижимает сильнее, чтобы не ерзала, и, для своего же комфорта кладет подбородок на ее макушку. Ну проебался, с кем не бывает.. Только так ее вздрагивания замедляются. Сопли гоняются по кругу уже раз в минуту, а это прогресс. Дыхание почти не слышно. Неизвестно, сколько проходит времени, но Дин в какой-то момент, на секунду закрывает глаза. Когда он их открывает — свет из окна уже голубой. Ну, опять проебался, прошлую ночь не спал, с кем не бывает. Так вот, где мы остановились? Неизвестно, сколько проходит времени, но секунда случайно растягивается в час. Оба — безжизненно облокачиваются на спинку дивана. Его единственная рабочая рука — уже не настолько рабочая, потому что застряла между спящей Тринити и диваном. Он чуть не уснул. Дернулся. Или отдернул себя, дал себе пощечину, вытянул себя из, конечно, теплого ненастоящего одеяла и бросился в лужу, потому что… он с ужасом осознал, как непривычно быстро он бы мог отключиться и проспать здесь до утра. Осторожничает, и с закисленным выражением лица тянет к себе руку сквозь проем между ее поясницей и диваном. Осторожничает и медлит сильнее, когда выскальзывает из-под ее тяжелой головы, и оставляет ее лежать на спинке дивана. Осторожничает, и откладывает от себя подальше, боясь разбудить ее или… Просто боясь? С карикатурно медленными движениями поднимается, замирает и оборачивается, потом делает такие же медленные, но скрипучие по доскам шаги в сторону лестницы. Уходит, нет-нет, сбегает. Оборачивается перед деревянным столбом в последний раз и проверяет, не разбудил ли, но нет. Ее сон почти как в коме. Она тоже не спала двое суток. Дин уходит, потому что риск уснуть не одному заставил его протрезветь. Бутылки опустели впустую. Он привык засыпать один. Привык спать мучительно плохо; с рукой, накрывающей рукоятку пистолета, а не ее волосы. Надо срочно подняться наверх — там Сэм, холодно и неуютно. Надо выпить что-нибудь, что осталось в холодильнике Бобби и лечь на неудобном, маленьком диване с пистолетом в обнимку. Так будет намного беспокойнее, тяжелее, и приближеннее к реальности. Главное, что привычно, а значит, он еще держит руку на пульсе. Свою работу Дин сделал и он, как обычно, уходит, как обычно, как обычно, не дай Бог ему не уйти. И не дай Бог ей не уехать. Максимум терпит еще пару дней, и потом кидает Тринити за шкирку в багажник и везет в безопасное куда угодно от себя подальше. Ступеньки перешагивает и скрипит всего несколько раз. Железную дверь закрывает осторожно, но одним хлопком громко, и морщится. Все же, когда он разворачивается в сторону гостиной, он чувствует облегчение. Плечам легко, там больше нет ее головы. Глубоко выдыхает, словно не дышал час. Очень похоже на облегчение Тринити, потому что и его облегчение тоже стоит рассмотреть ученым-психологам под микроскопом. Только тут пациент посложнее: он не признается, почему выдохнул с облегчением. У Дина бы это его облегчение пришлось вырвать с руками, если бы кто-то задумал разобрать его на составляющие. К счастью или к сожалению — его мысли сбиваются. Никто не виноват, он сам. Он бы обвинил Сэма, но Сэм всего лишь сидит за столом на кухне со своим невозмутимым выражением лица, но и этого достаточно, чтобы заставить Дина переключиться. И вспомнить еще одну вещь: он не разговаривал с Сэмом. Один удар не считается, это так, для души. Ну, для своей души, очевидно. Сидит в якро-белом свете ноутбука. Не поворачивает к Дину головы, хотя именно он и нарушил временную безмятежность в доме. Нарушил Дин, а почему-то обвинить во всех бедах хочется опять Сэма, ну неизбежное умозаключение… — Рассказал ей сказку на ночь? Да простит Дина Господь… За то, что он неторопливо закрывает глаза и запасается, как бык, кислородом… Он не поворачивается к Дину, который стоит в нескольких метрах с перекатывающимися желваками. Сэм унюхал тонкий лед даже боковым зрением и решил проломить его одним шагом. Хоть капля веселья в этом кладбище страдающих душ. Спрашивает как бы между делом, пока вдумчиво клацает по клавиатуре. — Она уснула сама. — Да, а вытирал ты рубашкой свои слезы, — он продолжает разговаривать с экраном ноутбука, и заставляет Дина остановиться около его стола, как перед невидимым шлагбаумом, хотя он сдержанно шел к холодильнику. Не сдерживается. Разворачивается на пятках, наконец-то заглянув в наглые, напрашивающееся глаза. Ладно. Сэм неохотно поднимает взгляд тоже, словно его отвлекает надоедливый соседский ребенок. Взгляд все равно уверенный, с неозвученным вопросом. Имел право. Воротник и предплечье на бордовой рубашке Дина мокрые. — Это должен делать ты, Сэм, а не я, — сдается и останавливается около него окончательно, маршрут перестроен, — Ты ее использовал, как пушечное мясо. Ты должен спуститься вниз и извиниться за то, что неделю манипулировал ею, отрабатывая свои бездушные трюки. Жужжащий комар над ухом не успокаивается, и посреди истерического подросткового припадка Сэм поднимается, конечно, оказываясь на пол головы выше все еще непоколебимого брата. Челюсть сжата. Готова. — За что? — искренне, блять, и дерзко усмехается Сэм, разводя руками: слишком нагло, громко и весело разговаривая. Наверно, счастлив, что больше не должен прятать себя настоящего за приторной улыбкой устаревшей, скучной версии себя. Делает глоток пива из стакана, стоящего на столе. — За то, что спустя месяцы потраченных впустую мы наконец-то знаем, как искать альфу? — ставит стакан обратно. — О да, я утопаю в чувстве вине, Дин, — фальшивый, похуистический голос убивает. — Ты рисковал жизнью человека. — Ее жизнь закончилась, как только она села в Импалу, Дин, и ты это знаешь, — проговаривает быстро, на вылете, не раздумывая ни секунды, потому что ему не надо думать над правдой, и разводит руками еще раз. Вообще-то закончилась, так и не начавшись. Та самая, режущая усмешка касается губ Дина, когда он на секунду отворачивается и стискивает зубы. Что-то там рвется наружу. — В отличие от тебя я могу оценить ситуацию объективно и не путаться в сентиментах школьницы. — Конечно, — отворачивается на секунду, с руками, упертыми в бока, и поворачивается обратно на саркастичном шумном выдохе. — Твое отсутствие души так и блещет объективностью, — злость летит с горы без тормозов. — Например, когда ты устроил расстрел в Стэнфорде под предлогом охоты на вампиров, а? Или когда разработал гениальный план с похищением Тринити, зная, кто ее отец, и зная, — делает акцент, — что она поверит кому угодно, лишь бы вернуть его в семью, да? — Ты закончил? — Да, я закончил, — гавкает и отходит на пару шагов к холодильнику, чтобы выдохнуть огонь, но вспоминает и возвращается с поднятым указательным пальцем. — И зная, что я не позволю тебе это сделать, ты врешь мне и все равно делаешь это за моей спиной. Так ты теперь охотишься, Сэм? Как какой-то приспешник Кроули? Исчадие из Ада? — выражение лица Дина — горькое (черный кофе, слизь, кружка, вы знаете) разочарование. Сталь на лице Сэма — непробиваема. Она отбивает его огонь обратно по всем законам химии и по своим личным, придуманным здесь и сейчас. — Если да, то ты просто образец объективности и профессионализма, Сэм. Выдыхает, смеется, усмехается, мотает головой, кивает самому себе: то ли разговаривает со стеной, то ли с Сэмом, то ли без разницы. — Или что, бездушие развивает тягу к малолеткам? Почему оскорбление затрагивает и Тринити, ну, потому что да простит Господь Дина… Тринити действительно слишком мало лет, чтобы находиться рядом с ними на расстоянии вытянутой руки. Дивана. На расстоянии одного дома. Одного города. Они проебались, когда заехали на вампирскую вечеринку в Стэнфорд. Лучше ей было убежать с футбольного поля за горизонт и не дожидаться, когда Сэм Винчестер по-геройски отрубит голову ее парню. Лучше ей было не возвращаться в бар Уилли, чтобы посмотреть камеры наблюдения и не встречать там злую версию терминатора «Сэм Винчестер Т1000». Лучше ей было не брать в руки дробовик, потому что он поместился туда, как недостающий пазл. Проебалась. Лучше ей было умереть раньше, как она хотела, и залечь на дно озера Лонгмонта задолго до их встречи. Она была бы счастлива и, как назло, как вселенная любит, даже бы не подозревала об этом… О, лучше бы Дину действительно не путаться в паутине не своих чувств. Не проебался. Вроде бы. Сэм не прав (да-да), и только за это он заслуживает заряженный кулак. Лучше было Дину не спускаться сегодня на этаж ниже. Там она, а значит, ад ближе, чем кажется. Сэму смешно, когда он прав. — Дин, — начинает он театрально, несмотря на сгоревшую гостиную, в которой они теперь находились, — вот, я извинюсь перед тобой, — За окном ночь. Свет из окна тихий и голубой, но из-за Дина воздух пылает. Они вдвоем отталкиваются, потому что горячий минус на холодный минус равняется трем ударам по самодовольному лицу. — От всей души… — еще более театрально вживается в роль, но вдруг срывается и усмехается над своей же оговоркой. — От всего сердца сожалею, — кладет руку на сердце и встречается с пристальным, почти вырвавшимся из оков взглядом, — что в поиске отцовской любви она доверилась мне, а не тебе. Удар раз. Вы наверное думаете, кто кому, но очевидно, кто кому. Одной разбитой губой Сэм не обходится. Свежая кровь начинает капать из старой раны на доски. Теперь и из носа. Секунды тишины и осознания, пока Сэм стоит с повернутой головой в ту сторону, в какую его направил кулак Дина. Думает, пока рот приоткрыт в легкой усмешке. Вытирает нос рукавом и поворачивается, чтобы встретиться с полузакрытыми веками. Неизменные, холодные острия вместо глаз. Вся кровь приливает к краснеющим, сжатым в кулак, пальцам. Последняя рабочая рука Дина норовит сломаться. Так кто из них холодный минус? — Сказал бы сразу, что она тебе нравится, я же не претен… Удар два. Той же рукой, кулак уже ноет, Дин перестал чувствовать боль. В другую сторону, а в другой стороне Сэм хватается за спинку стула. Рот приоткрывается снова, позволяя тонкой паутинке свисать с его губы, но уже без усмешки. Его взгляд кипятится, но пока не свистит. Просто замер от легкого ахуения, и в этот раз — не ловит руками капли крови из носа и рта, а безразлично позволяет им стекать на подбородок. Разминает шею, как будто поправляет внутренние запчасти и запускает механизм снова. Возвращается заметно злее к Дину, но давит улыбку и разводит руками: — Если тебе это поможет лучше засыпать по ночам, то пожалуйста… Дин замахивается, но угадайте, кто кого… Удар три. Дин спотыкается, хватается за стол с другой стороны, но все равно падает. Счет два один, но с учетом того, что один удар Сэма отправляет Дина в нокаут, то как теперь считать? Кто судья и кто примет решение о победе? Это что, было соревнование на скорость ударов? Или на силу? Или смысл вообще не в ударах, а в словах, которые бьют сразу насмерть? Это же банальная математика? Что там с их минусами и какое решение задачи? Три? Нити? — Это все очень весело, Дин, и да, — тяжело и часто дышит, пока делает три заветных шага к Дину и хватает его, не по-братски за шкирку. Наклоняется, поднимает с пола и смотрит разъяренно в окровавленный, как и у него, нос. Глаза не пытаются фокусироваться на чужом Сэме не потому что Дин устал, а потому что устал, — ты прав, я ничего не чувствую, — пока стоит на одном колене — замахивается, чтобы выиграть окончательно и сделать четвертый, завершающий. — Но физически, поверь — мне, блять, больно. Четвертого не происходит, точнее… Сэм чувствует! Чувствует под лопатками половые доски. Удар внезапный, он даже не понял, кто и откуда. Дин тоже падает обратно на доски, потому что Сэм отлетает и воротник Дина выскальзывает из пальцев. — И какого хрена вы здесь устроили? — злобный шепот похлеще злобного крика. — Пиво не поделили? В моем доме? Угадайте кто, ну, а, можете не угадывать… Понятно, чьи еще не уставшие руки схватили воротник Сэма и толкнули его самого в сторону. И как они не услышали в порыве обоюдного гнева шарканье тапок? Сейчас они точно рассмотрели (темнота мутит) старый, порванный халат, который Бобби нацепил и завязал в спешке, чтобы выбежать на шум топота и смачных ударов в гостиную. Честно говоря, только сейчас им двоим стало страшно. Друг от друга нет, а вот хозяин-барин… Страшно, когда Бобби возвышается над ними, валяющимися побитыми в разных углах. Вот, кто судья. И он точно никому не отдаст победу. Плюнет в обоих, и еще добавит, что оба проиграли, потому что незачем устраивать танцы на ринге. Дин и Сэм валяются на полу и пытаются отдышаться с забитыми бурлящей кровью носами. Сэму тяжелее физически. Притворялся похуистом слишком долго и перегнул палку: походу, сломан нос. Сжимает глаза, пока приподнимается на локтях и трет переносицу. Дину чуть легче физически, но… ребра раскрошены, легкие не держатся, обе руки немеют, тело разлагается и дело не в физической боли. Пустой взгляд в потолок. Надеется, что обрушится. — Если некуда девать юношескую силу, то пожалуйста, каждому по кочерге, и свалка во дворе в вашем распоряжении, — раздает Бобби бесплатные советы в каждую сторону, поворачиваясь то к одному лежачему, то к другому. Оба дышат и опозорено молчат. Сэм на локтях крутит взглядом и не смотрит на стоящего напротив Бобби в ожидании. — Ясно? — уточняет. — Ясно, Бобби, — послушно отвечает за двоих Сэм и по-прежнему прячет взгляд. Не в стенах. Сэм — одинокий волк, и ему нужны лесные просторы, чтобы прятаться. Бобби, конечно, получает ответ (на отъебись), но он все равно неудовлетворительно вздыхает, обвинительно касаясь взглядом каждого. Ладно, разворачивается обратно и почти уходит. — И чтобы завтра я не оттирал следы крови от пола, — кидает в пол-оборота, прежде чем исчезнуть в дверном проеме. — Ясно? — Да, ясно, — безжизненно мямлит Дин, потерявшись в упертом, стоящим на месте, потолке. Потолок не дает ответов, а он лежит, как обычно, после боя, так и не поняв, зачем сражался. Где-то в темном коридоре удаляется шепотом вот балбесы… Они не слышат. Ну, Дин точно. Его оглушает писк антипожарного датчика. Спасибо, но как всегда поздно. И как этот датчик сам давно не сгорел… Сэм, приподнятый на локтях, падает обратно на спину. Он единственный не проебался сегодня, но как же ему хотелось просто отдохнуть ночь за ноутбуком и выпить пива. Почти получилось. Все еще не может отдышаться после трех ударов. Два ему. Один он. Сил нет. Не важно, какой счет, потому что счет ведется не по ударам. Дин проиграл, когда первый замахнулся. Дин даже не поднимался на локти. Лежит, как и лежал, послушным солдатиком, как обычно, позволяя себе раствориться в водяной воронке. Стены перед глазами ломаются. Вскручиваются в ураган, будто бы пиво из желудка возвращается обратно к горлу. Был трезвым один час, но это обман, он же знал. Прятаться негде. Стены пускают трещины. Вода догоняет и теперь не только Тринити. Теперь надо убегать и Дину. Они заканчивают так же, как вчера, только хуже. Без Каса. Без вампирской стаи. Без скользких демонов. Без врагов, потому что нет хуже врага, чем твой близкий. Нет холоднее асфальта, чем доски в доме Бобби. Нет безопаснее стен, но это мираж. Оборонительные стены Дина трескаются, и надо бы уже атаковать, по привычке, или бежать, чтобы выжить. Такой у него с собой договор. Опять, блять, по кругу…. Рестарт, новая игра. Он остается дышать на полу.