После дождя

Сильная женщина бы не стала умолять

Но я посмотрела в небо и сказала:

«Пожалуйста, я стою на коленях,

измените предначертанное»

(Taylor Swift — The Prophecy)

                            Она просыпается, как перезагруженный компьютер. Остывшая, но обжигающе ледяная, и безразлично стреляющая лазерами в стену. Безразличнее, чем ночь назад. Понимающая больше, чем неделю назад. Желание притворяться нормальной испаряется по магическому щелчку. Щелчку курка, никакого лесного волшебства тут нет. А после стекла, которое она воткнула кому-то в шею, нервные окончания оборвались электрическими проводами. И теперь если кто-то захочет подойти, осторожно — перед вами искрящаяся неисправность. Почему? Потому что заразно, а вы как думали… Выход из сна выглядел так, словно где-то нажали кнопку запуска, и ей вынуждено приходится проснуться. Она недовольна и одновременно — ей все равно. Господи, и на кого это смахивает? Глаза высохли до дна. Выцветшие и красные. Такие, что свет больше не отражается. Комната темная, в любом случае… Онемевшее тело лежит неподвижно на диване, а ноги — на полу. Двигаются у нее только глаза, как будто все, что ниже — парализовано. Нет, но тело слезно умоляет не двигаться еще пару дней. И поспать не в полу-горизонтальном положении… Ладно, Трин со стиснутой челюстью поднимает с пола железобетонные, уставшие ноги и укладывает с согнутыми коленями на диван. Тело благодарит ее. Замирает. Только пустой взгляд пронзает темноту и никуда не утыкается, потому что в мрачном подвале ни одного источника света. Даже в иллюминаторе под потолком потух лунный свет. Трин вспомнила, почему не любила плакать. Слезы — всегда подтверждение того, что тебе действительно плохо, и ты действительно нуждаешься в помощи, а это стыдно. Признаваться самой себе стыдно. Да и бесполезно, ведь дальше нужно жить, а не гнить в кровати. Да и оценить страдания некому. Дина здесь нет, потому что у него, очевидно, есть проблемы поважнее. И он прав. Тринити не права, но хотя бы она быстро учится: она больше не заплачет даже под дулом пистолета. Хаха, скажет (и закатит глаза), стреляйте. Энди и Дженне нет дела до пропавшей, ей нравится так думать. Не было дела даже в Стэнфорде: Дженне нужна была бесплатная модель, а Энди нужна была барби, которую она будет расчесывать и параллельно рассказывать о своих неудачных кенах… Тринити, как молчаливая безинициативная тряпка, вжилась в роль идеально. И да, Энди устроила тот балаган с полицией в Лонгмонте, когда заявила о пропаже подруги, но скучает ли она по-настоящему? Или пытается поймать убийцу? Теперь двусмысленно. Вдруг Тринити убила бесячего Оливера, безвкусного парня Мэтта, и одного студента уложила в больницу? Может, это она сбежавшая убийца? Теперь не вопрос. Она оправдана насчет студентов, которых конкретно она — не убивала, но была ли рядом? Схема понятна. Ей ли смысл оправдываться перед Дженной и Энди, если ее оправдания правдивы только наполовину? Да, Кайли Морган прошибла мозги, но вон тех — не убивала, просто стояла рядом, ладно? Смерть ведь постоянно ходит за ней по пятам, и если не она, то пусть расплачиваются другие, пора бы уже запомнить… Трин запомнила. Поэтому — да. С каждым новым оружием в руке — спокойнее. С каждым убийством — холоднее. С каждыми слезами — розовая картинка размывается перед глазами, и оказывается, это просто детская акварель. Детский розовый блокнот валяется в ногах. Она еще лежит одна на кровати, но уже не ждет. Пора брать красные карандаши. И желательно их смертельно наточить, чтобы использовать не по назначению. Хорошо, что у нее нет сил. И так как все мертвы — не о ком думать. Тринити засыпает на еще двенадцать часов. Ее не будят не потому что жалеют и этажом выше стараются ходить тихо из-за больной гостьи, а потому что каждый занят своим делом. И самый здоровый, как абсурдно бы это не звучало — Бобби. Бобби, как обычно, висел на многочисленных трубках и помогал охотникам в разных точках Америки. И заодно Винчестерам, которые поселились конкретно в его доме, тоже: им важен был Кроули, который отправил армию озлобленных демонов в Ред-Клауд. Где теперь Кроули и почему его нет на пыточной базе, местоположение которой знали Винчестеры? Куда ускакал на адском псе? О, здание пустое и кристально чистое (уж точно не под ультрафиолетом), Дин успел туда съездить… Дин, в своем роде, отдыхал. Ему самому уже давно неизвестно, что такое отдых, но раз он не гоняется за тварью с ножом, смоченным святой водой — значит попахивает отдыхом. Конечно, поиски души никто не отменял, и обновленные задания можно обозвать «Как найти Кроули, если он не хочет? и «Где найти вампира, который захочет поделиться адресом папаши?». Второй вопрос изучали без яркого энтузиазма, потому что искать альфу — поручение Кроули, взамен на исполнение которого он должен выудить запертую душу из ада. Таков был устный уговор. Но Кроули скрывается. И даже не интересуется альфой. Не торопится возвращать чью-то душу. Так что, да, очередной отдых, думает Дин, когда закатывается с гаечным ключом под Импалу. Надо было придерживаться изначального плана Дина под названием «Размазать харю Кроули об стену». Душа или не душа, хотя бы его душе было приятно. Поэтому они вернулись к точке А, так и не попав в Б. Их излюбленное занятие. Дин это настолько любит, что скоро действительно возьмет кочергу и разнесет лобовые на свалке. По совету хозяина. Точка А — надо найти Кроули. Не так, чтобы он позволил себя найти, а вопреки его попыткам скрыться, понимаете? А про Каса он нагло соврал, когда Бобби спрашивал… Дин пошутил, что у них с королем Ада общий домашний телефон, имея в виду, что Кас якобы подозрительно не отзывается на молитвы. Ха. Да, Кас в последние месяца вообще отзывается один раз из десяти, но вчера или сегодня — Дин и не думал ему молиться, гордо стиснув зубы и ухмыльнувшись. Да и когда вообще? Каждый раз, когда в его голове всплывал Кас, его лик мгновенно расплывался на фоне окровавленного ангельского клинка в руках той, которая вообще не знает, что это и почему он валялся на обочине… Что бы Кас не задумал — выглядит убедительно хреново. Поздравляю, Кас. Он выглядит как шпион, игравший за человеческую команду слишком долго. Даже если Кас прогуливался по трассе ночью и философствовал о смысле своего бытия, когда небрежно обронил ангельский клинок, то он не остановил последствия своей оплошности. Спас тогда, когда можно было и не спасать. Убить главаря банды, отца, несомненно было необходимо, но не так, блять, хотелось злобно выдыхать Дину каждую минуту. Дин бы дорулил до больницы одной рукой без телепорта. Поэтому когда Бобби, вернувшийся из мастерской, пересек порог дома и случайно бросил взгляд на новый, но очень знакомый символ на окне — он не удивился. Тяжело вздохнул, закатил глаза? Да, он так делает постоянно, когда Винчестеры ошиваются на его территории, но удивиться? Он не удивляется нарисованной наспех, понятно кем, защите от ангелов. Белая краска на стекле. Вот прям настолько никто не планировал молиться Касу. Сэм не задавал лишних вопросов и не пытался ковырять заколоченные, но пульсирующие двери Дина. Протягивает ему пиво рукой, у которой все еще побаливают костяшки, когда тот выкатывается из-под машины. Сэм облокачивается на капот и рассекает взглядом горизонт. Дин молча берет пиво рукой, у которой очень сильно побаливают костяшки… Да похер уже, кто там кого бил. Выживаем вместе дальше. Как сильно бы Дина не раздражал бездушный брат, он не мог не оценить его спокойное молчаливое состояние, которое часто положительно влияло на его нервные порывы. Во-первых, Дин наконец-то находит время и ремонтирует машину, а эффективнее антидепрессанта еще не изобрели; во-вторых, брат, которого он избивал ночью, уже сто раз забыл об этом в пользу эффективного рабочего состояния. Неохота признавать, но Дин тоже забыл. Отпивает пиво, приподнявшись с каталки, и тоже рассматривает с пустой головой назревающий закат. Босые ноги касаются досок, тело смотрит вперед, голова поворачивается в сторону распахнутой входной двери — Тринити тоже щурится на закате, но на ее внутреннем рассвете. Уже не яркий свет приглашает себя внутрь дома сквозь дверной проем и согревает все деревянное… После суток темноты — глаза щурятся при виде любого источника света. Болят. Дома никого. Тринити чувствует себя избитой палками с гвоздями со всех сторон, но солнце, не спрашивая, поглаживает и целует раны. Забинтованные руки горят. Ощущение острого ножа в животе настигает ее, когда взгляд, устроив настороженный обход пустой гостиной, натыкается на наполовину съеденный пирог. Похож на яблочный. Она не любит яблочный, но когда мозг подшучивает и рисует ей кадры, в которых она кладет кусочек в рот — ноги подкашиваются от удовольствия. Никого нет, еда на столе, а чувствует она себя по-прежнему, как у приемных Мэддисонов. Накрывать на стол они были обязаны, но Тринити приходила только после обеденного времени, чтобы украсть еду и убежать кушать ее в одиночестве. Была ли в этом необходимость? Нет, ей не запрещали есть. Но физически есть за общим столом не представлялось возможным. Есть ли необходимость красть и прятаться с едой в подвале сейчас? Нет, вряд ли ей запрещают есть… Поэтому Трин идет мимо пирога в туалет, словно гордо обиделась на десерт и сделала вид, что его не существует. В зеркале она видит свое лицо и ей хочется смеяться. Трин не любила рассматривать свое отражение, чтобы не сблевать случайно в раковину, но сейчас хотелось выжать себя, как окровавленную тряпку окончательно и порассматривать. Поковыряться в ранах на ментальном уровне; тем более в ее извращенном сознании именно такой ей и надо быть. Именно такой она и была всегда, чувствовала себя хромающей дворнягой, даже без зеркала поблизости. Поэтому сейчас — синий глаз, порезанная губа, заклееный нос и руки мумии выглядели для нее естественно. Она настоящая была спрятана под горой из последствий своих неправильных выборов. Что может быть красивее? Продолжает обижаться на пирог и отворачиваться от него, когда проходит обратно в подвал. К сожалению, она поест только если еду запихают в рот насильно… Не то, чтобы она ждала, но любой звук с верхнего этажа заставляет ее в ожидании хвататься взглядом за лестницу. Но ступеньки так и не начинали скрипеть. Ботинки не топают. И так несколько раз. Она никого не ждет, просто сердце подскакивает к горлу каждый раз, когда ей казалось… Дин не спускался. Дина она не ждала. Нет. Не ждала, но, что нельзя даже поинтересоваться, даже про себя, почему он не спустился? Мысли крутятся вокруг книжки, которую она взяла с запыленной рядом полки, но переодически непослушно прыгают в не шаги ли это Дина? Книга «Кости для ритуалов» все равно заставляет ее наморщиться на пятой странице, захлопнуть и чихнуть от извержения пыли. Дина нет. Они не говорят сегодня и не видят друг друга. Молчание Дина — ответ на вопрос Тринити, который она не задавала. Вот и поговорили. Ближе к ночи ей снова приходится порхать над лестницей и подниматься на первый этаж, укутавшись в серое одеяло. Если бы нос не был забит, она бы учуяла от одеяла запах подвальной сырости, но она чувствует только колючее тепло на плечах. Идет по памяти, толкает ладонью дверь и вышагивает в ночь. И в светящийся экран ноутбука. Конечно, а разве могло быть иначе? Пирога на столе больше нет, но теперь за столом Сэм Винчестер. Как вечером, на закате, Тринити нужно молча пройти мимо. Именно так она и планирует у себя в голове, пока стоит в ступоре. — Я не кусаюсь. Проходи мимо, — равнодушно, лишь бы не гудела своим молчанием и не раздражала. Он опять не смотрит и разговаривает с экраном. Видимо, какое-то шестое бездушное чувство у него работает… Действительно, ему нет смысла, да и уже пользы кусаться. Бодаться, пугать, вжимать в стену, ради чего? Разве что, веселья? Тем более обстановка неподходящая, когда со второго этажа ловко может спуститься Сингер и поставить непослушных в угол. Урок уже усвоен. Но диван в гостиной пуст, Дина здесь вообще нет. Взгляд оценивающе наматывает круги по гостиной. Исполняет приказ с шагом в сторону. — И возьми водку из холодильника, — добавляет практически в спину, заставляя Тринити затормозить и сдвинуть брови к носу. Сдвигая брови к носу, нос жутко начал болеть под пластырем. Медленно и недовольно оборачивается. Сэм сидит повернутым именно вглубь в гостиной, то есть в сторону, в которую уходила Тринити. Поэтому он просто поднимает взгляд к ней. — Для себя. Говорит, как с тупой. Якобы очевидные вещи. Тринити позволяет себе наморщиться сильнее и пошевелить в недоумении плечами под одеялом. — Ты что, не в себе? — говорит почти шепотом, не пытаясь окрасить интонацию в раздраженную. Просто уставшее удивление. Снова отвлекает бедного Сэма от ноутбука. — Хочешь меня напоить? Он способен вывести из себя за одну непродуманную фразу. Мгновенно закатывает глаза и поднимается со стула с характерным, противным скрипом. Трин делает инстинктивный шаг назад, когда замечает, что он, оказывается, не сросся со стулом. Что он, оказывается два метра ростом. Но Сэм идет не к ней. Наклоняется к холодильнику, хлопает два раза дверцей и только после идет к ней. Она гордо приколачивает себя к доскам, затягивая потуже одеяло. — Не льсти себе, — протягивает бутылку на подходе. Бутылка полупустая. Или полуполная. Сами решайте. Тринити уделяет бутылке один сдержанный взгляд и комментирует в голове, что она полувыпитая. — Это для промывки ран, — объясняет, держа бутылку водки в полусогнутой руке. Но Тринити, чтобы ее взять, надо раскутываться из одеяла, это первая сложность. А вторая сложность… лучше бы он пытался напоить ее, чем то, что он тут задумал. Лицо ничего не выражает, хотя… как-то вежливо сдерживается? Приходится читать его жест между строк, и Тринити присматривается. Они смотрят друг на друга с разной эмоцией: Тринити по-прежнему не понимает. Теперь чуть больше. Сэм не понимает, почему она не понимает, и тяжело вздыхает, снова закатывая глаза. — Твоих ран, Тринити. На руках, на лице, сама знаешь, — лениво, и от того торопливо объясняет, словно он, маленький мальчик, которого заставили читать стихотворение на утреннике. И он думает, что Трин просто примет его подарок и не обсыпет вопросами? Ладно, не вопросами, но вопросительными, долгими взглядами? О, он получает целую минуту вопросительно-восклицательного молчания. Взгляд падает то на бутылку, то на его ожидающее выражение лица. Свет в гостиной голубой, сегодня ночь лунная… — Зачем ты это делаешь? — логично спросить и не принимать подозрительную заботу. Все еще бубнит шепотом под нос. Даже Сэм Винчестер заебывается стоять с протянутой рукой и опускает ее на коротком заебанном выдохе, по-прежнему держа бутылку. — Потому что ты здесь, пока Дин этого хочет. А за окном луна и безоблачное небо. Что за рандомные факты? Вообще — не ответ на вопрос, потому что вопрос задавался конкретно ему и о его действиях, но… он ответил. По его выученным и неестественным движениям видно, как сильно он ломается, когда делает что-то адекватное. Как сейчас. Даже его голос непривычно монотонный, когда он врет не по собственному желанию. Читает заученное стихотворение сквозь стиснутые зубы. Дин хочет? Трин почти убедила себя сегодня, пока читала пять страниц про крысиные кости, что Дин чертит план по очищению дома, машины и своих плеч от бремени под названием «Тринити». Сэм врет? — И долго он будет этого хотеть? — смотрят в глаза в глаза на расстоянии метра. Соединяются. Ток искрится. Все равно друг друга злят. Трин вообще не верит, что Дин хочет, но грех не поставить правду Сэма под сомнение. — Не спрашивал, — язвит уже с более активной интонацией. — Боюсь, что он расплачется в приступе сочувствия. Теперь у Трин случается нервный приступ, потому что она тоже закатывает глаза. Видимо, выспалась. Находит силы реагировать на типичное поведение Сэма, хотя еще день назад бы прошла мимо. Когда Трин снова возвращает взгляд к нему, то наконец-то замечает; привыкает к темноте, а темнота к ней. И она, он позволяет разглядывать себя. Да, у Сэма с той ночи разбита нижняя губа. По неизвестной причине. Трин заметила ее, когда они не могли разминуться на пороге, но теперь и над верхней губой пестрит свежий, красный порез. Выглядит не страшно, заживет быстро, ускоренная регенерация прописана в программном коде, но Трин не может не задуматься. Сэм вообще-то ждал, что она возьмет бутылку, а не детский лепет. — Что с лицом? — но она спрашивает другое с нахмуренным лбом. Старается звучать незаинтересованно и брезгливо, но только с болезненным интересом и получается разговаривать. — У тебя не было… — достает руку из одеяла и рисует шрам на своей верхней губе. Слишком быстро новая царапина сбила Тринити с толку, что она и не нашла времени оценить свое тупое замечание. — И когда ты успеваешь меня рассматривать? — из-за его хриплого шепота хочется прочистить уши, чтобы потом не слушать эхо, но… уже в следующую секунду остатки его голоса растекаются по волосам, и Трин дергает головой, разминая шею. Честно говоря — никогда, а сны считаются преступлением? Сразу понимает, какое тупое замечание ему делает, но не сдается. Мотает головой, и отворачивается в сторону окна с глазами ну какая сволочь… — Просто хорошая память, — на самом деле, половина ее жизни стерта. — Да, выборочно хорошая. — Так откуда шрам? — Приступ сочувствия, я же сказал, — дерутся твердым, уверенным, ускоряющимся шепотом, не говоря уже про переплетенные взгляды в наэлектризованном леденящем воздухе. Касаний нет, но Трин снова затягивает на себе одеяло и укрепляет барьер. — Не закапывай себя дальше, Трин, и забери уже эту гребанную бутылку, — продолжает разговаривать без намека на человеческие эмоции и поднимает руку с бутылкой вновь. Водка, бултыхающаяся волнами в стекле туда-сюда все же раздражает не только Тринити, — а если Дин спросит, то это я принес тебе в знак извинения. Наконец-то приятная тишина осознания, в которой Трин больше не хмурит брови. Даже ресницы не дрожат. Ответ, который жужжал непойманным комаром в воздухе, наконец-то прихлопывается Сэмом. Даже дополнительный шрам на губе вдруг становится понятным. То есть, понятно кем. У Трин даже уголок рта дергается к верху. Слишком весело смотреть на Сэма, которому неуютно в своем же теле. — Так это извинение? — очень хочется уточнить все еще с поднятым уголком рта. — Да, Тринити. Прощаешь? — подыгрывает, искажает голос в драматичной манере, бровки строит домиком, и заставляет Тринити окончательно, искренне усмехнуться в сторону лунного света. У Винчестеров явно состоялся неприятный разговор. Если вообще разговор предшествовал. Последствия слов Дина «попытаюсь его не убить» стоят прямо перед ней: недовольный держит бутылку, губы щиплют, девчонка действует на нервы, и если бы его воля — пальцы бы сжимали не горло бутылки, а горло. Взгляд уже впивается, но бездействует, потому что они в безопасной зоне. — Не смеши, Сэм, — потому что ей реально смешно. Если бы она от души рассмеялась, то нервно и истерически, но все же. Принимает треклятую бутылку, все равно осторожничая и забирая ее пальцами ниже, подальше от его пальцев. Чтобы без разряда электричества сегодня. — Ты права, не буду. Передашь Дину, что у нас было очень теплое примирение, — щурит глаза на «очень» и мило, наигранно улыбается, когда разворачивается и уходит обратно к столу. С такой улыбкой мог дать ей бутылкой по голове. Одеяло остается грустно свисать с девичьих плеч. Обе руки удерживают бутылку, как статуэтку Оскар. Речь никто не ждет. Забирает свою долгожданную награду, если так надо, и проваливай со сцены. Что может быть ценнее, чем продуманный, душевный подарок от бездушного? Хочет развернуться и все-таки дойти до туалета, но останавливается в пол-оборота, чтобы договорить речь победителя… — Так за что ты извиняешься? — саркастичный интерес или… Сэм? Ни за что. О чем просил Дин? А черт знает, про какие извинения говорил Дин. Видимо, формальные, типа «прости, что мне на тебя плевать и это не изменится»… Сэм останавливается у стола и кладет руку на спинку стула. Задумывается с глубинным (ага, обязательно) взглядом в окно, шумно усмехается и пожимает плечами. — Видимо, надо было позволить твоему парню сожрать тебя в раздевалках, — и Сэму повеселело после окончания спектакля. — Прости? Его любимое, наигранное… А Трин даже не может закатить глаза в последний раз, потому что действительно, стоило позволить. Одно его доброе дело повлекло за собой десяток плохих. Таков уж баланс его вселенной, пока его душа запекается на нижних этажах. Да, самое искреннее «прости», потому что он извиняется за спасение. Его попросили просто извиниться, надо было конкретнее просить. Тринити не отвечает. Утром просыпается на грани вымирания. Тяжело вспоминать, сколько часов, дней она не ела. Первую половину ночи ей снится яблочный пирог, который она терпеть не может. Вторую половину ночи ей снится Сэм, которого она терпеть не может. Зачем мозг издевается, если необходимость только в еде? А не… Укутывается в одеяло, тихо бежит по лестнице, накрывает ладонью дверь, открывает… Белый утренний свет заставляет ослепнуть на пару секунд. Входная дверь снова открыта, с улицы доносятся разговоры и постукивание железа. Смотрит налево-направо, словно Тринити переходит дорогу без светофора, и делает шаг в гостиную. Взгляд сканирует обстановку быстрее, и уже не чересчур осторожно. Привыкает. На столе тарелка с сосисками. Боже, как же она не любит сосиски… Но если бы стол еще украшал вчерашний ненавистный пирог, она бы набросилась на еду, как обезьяна до нашей эры. Щенячий взгляд прикован к тарелке. Она не может избавиться от чувства, что ей нельзя. Нельзя здесь находиться, нельзя разговаривать с хозяевами, нельзя есть еду. Лонгмонт по второму кругу. Если еще вспомнить, что Мэддисоны иногда наказывали Трин отсутствием ужина… О, Трин с радостью вспоминает все голодные подробности неосознанно, пока смотрит на тарелку сосисок и позволяет желудку пожирать самого себя. Где-то там, внутри дома, слышатся шелест бумаг, кряхтение, поскрипывание. Намерение может быть раскрытым. Страх разбегается по позвоночнику. Глаза загораются красным. У нее, возможно, не будет другого шанса! Или сейчас или никогда. Или сейчас или пойдет трапезничать песком и закусывать насекомыми… Делает уверенные, громкие шаги, потому что плохо контролирует животный инстинкт, хватает одну сосиску с тарелки и тут же сворачивает к входной двери. Убегает с места преступления. Откусывает на ходу, прерывисто выдыхает панику и застывает на крыльце. Хватается взглядом за горизонт, как за ангела-спасителя. Желток над свалкой взошел. Что за теплое, прекрасное утро, на которое ей по большому счету плевать, потому что с грациозно выпрямленной спиной она стоит здесь для вида. Выжидает алиби. Из свидетелей, разве что, сотня мертвых машин, которые точно не осудят ее за украденную сосиску. Она доедает ее с дрожащими руками и перебащивает с последним укусом. Стоит под лучами солнца и продолжает загадочно рассматривать неизведанную даль с набитыми щеками. И что? Она счастлива. Только живот все равно изнывает от пронзительной боли, потому что попавшая еда в него спустя несколько суток ощущается как острый булыжник. Закрывает глаза и вдыхает свежий, травяной воздух носом… потому что рот никак не прожует остатки. Желтые лучи еще в зачаточном состоянии, пока что холодные. — Девочка, эй, — слышится сзади голос. Мгновенный страх окутывает ее снова. Как будто облили холодной водой, — ну как, там тебя, — голос как будто начинает разговаривать сам с собой, — номер три? Ей неизвестно, почему ее звали, но номер три явно относится к ней. Рот панически дожевывает сосиску, чтобы вежливо развернуться без улик. Сглатывает и поворачивается. — Тринити. Ну а если будут еще вопросы, то придется врать. Да и вообще: неужели Бобби считал, сколько оставалось сосисок в тарелке? — Господи, напридумывают же имен… — он стоит четко напротив стола, пока разговаривает сам с собой, а Тринити слышит каждое слово, — почему ты не ешь, они же остынут? Рот приоткрывается, чтобы ответить, но ведь ответ «они уже остыли» сдаст ее без попыток оправдаться. Или не надо оправдываться? Трин застывает с непридуманным оправданием, пока до нее медленно доходит. — Это мне? — спрашивает, пока делает шаги обратно в гостиную. — Нет, поставил вместо вазы с цветами, — разводит Бобби руками и морщит лоб в недоумении, — Все давно поели, садись, — чувство голода приводит ее обратно к столу. И раз ее заставляют, ладно, она садится на стул, берет еще одну и откусывает с послушным видом. Не с отчаянно-голодным. — А фамилия какая? Бобби стоит рядом и наблюдает за ребенком. Вопрос заставляет Тринити улыбнуться сквозь набитый рот. — Паркер, — отвечает, когда проглатывает и освобождает проход для звуков. Уделяет Бобби секунду скромного внимания и возвращается к третьей сосиске, которая точно будет последней, чтобы случайно не разорвать живот. Бобби удовлетворительно кивает, но тут же задумывается и опирается руками на стол. Прокашливается… — Ну, ты же не будешь против если я… — подбирает правильное слово и кривит лицо в попытках, — не обидишься?.. Ее губы снова растягиваются в несдержанная улыбке. — Да, можно просто Паркер, — поднимает голову к Бобби и кивает. Еще никогда кормящий ее человек не был так вежлив. Что за честь? Это обычаи семьи Винчестеров? Или нужно было просто познакомиться с нормальными людьми? — Отлично, Паркер. Тогда если что-то хочешь, пожалуйста, готовь, ешь, дом в твоем распоряжении, — голос Бобби резко бодрится. Рукой машет в сторону кухонного гарнитура, и в этот же момент звенит домашний телефон, — я все равно не обитаю в кухонной зоне, — договаривает и идет к выставке телефонов на стене, которая располагалась в двух метрах от той самой кухонной зоны. Бобби бы дал еще указаний, но приходится взять трубку. — Инспектор Сарренс слушает? Вроде его Бобби Сингер зовут? Ладно, Трин сделает вид, что ей уши после долгожданного утоления голода заложило. Проще делать, что говорят, чем пытаться разобраться в каждой детали этого дома и этой жизни в принципе. Дин залетает в дом запыхавшийся, и залетает только наполовину. Держится за косяк дверного проема, а ногами все еще на крыльце. — Что кому надо в магазине? С замедленной реакцией Тринити поворачивает голову через плечо. Руки Дина и рубашка заляпаны как будто в машинном масле, и ни в какой магазин ему точно ехать не надо. Сначала в душ. Или сменить рубашку. Ждет, а Трин надо сначала прожевать, прежде чем разговаривать… — Да, я поручил им расследовать убийство в Хьюстоне, — отвечает Бобби в трубку, одновременно пренебрежительно отмахиваясь от Дина в надежде, что он уйдет, — это вы думаете, что их растерзал медведь… — голос отдаляется в глубине гостиной. Внимание концентрируется только на девочке в одеяле. Дин вскидывает брови. — Какие-нибудь овощи, может быть, — не есть же сутками полуфабрикаты. — А что-нибудь съедобное? — настаивает Дин, видимо, на полуфабрикатах, заставляя Трин шумно выдохнуть и задуматься. Как сильно она может обнаглеть пока находится не у себя дома и разговаривает не с близким родственником. Да, а где вообще ее дом и близкие родственники… — Рис. Мясо, — первое, что пришло в голову, чтобы не приковывать Дина к дверному косяку на еще пять минут. Кивает и исчезает в белом, уличном свете. Все-таки, Дин в порядке. Ну, с виду. Что-то с ним не так, двигается непривычно механически, но разговаривает и действует как обычный Дин, не отличишь. С точки обзора Тринити — он слишком громко молчит последние два дня. Субъективно и эгоистично, потому что молчит он только с ней. Ей заметно. И она будет рада уйти, когда он однажды сядет напротив нее, сложит на столе пальцы в замок и вздохнет «Послушай…» Лучшее быстрее оторвать гниющую ногу, а он хромает и улыбается… Дин не игнорирует проблемы, а тушит очаг возгорания сразу, чтобы не смотреть потом издалека, как догорают обугленные доски. Когда ломается Импала, он ее чинит, чтобы не гадать, когда отвалится колесо. Когда кончается еда, он сразу едет в магазин, чтобы не ждать, когда все проголодаются. В магазине хватает рис, хотя никогда не гулял среди круп. Но вот он ломает принцип и откладывает тикающую бомбу в дальный ящик, в надежде, что ему будет не слышно. Да, он не слышит… Но постоянно косится. Ждет, что она обезвредится сама по себе. По-детски? Да. Чего-то испугался? Надеется, что нет. Но риск подорвать всех не позволял ему думать трезво. Когда он пытался подумать и решить проблему Тринити, он тихо, про себя паниковал. В какую сторону паниковал и каких последствий боялся больше — не разбирался, не копался в себе, чтобы не усиливать панику. Помощь с банальной перевязкой должна было помочь подлечиться и ему, но… Решил не разговаривать. Остыть. А он что, горел? Это ненормально. Надоело. На следующий день Трин оставляет одеяло на диване и поднимается по лестнице в одной футболке и джинсах. Кладет руку на дверь, дверь с продолжительным скрипом открывается, а ее босая нога касается не только досок. Пятка на досках, а носок касается чего-то мягкого. Взгляд падает к ногам и… к синим, домашним тапочкам. Смотрит на них в ступоре несколько секунд, затем сканирует в который раз гостиную на наличие подвоха, не находит, и продолжает свой шаг четко по траектории попадания внутрь тапочек… У зеркала снимает пластырь с носа. Целый, без царапин. Синее пятно ушло с глаза, осталось легкое покраснение. Убирает с шеи старинную ватку под смятым пластырем, которая скрывала вампирский укус. Теперь там только красные точки. Руки… руки еще не представлялось возможным размотать. На кухонном гарнитуре стояли никем нетронутые белые пакеты. Осматривает гостиную и десяток телефонов на стене; диван, рядом с которым красовалась пустая бутылка пива; рабочий стол Бобби, захламленный книгами и бумагами. Пока никого нет, бросает взгляд. «Потерянная душа», «выход из тела», «переселение душ», «круги Ада»… Беглый, рассеянный взгляд ловит множество ужасающих терминов, но ей не нужно вчитываться, чтобы понять. Все усилия направлены к Сэму. И легкая и тяжелая артиллерия. Интересно, знает ли он, и если знает, то почему еще никого не убил? В пакете овощи, рис и мясо. Так называемая хорошая память Тринити подводит, потому что она долго пытается понять, как Дин угадал, что нужно купить? Прилив эндорфинов после поступления еды в желудок в моменте совсем отбило мыслительные процессы. Ей кажется, они не разговаривали. Вспоминает. Вспоминает, что не разговаривали. Готовит, хотя не умеет. В ее обеденном репертуаре есть яичница, макароны или рис, и какое-нибудь мясо, которое можно пожарить… Надеется, что никого не отравит в первую же готовку. Бобби ходит туда-сюда, не замечая Паркер и никак не комментируя ее присутствие. Не навязывается. Ничего не спрашивает. Она — как новая, красивая мебель. Что может быть лучше? Железо все еще постукивает на улице. Оставляет тарелки с едой на столе. Три. Свою она съедает стоя, пока читает какой-то раскрытый, разноцветный буклет на обеденном столе. Пафосная надпись «Ларго» выделяется среди розово-синих вспышек, в которых утопают вышки Чикаго. Почему Чикаго? Потому что, блин, написано в углу, Чикаго… — Спасибо, — доносится со рабочего стола Бобби. Оказывается, он успел забрать обед за свой захламленный стол. Трин отвлекается и поднимает голову в поиске звука. Находит. — За что? — За что, за что, за еду, естественно, — отчетливо понять слова Бобби получается с трудом, потому что он разговаривает и жует одновременно, не отрывая глаза от газеты, над которой склонялся. Не отравила никого? — Я не умею готовить, — признается, усмехается и пожимает плечами, пока вылавливает ложкой кусочек мяса в тарелке. — А кто умеет? — возмущенно выныривает из газеты и уделяет ей короткий, недовольный взгляд. Возвращается обратно читать. Дожевывает. — Я не помню, когда последний раз ел говядину, Боже мой… — а последнее относится не к говядине, — эта тварь должна быть умереть еще в 89-м, — одной рукой он продолжает держать вилку, а другой хватает сотовый и тыкает большим пальцем по кнопкам, — Руфус, помнишь 89-й? — прислоняет телефон к уху. Разговор, который Тринити в принципе не хотела заводить — обрывается. О ней забывают также быстро, как и вспоминают. Еще раз: как о красивой, новой мебели. Легкая, сдержанная улыбка посещает ее слишком часто. Подозрительно. Доедает. Тоскливый взгляд касается нетронутых тарелок на столе. Оставляет свою и берет другую в руки. Вдыхает побольше воздуха в легкие, прежде чем выйти на крыльцо с третьей тарелкой. Дин ослепля… то есть, солнце ослепляет. Дин в серой, грязной футболке с руками, упертыми в бока, рассматривает двигатель под капотом. Решает математические уравнения в голове, а с математикой у него плохо… Цокает, качает головой, разочаровываясь в детке, и делает шаги к дому. К крыльцу. И смотрит себе под ноги, пока вытирает друг об друга руки. — Будешь? — робко встречает его она и заставляет посмотреть. Трин была уверена, что он не будет есть в доме. Но теперь она выглядит, как дура. А должна была выглядеть по-другому? — Потом, спасибо, — он проходит мимо, обдувая ветром. В ее руках мог быть даже вишневый пирог домашнего рецепта… вряд ли бы он обратил внимание. Конкретно данное спасибо от Дина звучит слишком вежливо и неискренне. Обычно, он так не разговаривает. Обычно, его присутствие согревает, или хотя бы солнце, но Трин продувает поясницу. Так вот, о чем это мы… Дин в полном порядке. Стекло на правой, задней двери, правда, еще не восстановил, но с терморегулятором хотя бы разобрался. Понял, что нужный гаечный ключ спрятан где-то у Бобби в ящиках с инструментами, поэтому ему нужно зайти в дом. Ему не нужно есть еду, приготовленную женскими руками. Как ему потом жить? Есть? Она — мягкая мебель, к которой нет смысла растворяться. Трин стоит некоторое время с тарелкой и не щурится под палящим солнцем, как с еще одним Оскаром, но который Дин не захотел принять. Еще одна награда ей. Жри сама, как говорится. Вопрос все-таки был. Ответ только что прозвучал. Вот и поговорили. Следующий день наступает быстрее предыдущих. Трин в толстовке, в джинсах и в тапочках шлепает по ступенькам, перескакивая их через одну. Дверь приоткрыта, а за ней — свет в конце туннеля. Впервые открывает дверь не осторожно, не медленно, а решительно… а лучше бы притормозила. За столом сидят все. Бобби, Сэм, Дин. Конечно, жирафьи головы синхронно поворачиваются, когда в проеме появляется известный силуэт. Непривычно активный. Взгляд чересчур легкий. Намеки на улыбку с лица стираются, когда она видит ею прерванное рабочее собрание… Явно прерванное. На столе ноутбуки. Буклеты. Тетрадь. Дин, сидящий ближе к проходу, отодвигает свободный стул, приглашая на заседание. Казнь? Или пока только приговор? Оставляет руку на спинке стула, ждет со строгим взглядом на Тринити исподлобья. Выбора нет, да она никогда и не планировала сопротивляться. Бесшумно подходит к столу и перышком присоединяется. Руку Дин убирает обратно и кладет на стол, ко второй. Скрещивает пальцы в замок. Вот-вот прокашляется и начнет «послушай, Трин…». У Трин начинает сердце стучать в ушах. — Так что за Ричард? — возвращается Дин в диалог, начало которого Тринити не довелось услышать. Про собственное сердце забывает. Взгляд скачет с профиля Дина на профиль Бобби, который сидел слева от нее ближе к окну. Сэм, с нейтральным, ничего не выражающим камнем вместо лица — напротив Бобби, тоже у окна, облокачивается на спинку. — Был Ричардом, а вообще, — Бобби поднимает знакомый Трин буклет, на котором помимо «Ларго» она теперь вчитывается в новое слово, на которое указывает палец, — перекрестился в Рики. В другом углу развернутой, глянцевой бумажки очередная пафосная надпись. Белым шрифтом. «Знаменитый Рики…» и что-то в продолжение. Дин моментально фыркает: — Мартина? — Кого? — тут же прищуривается Бобби. Ему непонятно, почему Дин на ходу дорисовывает неправильную фамилию для имени Рики. Откуда ему знать, кто такой Рики Мартин… Ладно, не время, Дин закатывает глаза. — Никого, — отмахивается и притягивает бутылку пива к себе. — Так он охотник? И вроде, обычный разговор. Не напряженный. День снова солнечный, гостиная утопает в белом, теплом свете, согревая по началу плохо настроенные, скрипящие голоса. Даже Сэм смягчил взгляд, отвлекшись от экрана ноутбука, чтобы задействовать все органы чувств. Рука нагибает бутылку, Дин делает один глоток, пока ждет ответа. Вопрос простой: он охотник или нет? Пока пьет, уже косится в сторону Бобби. — Он… — начинает Бобби, раскапывая яму в столе, в которую планировал прыгнуть и сбежать, — ай ладно, забудьте, — резкий и громкий скрип стула заставляет присутствующих выпрямить спины. Бобби поднимается, сминая буклет в комок, который удобно выбросить в урну. — Так он может помочь или нет? — спрашивает Дин еще раз, настойчивее в спину Бобби, который прогуливается до кухонной зоны, чтобы выбросить смятую бумажку. — Нет, — возвращается со строгим и недовольным ответом. Отвечает так, словно это Винчестеры пытали Бобби под полицейской лампой и заставляли рассказывать про некого Ричарда-Рики, и теперь — они должны смириться с утратой информации? Бобби слишком спокойно и невозмутимо садится на свое место. Дин, откинувшийся на спинку стула, разводит руками. — Бобби? — усмехается, хотя хотелось нервно засмеяться и получить поддержку остальных. Дин же не сошел с ума? Не сегодня, по крайней мере? — Так зачем ты вообще вспоминал про него? — Потому что вспомнил, что, теперь уже и вспомнить нельзя? — разводит руками и Бобби, заставляя Дина свести брови в подозрении. Смотрит на чересчур активного, болтливого, и эмоционального Бобби. Странно и подозрительно до жути. Да так, что даже братья переглядываются, как бы подтверждая мысль каждого. — Если он будет полезным, тогда звони, — тихая настойчивость. Всем телом Дин склоняется к столу, чтобы быть ближе к уходящему от разговора Сингеру, и протягивает сотовый. Единственный сотовый на столе принадлежал хозяину дома. Да о чем они тут разговаривали с самого утра? Растущее напряженное молчание вынуждает Бобби заерзать. Морщится и уворачивается, как уж на сковородке, под пристальными взглядами. — Он не отвечает на мои звонки уже год, Дин, какого хрена ему отвечать сейчас? — не выдерживает и повышает тон. Признается. Голос гневается. Наконец-то правда. Но всю правду Бобби так и не говорит: кувшин, полный воды, он хранит закупоренным. Хотя керамика давно покрылась трещинами… Трещин не достаточно. Винчестеры продолжают впиваться взглядами и мучить его молчанием. — Ладно. Бобби старой закалки. Он не разбирается в современных манипуляциях. Ему необходимо разбить молчание, даже если это приведет к потопу. — Он… смотритель душ, — еле-еле, со скрипом. — Что? — восклицают Винчестеры в унисон. С разной тональностью. Дин возмущается, а Сэм насторожено любопытствует… Опять. И опять по разным причинам. Дин никогда не слышал об этой должности. Профессии. Или что это вообще? В любом случае, в его «что» уже заложены обида и недовольство за то, что Бобби не рассказал о смотрителе раньше. Слово «душа» запустила даже самые пыльные шестеренки в голове Дина. Сэм точно также никогда не слышал про смотрителя душ, но очень рад узнать о них сейчас, пока души нет. Потому назревающий вопрос, который он не озвучит, это «какие у них уязвимые места»? Ну так, для расширения знаний… В любом случае… что, и какого черта? — Типа экстрасенс? — добавляет Дин, все еще держа локти на столе и позабыв о следующем глотке пива. — Нет, он не может видеть будущее и прошлое, он смотрит души. Как и почему — я не знаю, он таким родился, — каждое произнесенное слово выращивало один гвоздь на стуле Бобби. Заметно каждому, но новая информация буквально начала сверкать в глазах Дина, как долгожданный бриллиант, и он не отступит. — Он может увидеть предстоящие болезни, опасность, что с душой не так, что с ней может случится, ну или просто, — выдерживает паузу и многозначительно касается взглядом каждого, — найти ее. Бриллиант (солнце в окне) буквально слепит Дина, но его глаза не чувствуют боли. Сейчас они светятся ярче. — Как он это делает? — докапывается дальше. — Касается. Ему необходимо соприкосновение с плотью. — С чем? — только Дин. — Кожа к коже, Господи, а не то, что ты подумал, — только Бобби. Пытаясь разобраться с новой сущностью подробнее, он случайно повесил неуместные улыбки на лица Сэма и Тринити. Сам он не смог улыбнуться, а лишь попытался кивнуть и избавиться от непристойных картинок в голове. — Так, и почему ты никогда не рассказывал про этого… — вспоминает, делает паузу, но на самом деле Дин знал, как именно его зовут. Он подбирал правильную, не саркастичную интонацию. — Рики? — не удерживается от пренебрежительного произношения и делает долгий акцент на р, словно все-таки убедил себя, что речь шла о Рики Мартине с гитарой и розой в зубах. Бобби плохо воспринимает новое имя. Мотает головой. — Потому что он не был по вашей части. Он помогал местным экстрасенсам, — словно озвучивал очевидную информацию. — Так почему «был» и почему не отвечает на звонки? — Потому что он больше не работает. Из объяснений Сингера постоянно ускользают важные детали: то ли старческая забывчивость, то ли четкое, манипуляционное намерение не такого уж и старого Бобби. Не может работать или не хочет? Ремарка решающая. — Потерял супер-способность? — выдает первую догадку Дин и усмехается, поглядывая то на Сэма, то на Бобби. Делает глоток пива, наконец-то, и оставляет бутылку между двух ладоней. — Устал помогать людям? — усмешка дополняется приподнятыми бровями. Издевается. — Захотел развлечься со стриптезершами, и отдых затянулся? Завидует? — Не знаю, потерял способность или просто не хочет, в общем… — мямлит себе под нос, — он открыл ночной клуб в Чикаго, и больше ничем не интересуется. Когда я просил помочь его с душой, тогда, когда Кроули ее забрал… — ждет, когда мальчики вспомнят неприятное событие, запечатленное на телефон Кроули. Боже, фотография их поцелуя все так же заставляет всех прикрыть на секунду глаза, в надежде, что это сработает как щелчок в «Людях в черном». Расслабленная Трин вдруг сканирует лицо каждого, но ничего не понимает. И не надо. — Сказал, что не может. Больше Ричард не брал трубку. Ситуация ясна, как сегодняшний, потрясающий, солнечный день. Почему? Да потому что Дину рассказали про полезного человека, и он моментально возложил на него оставшуюся, крохотную надежду и… веру в, блять, хоть кого-нибудь. Хоть в незнакомого ему альфонса, душе-смотрителя. — Ну, значит мы едем в Чикаго и разговариваем с ним лично, верно? — вздыхает и откидывается обратно на спинку, как бы вынося на стол единственный вердикт. — Он не будет просто так разговаривать с незнакомцами и помогать. Он перестал отвечать даже на мои звонки, а я знаю его двадцать лет. Совсем из головы вылетело, что Рики Мартин теперь торчит сутками в чикагском клубе и распивает коктейли с зонтикам. Взгляд Дин неконтролируемо падает в случайную точку на столе, пока в голове он перебирает варианты. Один из них мозг слишком четко обрисовывает: Дин прорывается сквозь толку, валит с ног Рики, подставляет нож к горлу и говорит что-то вроде «быстро дотронься до моего брата и скажи, где его душа». Да… назовем это план Б. — Почему просто не сломать ему ноги и не допросить? — встревает Сэм, сводя непонимающе брови к носу, после длительных раздумий (6 секунд). Он молчал практически десять минут: желание сломать кому-нибудь ноги накипело. Тупые, человеческие разговоры постоянно заходят в чувствительный тупик. Трин осторожно, наполовину прячась за головой Дина, касается его взглядом. Возмущению Бобби не было предела, когда он, с криво приоткрытым ртом посмотрел вперед. На Сэма. — Потому что без ног он будет помогать вам без особого энтузиазма, — хрипло, но на повышенном тоне негодует. До Сэма не доходит степень возмущения: оно отбивается от него, как брошенный резиновый мяч в стену. Пожимает плечами, кривит губы в саркастичном равнодушии… — Ну, ты знаешь его лучше, Бобби… — машет рукой и хлопает ею по коленке, — тогда вежливо попросим его потрогать меня во время выпивки. Все синхронно закатывают глаза. Чувствительный тупик необратимо чувствуется. У Дина начинает затекать шея, и он растирает затылок, пока позволяет взгляду снова отдохнуть на столе. Важная, важнейшая, но такая скользкая деталь — прошла сквозь пальцы. Ощущение было, легкое дуновение ветра на коже, но что именно… Если Бобби был искренен, то почему ему по-прежнему неудобно сидеть на своем домашнем стуле? С мягкой подушкой? На которой сидит примерно вечность? И что за побег взгляда в окно? — Что с ним случилось, Бобби? — настаивает на правде в… третий раз. Бобби не поворачивает голову от окна, будто бы не слышит. Будто бы в его дворе появилась интересная сломанная машина, которую он никогда не видел: все-таки старческие манипуляции, а не слуховая болезнь. — Почему он бросил? Мотает в отрицании головой, по-прежнему засматриваясь в оконную раму. Полное неуважение к слушателям. Надоело. — Бобби? — У него была дочь, — поворачивается вынуждено. — Лара, — смотрит на каждого нехотя. — Я-я видел ее, когда она еще была вот такая, — вытягивает руку и демонстрирует рост чуть ниже стола. Внимательные, безотрывные взгляды прослеживают траекторию.. — они часто приходили сюда вместе, — вспоминает, пока осматривает собственный дом. Дин больше не мог оставаться недовольным. Строгим. Его руки расслаблено лежат на столе, больше не удерживая бутылку. — Она была тяжелым ребенком, а развод с женой вообще плохо на нее повлиял, она… — кувшин с водой лопается на глазах, — стала закрытой, перестала общаться и с Ричардом и с матерью. Обиделась на них, ребенок же. Ну… тогда Ричард и посмотрел ее душу, — Дин забывает моргать, — Он часто это не любил делать, чтобы не думать перед сном лишнего, и… я не разбираюсь в душевных тонкостях, но он сказал мне, что душа светилась. — Это хорошо? — подхватывает Сэм мысль. — Нет, это плохо, — отвечает с поникшим видом Сэму. — Это значит, ей грозит опасность. Серьезная опасность. Гарантий нет, подсказок нет, Ричард совсем сошел с ума. Забрал ее из школы, запретил видеться с матерью, потому что думал, что она ее убьет, — говорит так отчетливо, словно проживал эти дни с Ричардом, плечом к плечу, — сам начал ходить к гадалкам, чтобы выяснить подробности, — пожимает плечами и смотрит в стол, в излюбленное место для пряток. — Никто не мог помочь. Кто-то говорил, что собьет машина, кто-то, что проживет до старости… — очередь Дина опустить пустой, предугадывающий взгляд в стол, — он искал и постоянно осматривал ее душу, а она… светилась еще больше. Значит, опасность приближалась, это они поняли. Перебивать и спрашивать нет сил. И только Бобби находит силы вскопать в себе землю. Чью-то могилу. — В общем, он искал опасность извне. И он ошибся. Когда он вернулся домой после очередной гадалки, Лара… — не может сказать, — сама. Повесилась. Свист в ушах оглушает моментально. К горлу прилипает липкий ком, который невозможно сглотнуть. Лучи солнца не согревают, а раздражают. Почему? За что? Гудит никем не прошенная тишина. Минута молчания, а может и больше минуты, никто, собственно и не считал. О каком времени может идти речь, когда для кого-то это время закончилось в двенадцать? Лет? Можно потратить свои никчемные, бесполезные минуты, чтобы осудить внезапно ушедшего от работы Ричарда-Рики… Да, вот бы отмотать время назад. На час или все-таки на двенадцать лет. Сэму не знакомо сочувствие. Сердце не колит. Но пока он пытается понять психологический паттерн такого человека, он молчит. Понимает головой с накопленными из учебных дней знаниями, что… нет хуже ситуации для человека, который живет с душой. Нет хуже ситуации для человека, который мог предотвратить смерть. Нет хуже ситуации для родителя. Дин молчит, слегка отвернув голову в сторону. Пожалел несколько раз, что спросил и узнал. Куда теперь деть отвращение к самому себе? Не знает, куда себя деть, и на какую кнопку отключается гудение, лишь бы не представлять чужой вторник из чужой жизни. Но. Тошнотворная картина усердно рисуется в воображении. Тринити боится закрыть глаза, поэтому держит их до покраснения распахнутыми, чтобы не позволить мыслям окончательно разыграться. Нет ничего другого, кроме взбаламученного желудка. И да, она перехотела есть. Держит глаза открытыми, чтобы свет из окна их выжигал, но они уже давно высохли и не реагируют. Молчит. Душа светилась там, и теперь тут, впереди, тоже светится, наверно, сходство есть… Глаза упрямо слезятся от солнца, если что. Это не ее ребенок, не ее дочь и нет смысла даже пытаться представить. Можно только бесконечно задыхаться слезами, но все слезы того отца, Рики-Ричарда, ты все равно не выплачешь. Даже он не выплачет. Тут либо вешаться самому либо никогда не плакать, понимаете? Вечная борьба философов, которые не верят в судьбу, и религиозных фанатиков, для которых на все божья воля… что они скажут? Почему это так? Сначала всем было интересно, почему он вдруг занялся ночным клубом. Что за кардинальная смена деятельности. А теперь интересно только одно: почему этот Рики еще жив? Где Лара сейчас? Куда попадают такие? Будет ли она еще раз еще дочерью, в следующей жизни? Будет ли он снова отцом? Конкретно для нее?

Или у нас всех только одна неудачная попытка?

И Бог с ним, с этим ночным клубом, пусть каждый день засыпает в кроватях со стриптизершами. Пусть хоть торгует наркотиками. Пусть хоть сам обдалбливается ими каждый день до посинения. Вопросы к Рики смываются волной из лопнувшего кувшина, который Бобби так бережно хранил несколько лет. Вода, как обычно, заливает уши. — Поэтому, да… он больше не смотрит души. И так понятно, почему не смотрит. И решение оставить Ричарда в покое было бы правильным, если бы они не были Винчестерами. Их проблемы превыше всего, по классике. — Как нам с ним поговорить? — спрашивает Дин, рассматривая определенную точку на столе. Нашел опору. Сэм, который что-то успел понажимать на клавиатуре, разворачивает к присутствующим ноутбук: — Есть способ. Взгляды хватаются за экран, расплывающийся в знакомых цветах. Темно-синий и дурацкий, пошлый розовый. Диско-шар. Всего лишь рекламная картинка, которая предшествует заголовку «Раскрой свою уверенность — стань частью зажигательного шоу в ночном клубе Ларго…». И новые картинки. Красивых, полуголых девушек. Нанимают на работу. Нужна одна девушка, хм, кто же за столом сможет… — Ну, вариантов не много, только если вы, мальчики, не хотите… — начинает Бобби издалека. — Я поняла, — Трин обрывает намечающуюся шутку, которая бы разрядила серьезный, рабочий настрой. На кону одна душа. Зачем Трин рвется помогать снова? Ну, как минимум, уже руки заживают… Сэм, честно говоря, и не думал заставлять Тринити с ними ехать. Вообще он хотел найти другую, красивую и уверенную в себе охотницу, которая бы достойно сыграла роль и выудила информацию. Она получает от Сэма острый, меткий взгляд в лоб. Когда есть мишень, он не промахивается. — Трин, — не выдерживает Дин, но поворачивает голову не к ней, а просто в ее сторону. Сам он все еще сидит, склоненный над столом, пока Тринити облокачивается на стул позади. — Тебя никто не заставляет играть роль стриптизерши. — Не надо заставлять, — но ей удается посмотреть в его упрямый, целыми днями беспричинно молчащий, уворачивающийся профиль. — Я волонтер, — смотрит на всех и заявляет для всех. Куда теперь прятать тикающую бомбу? Сколько там времени уже? Или уже взорвалось, раз у Дина свист в голове не проходит? Ему стоило бы не трогать травмированного человека (в обоих смыслах) и не пихать его в мясорубку заново. Да и Ричарда тоже. Эх, если бы они были не Винчестеры, а нормальные люди… Дин продолжает упрямо молчать, смотря в сторону, не на Тринити. Бобби тяжело, вместо всех, вздыхает… — Праздничный наряд есть?