После дождя

We could call it even

Even though I'm leaving.

Совесть не позволила ей валяться в подвале допоздна. А хотелось. Она натянула слипшееся веки на лоб раньше, только чтобы послушать заевшую пластинку в голове еще раз: «он сказал встать пораньше, значит к черту его чертовы указания, с чего он вообще решил сменить тему, это же какой дидиндиссонанс, дин — синоним диссонанса, понятно?..». Уже в пять утра Трин лежала с открытыми глазами и взглядом, прожигающим дымящееся отверстие в маленьком окошке под потолком. В ожидании солнца, соперника… типа: кто кого? Но если Трин уже готова, то известно, кто кого. Ее искусственные шипы выросли из снега. И немного солнца достаточно, чтобы они растаяли в слезы. Потому что это нихуя не злоба, а детская обида. Детская обида, о существовании которой она уже забыла, и все же, она ее испытывает, словно кто-то рядом отыграл строгого родителя… Когда мрачную комнату начинает заполнять свет, она переворачивает голову на бок, сдавшись без боя. Темнота не выигрывает у света. Он выигрывает, просто заполняя немного пространство. Немного непрошено, по диновски, грубовато. Сначала это просто комната, а потом его голос начинает что-то бубнить над ухом, как ангел на плече. Хочется встряхнуть плечо. А потом Трин начинает просыпаться в пять утра и смотреть в окно, в ожидании блядских лучей, чтобы демонстративно отвернуться. Она так делала, когда лежала в кровати и смотрела на дверь своей комнаты, представляя, как она открывается. От одной мысли на лицо лезла улыбка, но ведь дверь не открывалась снова и снова, эмоция высыхает, лицо каменнеет, и когда отец все-таки заходил в комнату, Тринити отворачивалась. Знал ли он, что хотелось пищать от счастья, но падать с седьмого неба потом будет больно? И что лучше пребывать в негативном, но стабильном психическом состоянии? Отец заслужил детскую обиду. Но чем заслужил обиду Дин, который появляется солнцем из-за горизонта каждый раз, даже если не просишь? Поэтому Трин не любила качели. Да и вообще, все детские развлечения, которые заставляют смеяться до коликов в животе. Поэтому Трин становится неуютно на диване, который плавно меняет текстуру: то он удобный, то жутко давит на спину. То Тринити выбрала не реагировать на поводок, за который дергает Дин, то хочет побежать ему навстречу, стоит ему дернуть головой… Вскакивает на рванном выдохе с дивана. Будь проклято ее уважение к старшим и ответственность, преданность, с которым она относится к любому человеку, который не пытался ее убить, дал поесть, спросил «как дела», ну вы поняли… Умывается на первом этаже, не поднимая голову к зеркалу: расплескивает холодную воду резко, больно, чтобы как можно быстрее оказаться свободной и послушной. Вот она, встала пораньше, как и просили, но если что — не особо хотелось, потому что лицо недовольное. Ее попытки балансировать между двумя пропастями выглядят смешно. Проеб этих попыток выглядит еще смешнее, потому что по итогу взгляд тяжелым камнем падает первым. В пропасть. Примагничивается к открытому ноутбуку на столе Бобби. Трин готова была выйти на крыльцо, пройти через гостиную, но задумчиво притормаживает, когда проходит мимо рабочего стола. Глаза вспоминают, что только что мелькнуло сбоку. Светящийся экран ноутбука. Ноутбук Сэма? Очевидно. Подсматривать там нечего, да и не хочется грех на душу брать, а вот посидеть в интернете и загуглить ближайшие гробницы… …в которых святые захоронены. Пока взгляд упирается в ноутбук, голова работает на полную мощность. Когда и при каких обстоятельствах одолжить у Сэма ноутбук, и нужно ли вообще спрашивать, если ничего странного она там делать не будет? Ничего подозрительного? Хотя если не спросить, и пытаться воспользоваться им втайне — вызовешь подозрения. Значит нужно спросить? Значит, Трин делает шаг к одинокому ноутбуку. — Эй! Это происходит за секунду. Ее голова поворачивается в сторону внезапного звука. Из гостиной. С порога. Из бесконечного потока солнечного света, который он выпускает из своей груди, как из несбыточного рая, родившегося внутри. Другого не существует, все другие Раи — просто красивая картинка по телевизору, а его Рай — пугающе настоящий. Единственный. И работает, как сломанное радио. В общем, Дин приоткрыл дверь, выглядывая из солнечного двора. Получает реакцию, зрительный контакт, соприкосновение мыслями, которые не поддаются контролю, потому что взрываются внутри каждого, как конфетти… И тишина. И только маленькая вещь летит к Трин в руки. Она обязана ее поймать, ведь Дин верит. Как можно было тоже не поверить? Ловит в приседе, двумя руками закрывая пойманный ключ в ракушку. Ключ? — Жду на улице. Так грубо. Но ведь он сказал, что ждет. Что может быть теплее? Только сегодняшний день, к которому Трин приближается с опаской, осматриваясь по сторонам. В поисках липкого подвоха, который схватит ее за шею. Ноутбук остается за спиной, детскую идею оставляет на попозже, потому что Дин всегда в приоритете. Поняли, выучили: когда пытаешься забыть Дина, воздух становится разряженным. Нечего забираться на холодные вершины в одиночестве. Он уже там. И он может помочь. Лучше найти его и выслушать. Или как вчера — заставить слушать его. И он вроде как все еще недоволен, все еще не горит желанием, а просто горит, но почему-то оставляет дверь приоткрытой для Тринити, ведь для нее всегда оставит, лишь бы она поняла немую просьбу, которая оглушает его свистом. Такой уж он противоречивый. Все еще зол, но бросил ей ключи. Бросил вызов: обижаемся или говорим по-взрослому? Тринити не учили говорить по-взрослому. Некому. Какое совпадение, эй? Доски на крыльце все же скрипят под ее осторожными шагами. Останавливается перед ступеньками вниз, а дальше — по следам подошвы на песке, которые он оставил ей. Воздух обманчиво пахнет серединой мая. Рассветом после дождя. Рассвет слепит на горизонте. Он — будет ждать ее на горизонте, оставляя дверь приоткрытой… Пахнет какими-то вечными обещаниями, в которые все равно хочется верить. Трин смотрит вперед, обнимая себя в одной черной водолазке и щурясь. Но после трех деревянных ступенек на песке сидит черный кот и отзеркаливает чье-то недовольное лицо. Первым делом Трин замечает черного кота, который пристально на нее смотрит, а потом уже Импалу. Такую же черную. Дина. В этой мрачной картине выступающим кривым пазлом. Но какой бы он не был, понимаете, хочется вцепиться в этот пазл. Увидеть мир в исполнении художника-любителя. Любителя этого мира. А он обязательно покажет, потому что держит водительскую дверь приоткрытой. В ожидании. Ключ в ее кулаке, водительская дверь… и что за фантазию сумасшедшего он задумал воплотить в реальность? Вроде бы мило. Но когда он последний раз садил ее за руль Импалы? В порыве агрессивного сарказма, конечно. В голове всплывают отрывки разговоров, и в каждом звучит раздраженный голос Дина: «Хочешь уехать? Езжай» «Отличная идея в той вселенной, где ты сдала на права» Шутки шутками, а ключи в ее руке больше не ощущаются шуткой. Метал больно вонзается в кожу, потому что Трин не перестает сжимать кулак. Почему? Потому что есть в этом некая хитрая, диновская недосказанность. И за это — он получает подозрительный прищур, прежде чем Трин начнет спускаться к следам на песке. Вчерашний разговор ни к чему не привел. Он даже не начался. Лишь спичкой чиркнули о коробок, и та не загорелась. Несколько дней ее по пятам преследовало холодное сомнение, что Дин глубоко и навсегда в ней разочаровался. В ней, в самом себе, разницы уже нет. Дин от бессилия подтвердил это сомнение. Позволил этой противной липкости застрять в горле Тринити, потому что никаких оправданий не хватит, чтобы отбелиться. Да их и нет. Ей не жаль. Ей жаль только Дина, который молчит-молчит и уходит… А теперь стоит на солнце и держит приоткрытую дверь, как будто они друг друга простили. Как будто за ночь выросло безразличие к случившемуся. Как будто он резко передумал играть в молчанку. Как будто он резко навязал себе еще одно чувство вины, от которого теперь поспешно пытается избавиться. Они все еще выглядят как неприятная, вынужденная мера. И именно поэтому это — его очередная недосказанность, потому что Дин ничего легко не забывает. Забывает мучительно тяжело, если есть, что забыть. Есть что-то страшное в его просьбе Тринити сесть на переднее сидение. Ведь если он подпускает так близко…. значит, все кончено? Флешбеки вежливо постукивают по ее черепушке, но Трин не открывает дверь. Дверь открывает он. Тоже вежливо. Банальные «что происходит» пропускает и послушно садится на водительское место, ведь если Дин не говорит, значит не планирует. Замечательно. Он моментально закрывает за ней дверь и обходит машину спереди. В серой футболке под клетчатой рубашкой… Хлопает соседней дверью, очевидно. Хочется и дальше избегать банальных вопросов, но Трин вот-вот начнет откашливаться от такого сдерживания. — Вставляй ключ. Раздается командирский голос вместо долгожданного объяснения. Зачем тратить время на то, что и так понятно? Трин шумно, набрав полную грудь воздуха, выдыхает. Не успевает закончить выдох, как уши разрезает все та же командирская интонация: — Я разве сказал «тяжело вздыхай»? Рот остается приоткрытым. Трин не может не повернуться со сморщенным лбом в его сторону. Губы выворачиваются в попытках: Но как же?.. А как же?. Наглости и прямолинейности она не научена, поэтому ее непонимание тонет в море печали. Все эмоции приводят ее к положению звездочки на поверхности воды. Самой распускать сопли не хочется, опять, поэтому всю энергию концентрирует в пристальном взгляде. Взгляд от Дина отскакивает, как резиновый шарик от стены. Приходится заговорить: — Прости, но… — начинает все-таки, отвернувшись от его зрительного контакта к лобовому. — Прощаю. Поворачивается обратно, чтобы в очередной раз узреть приступ наглости. Как будто трубу прорвало. И после — долгое молчание, потому что «прости, прощаю», и что тут такого? Люди разговаривают, слова человеческие. Не важно, за что она извиняется, но он отмахивается и прощает, лишь бы нажать на пробел и пропустить диалог. Губы Трин дрогают в раздражительной улыбке, прежде чем она продолжает начатое: — Прости, но что происходит? Решительно не оступается от вопроса, на который явно заслужила получить ответ. Раз на десяток остальных у Дина не хватает смелости ответить (или чего там не хватает?), то уж банальную реальность перед глазами может описать? Ключ, Импала, они оба в машине… какое продолжение анекдота? Теперь Дин тяжело, обреченно вздыхает. Вскидывает руку и хлопает ею по коленке. — Происходит то, что у форда все еще заедает ручник, — объясняет быстро и кивает головой в сторону гаража, не сводя взгляда с Тринити, которая прослеживает траекторию кивка. Из открытого гаража виднеется красный багажник, — поэтому мы начинаем урок с Импалы, пока я полностью не починил форд, — слова Дина имеют смысл по отдельности, она знала каждое, но в связке предложения их суть ускользает от нее. То есть, связь с реальностью обрывается. Взгляд остается безжизненно лежать на кусочке красного цвета, осознавать. Дин заполняет тишину еще раз: — Я сам не в восторге от этого всего, ладно? — почему он отыгрывает принуждение, если его решения приняты исключительно им? — Давай не будем терять время. Недосказанность, в которую укутывается Дин, приобретает космические масштабы. На глазах. Как расширение космоса, в которое надо верить, потому что глазами не увидишь. Так вот и Дин ожидает слепой веры в себя, и удивляется, когда от него требуют причины. Причина названа, но смысл? Смысл его, смысл вселенной? Когда Тринити смотрит в сторону, у нее появляются вопросы, но когда она смотрит на него — белый шум. И солнце подсвечивает его золотую кожу, как свой самый дорогой бриллиант. Дин перескакивает несколько разговоров, несколько ступеней, чтобы оказаться с Тринити на уроке вождения. Сколько же горьких таблеток он проглотил, чтобы сейчас так спокойно разговаривать? Почему разговаривать мимо темы лучше, чем молчать на крыльце, сжимая бутылку пива? Почему его же стратегия ему наскучила? Трин поворачивает к нему голову, перебирая пальцами связку с ключом. — Мы теряем время? — уточняет тихо и загадочно, как будто вот-вот у кого-то из них остановится сердце. — Да. Ты все еще не вставила ключ, — отвечает громко и конкретно, развевая намеки на двусмысленность. Взгляды встречаются и они не похожи: Трин смотрит в растерянности, в вопросах, осуждает. Дин смотрит решительно, в ожидании гребанного тарахтения двигателя, осуждает. И если Трин хотелось отвернуться к спинке дивана еще с утра, чтобы не вставать по его приказу, то надо было так и сделать. А сейчас? Сейчас поздно, надо вставлять ключ. На привязке с черным брелком только один ключ зажигания. Наклоняется, смотрит в отверстие, нащупывает его, осторожно вставляет ключ, слышит щелчок, поворачивает. Двигатель после парочки тр-тр начинает греметь. Уж это движение она видела раз пятьдесят в своей жизни, повторить не проблема. Проблема — смысл жизни, и конкретного этого дня. — Давай, — кивает в конкретную сторону, но эту сторону еще надо отследить. Трин дергается и отслеживает. — Выжимай сцепление, вон та педаль. Тарахтение двигателя заставляет спешить и паниковать. Взглядом рыщет у себя в ногах. — Педаль? — Так это называется. Трин пропускает колкости мимо ушей, пока нащупывает кроссовком нужную педаль с края. Что он там сказал? Нажать? Ногой? Ногу, конечно, подносит, но оставляет ее дрожать над педалью. Лихорадочно держась теперь за руль. — А если мы сразу поедем вперед? — уточняет у Дина, но разговаривая с тремя педалями в ногах. Дин вскидывает брови. — Тогда я сильно удивлюсь. Абсолютно все шутки пропускает мимо, чтобы сконцентрироваться на нужной педали, и постараться не взорвать машину. Ведь каждое неверное движение тут может быть смертельно опасным, думается Тринити. Но ладно-ладно, Дин ждет спокойно, слегка наклонившись в сторону водительского, в ее личное пространство. Вносит порцию напряжения. Тоже глаз не спускает с ноги Трин, которая неуверенно надавливает на педаль. И, о, боги. Планета не взрывается. Хочется услышать аплодисменты прямо сейчас, поэтому Трин невольно улыбается маленькому успеху. Ну, что — педаль вжалась в пол. Похвалы не последовало. — Теперь коробка передач, — говорит ей какие-то непонятные слова, но если снова повернуться к Дину, то можно проскользить на траектории его взгляда, и понять. Они смотрят в одну точку между ними. Границу. Коробка передач разделяет их, — видишь цифру один? — как будто снова школа, снова указания, но то была жалкая тренировка по сравнению с настоящим экзаменом. Цифры на рычаге расплываются, — бери рычаг и веди к цифре один. Она, конечно, кладет руку на рычаг, как на что-то взрывоопасное, и ведет сразу по диагонали, а по диагонали рычаг не поддается. Заедает. Напрягает лоб, пока думает. Думает не там, где надо. Он напрягается, пока смотрит. Думает не там, где надо, пока сдерживает свою руку. Есть только один верный способ продемонстрировать, как работает коробка передач, и без его руки не обойтись. Но и без ее тоже. — Отпусти, — не успевает закончить слово, как Тринити преждевременно отдергивает руку, а Дин… положил бы свою руку в любом случае, не дожидаясь. Одним ловким движением включает первую передачу. Как ход конем на шахматной доске. Буквой «г». Нога, держащая педаль сцепления, начинает затекать, а глаза должны быть по-прежнему сконцентрированы. Дин убирает руку и кивает в ожидании повторного движения. Трин кивает тоже. Несколько коротких, подбадривающих кивков для самой себя. Но нога уже начинает дрожать, коленка затекать, и думать про рычаг хочется в последнюю очередь. Вся сила собрана в нижней части тела, а не в заледеневшей руке. Ясно. Секунды задержки вынуждают Дина шумно выдохнуть. Взгляд вонзается в ее неуверенный захват рычага. Его рука начинает чесаться. Фигурально. И только на этой эмоции он не выдерживает. Дин неделю назад, старый Дин, бы выдержал. Именно выдержал, не иначе, чтобы не испытывать лишних вспышек в голове, в животе, по вене, или какие там у мужиков аналоги бабочек… А этот холодный, отключенный от реальности. И что самое обидное — от Тринити. Хватает рычаг, как и минуту назад, но поленившись попросить убрать помеху. Просто накрывает. Его. Это его помеха. Накрывает ее руку, то есть. Типа, похуй Тринити, умоляю тебя, запомни как надо, что за детский сад… Но детский сад не в отсутствии критического мышления, а в украденном дыхании. Его рука накрывает ее, накрывающую рычаг, и это странное, непривычное единение включает первую скорость. Трин замирает каждым атомом, лишь бы не вскрикнуть. Интересно… молнии сверкают только в дождливую погоду или в солнечную тоже? Как сейчас. Или еще. Только на небе сверкают? Или в салоне машины тоже? И еще. Только в одно место попадают или в два одновременно? Дин моментально чувствует холод ее руки. — Где твоя куртка? — спрашивает не по делу, тихо, быстро, ударяет молнией, чтобы не придавать значения, чтобы не менять маршрут, а притормозить на секунду, но тормозит так резко, что вот этого скачка в животе не избежать. Вдруг становится не важно, почему они в машине и почему тарахтит двигатель. Важно только непрошенное волнение. Грубое, родительское. Как будто старая сущность Дина Винчестера вырвалась наружу, не удержав ебанный вопрос. Оборонив гнилой лепесток из стальной груди. Да еще успел просканировать водолазку Трин за секунду. Электричество, которым ее пробивает, не похоже на смерть. Пронзает не холодом, а окутывает июльской жарой. Это похоже на жизнь. На одно ее мгновенье, за которым потом придется спотыкаясь, бежать, как за необычной бабочкой, но так ее и не догнать… Стой, Дин. Меня никогда прежде не держали за руку, чтобы указать верный путь. Никогда не, и не надо начинать, чтобы не жить потом в романтизированных ожиданиях. Если папа в детстве не брал за руку, то похожее действие во взрослом возрасте ощущается, как предательство; и папы, и того, кто случайно надавил на невидимую рану. Как узнать, чего тебе не хватает, если у тебя этого никогда не было? У нее спирает дыхание от внезапной пустоты в груди. Все это время могло бы быть так, но так не было? И то, что сейчас, тоже временно? Вынужденная мера? Трин не знает, о чем ей думать. О руках? О шепоте? О мотиве, скрывающимся в вопросе? Стоит подумать об ответе на вопрос, в конце-концов. — Осталась. Там, кажется. Всем понятно, что такое там, и что это место Дин в очередной раз вспоминать не будет. Понимает уклончивый ответ, мысленно соглашается, что обсуждение разодранной куртки в ошметках чьей-то плоти лучше пропустить, и возвращается к делу. Выключает настоящего Дина прокашливанием. Возвращается к движению рычага. Вместе. С пальцами между пальцев. — А теперь, — его рука из теплого одеяла уже превращается указательный палец, — одновременно отпускаешь левую педаль и, — голос тихо звучит где-то над ее ухом, потому что Дин наклоняется в пространство, в котором сможет рассмотреть положение ее ног на педалях, — нежно нажимай на правую… Но от смеси происходящего начинает быстро колотиться сердце, будто бы она не сидит на месте, а ускоряется перед финишной прямой. Все рецепторы раздражены: уши, запах выхлопной трубы в носу, запах еще чего-то, кого-то (мыла, мяты, машинного масла); помехи перед глазами; ее забетонированная, пульсирующая рука на рычаге. Смотреть на педали не нужно, но она смотрит, и глаза разбегаются, как будто их там штук десять на выбор, и одна из них сработает, как детонатор. — Звучит сложно, ты не поможешь? — теряет ощущение вежливости, нарушая лимиты своей врожденной ненавязчивости… лишь бы не сломать Импалу. Но раз Дин не волнуется, значит, поломка еще далеко? — Сесть к тебе на коленки? — сводит брови к носу и укоризненным взглядом распиливает ее профиль. Боковое зрение не подводит. Правая сторона тела плавится. Трин, впиваясь теперь обеими руками в руль, приподнимает в защиту пальцы: — Нет-нет, — усмехается, отказываясь от картинки, которую ей предлагает раздраженная голова, — сейчас, уже отпускаю левую. Отпускает педаль, действительно, но дрожащей ногой. Она чувствует себя новоиспеченным жонглером, которому на первом же уроке вручили пять шариков. И все — горящие. На половине пути возвращения педали в ее спокойное состояние, Дин почему-то усложняет задачу: — И нажимай правую, — Дин не оценивает приложенные усилия, и продолжает спокойным тоном командовать. Кто она такая, чтобы не исполнить указания? И какого-то черта — машина начинает ехать. А может быть мир перед глазами Тринити начал расплываться, потому что мозг обрисовывает более комфортную обстановку… Но что будет комфортнее? Любые другие стены сожрут ее. Любой другой человек задушит или задушит вопросами, на которые у нее нет ответов. Что будет комфортнее, чем Дин, который молчит, потому что сейчас все в порядке? Ничего. Пиздец, машина едет. — Она едет, — шепчет сначала себе под нос Трин, общупывая взглядом непривычную реальность: руки, руки на руле, отъезжающее крыльцо дома, замершая черная кошка на ступеньках (она тоже в шоке). — Она едет, Дин, — повторяет громче уже не для себя, но голову не смеет отвернуть от лобового стекла. — Что делать с рулем? На глаза попадается руль, который вдруг начинает ощущаться в руках лишним. По поводу руля не было указаний, так почему Трин должна сама догадываться, что с ним делать? — Не оторви его, для начала, — на выдохе произносит Дин, расслаблено прижимаясь к кожаному сидению. — А так, можешь просто держать ровно. Ага, ровно, а до какого момента? Пока трехэтажная постройка из ржавых машин не заставит остановиться? Спокойствие Дина должно успокоить и Тринити, но ее взгляд продолжает бегать из стороны в сторону, будто бы рассеянное внимание поможет. Руль, педали, вид из окна, педали, руль, педали, вид из окна… Песок хрустит под колесами, а препятствие из кучи машин приближается. Ноги снова начинают дрожать. — Как остановиться, Дин? — старается не повышать тон, но добавление его имени всегда означает повышенную опасность. Без причины она бы не стала бросаться его именем, чтобы не привыкать. Если бы я знал, как остановиться, Трин, я бы поделился таблеткой. Я бы раздробил одну на двоих, но пока из лекарств только сила воли и иногда пиво, а пиво ты не пьешь, да и вообще — кажется ты не об этом спрашиваешь. Дин, со сложенными руками на груди, снова выдыхает: — Левая педаль, сцепление, — ждет исполнения приказа, но исполняется он с замедлением, потому что Трин сначала хочет посмотреть себе под ноги и не промахнуться. — Теперь тормоз, посередине, — опять началось жонглирование горящими шарами… — и верни скорость обратно. Осторожно, Дин. Теперь рука не хочет переключать передачи в одиночку. Не уверена, боится, просит внешнее давление. Ты дал заглянуть в параллельную реальность. Одно лишнее движение, и это привычка. Одно «карате девчонка?» на пороге квартиры и они уже знают друг друга несколько месяцев. Одно что-то, что она видела только в фильмах, и можно случайно слететь вдвоем с обрыва. В их случае — протаранить куски железа на Импале, и слиться с местностью. Тринити соблюдает последовательность действий. Даже рычаг двигает в нейтральное положение самостоятельно, не успев вызвать у пассажира раздражение. Быстро, на нервах, но правильно. Руки холодные, но на лбу выступает пот спортсмена после забега. Она — пластиковый манекен, сотканный из противоречий. — Это… — начинает она с отдышкой и с улыбкой сумасшедшего после остановки машины, — очень утомительно. И даже смотрит на Дина с этой дурацкой улыбкой, которую неосознанно надевает после проделанной работы. Какой? Проехалась три метра вперед со скоростью пешехода. Дин лениво возвращается к ней вполоборота и с полузакрытыми глазами, которые он вот-вот закатит. Держится. — Понял, — отвечает сухо и кивает в сторону руля. — Сдавай назад и тоже самое, — уголки рта Трин опускаются. Дин добивает: — Еще раз двадцать. Улыбка расплывается окончательно в ровную линию, и дальше — в слегка приоткрытые губы. Потому что встать пораньше не означало «давай поездим на машине пятнадцать минут и разойдемся», а «давай поездим на машине пару часов, а потом я уйду заниматься делами». Почему Дин вписал уроки вождения в свое плотное расписание? Она до сих пор не знает. Плывет по течению. Скорее всего, в конце ее ждет водопад и смерть от удара об камни, какая разница… Вчера пробовала плыть против течения, но вода так противно заливает горло… там, на крыльце, под оранжевым солнцем на горизонте, она почувствовала себя беззащитной. Голой. Искренней. И Дин стоял такой же. А если они честны друг с другом — то они друг другу не опора и не защита. Просто две кляксы. Размяшкие тряпки. Два обычных человека, которые хотят что-то сказать, но каждый раз сглатывают. И эти образы до усрачки непривычные. Все эти долгие взгляды не туда, а потом резко туда, и ощущение, словно пуля навылет проходит… Волна смывает вчерашний день. Хочется побыстрее продолжить маскарад. Он пробует на себя старый костюм: шутки, недовольный тон, пренебрежительное отношение (пытался), капля заботы (тонна) и белый шум в голове. И щепотка наставничества. Можно построить предположения, почему Дин проснулся инструктором по вождению, но Трин забывает, пока пытается сконцентрироваться на трех педалях и коробке передач. Рабочая атмосфера отвлекает. Обычный Дин, который чем-то слегка недоволен, отвлекает. Спокойная атмосфера, как старый телевизор, который обязательно должен быть включен, потому что без его болтовни на фоне становится одиноко. Уже выработалась проклятая привычка. Хорошо это или плохо — непонятно. Простил ли ее Дин или планирует исправительные работы — непонятно. Учил ли он Трин для нее или для себя — непонятно. Разлетаются ли у него куски мяса перед глазами, когда он смотрит на смешную-серьезную Трин — непонятно, ведь он постоянно молчит. Излишним молчанием подтверждает, что молчание не уютное. Воздух колется недосказанностью. Типа — да-да, смотри в зеркало заднего вида, но неужели ты не коришь себя за разряженный пистолет, который выстрелил? Он, наверно, думает, что самый умный. Что всех переубедил и переиграл. Дин не такой, какой был вчера, но и не такой, как всегда. Эта мысль заставляет Трин ерзать на сидении, словно в определенном положении она найдет силы поверить Дину. Расслабиться окончательно. Принять его тактику «пропустить важный, сюжетный диалог» и жить дальше. Она пытается, блять. Она пытается держать руль прямо, когда в десятый раз откатывается назад, но задом ехать сложнее, на удивление. Теперь еще во все возможные отражающие поверхности надо заглядывать, чтобы случайно не раздавить черную кошку или Бобби. Рука Дина часто дергается к ручнику. Зависает над ним, но… тянуть не приходится. Что-то происходит. Наверно, обучение приносит свои плоды, но ее движению вперед-назад он поверил. Выполняет убедительно, внушает доверие, позволяет инструктору расслабиться… И теперь его рука тыкает что-то в районе радио и остальных кнопок. — Да почему ты заедаешь… Указательный палец агрессивно нажимает черную кнопку, а вторая рука насильно пытается вытащить кассету, которая высунулась не до конца. Настолько не до конца, что двумя пальцами ее не зацепишь и не вытащишь. Одни и те же раздраженные действия не помогают вытащить кассету. Слышен тихий мат, выдох, и стук по соседней кнопке. А соседняя кнопка отвечает за радио. Шумящая песня, доносящаяся, видимо, с другой планеты, не удовлетворяет Дина. Скорее, заставляет обреченно выдохнуть еще раз. Но инопланетные помехи с музыкальными вставками лучше, чем молчание в салоне. Трин бы согласилась. Если бы посторонние звуки не напоминали ей о том, что они пытаются заглушить. Не переиграл, а… дал повод разобраться в игре тщательнее. Трин исполняла приказы безупречно. Тишина неизбежна. И что дальше, Дин? Все хорошо, а что дальше? Ты выдумаешь еще занятия, который займут ваши расписания? Этого маленького хорошо достаточно, чтобы поговорить о плохом? Или уже ничего не перечеркнет одно большое, черное, бесконечное плохо? Или или или ты расскажешь мне, почему редко смотришь в глаза, почему говоришь только в лобовое, почему избегаешь даже на расстоянии полметра, почему внушаешь сумасшествие мне, почему не говоришь о важном, ведь еще чуть-чуть и ты начнешь его выблевывать, почему вспоминаешь о потерянной куртке, словно не можешь вытерпеть мысль о том, что я замерзаю без присмотра, но присматривать особо не хочешь, Дин… — На сегодня хватит. Бросает грубо, словно урок был отвратительным, а ученик — еще хуже. А учитель — еще хуже. Хлопает дверью так, словно ругался с Тринити все два часа, что молчал. Если бы он только знал, что ругань в голове взаимная. Больше всего ненависти впитала кассета, которая застряла в преемнике. Трин внимательно наблюдает, как гордая скотина уходит вдаль и исчезает в темноте гаража напротив. Раздражает, но чем? Говорит, шутит, реагирует, но недостаточно и не по делу, понимаете? Импала вот-вот начнет злить и Тринити. Хлопает водительской дверью, когда выходит. Дышит несколько секунд, чтобы не заходить внутрь дома с недовольной гримасой, которая ничем не обусловлена. Находит точку опоры, перевалочный пункт, а это — черный кот на ступеньке крыльца, который с таким же серьезным выражением морды смотрит на нее. Кот вот-вот начнет злить Тринити за немое осуждение. Доказать не может, но он осуждает. Подговоренный Дином, чтобы в его отсутствие кто-то другой громко молчал. Ага. Еще один пропущенный разговор она не вынесет. Отрывается от двери Импалы и уходит вверх по лестнице, ни на секунду не смутив черного, пушистого гостя. Тот лишь терпеливо отследил движение человека внутрь и оставил голову повернутой к двери. В ожидании чего-то, видимо. Тринити как будто почувствовала, потому что обернулась перед тем, как закрыть дверь. С губ срывается хриплый, недовольный стон, и она исчезает в проеме, но не захлопывает дверь. Оставляет приоткрытой. Заразилась двусмысленностью от мастера? Через минуту выходит с двумя блюдцами в руках: в одной дрожит вода, в другой кусочки вчерашней говядины. И да, она опускает кошачий завтрак на крыльцо с таким же недовольным видом, с каким заходила в дом. Словно кот убедил ее; заставил силой мысли выйти обратно с едой. На самом деле, Тринити неизменно хорошо относилась только к животным. В детском доме коровы были единственными, кто молча слушал ее всхлипывания в сене. Голубь, спасенный с проезжей части, спасибо не сказал, но умирал он в траве достойно, спокойно, как хотел бы умереть каждый… Она уже и забыла, что животные ни в чем не виноваты. Поэтому по привычке, не взирая на взвинченное настроение, приносит еду. Слушает, как чавкает кот в ее ногах. Кто бы мог подумать, но тишина в присутствии счастливого кота убаюкивает. Замедляет сердцебиение. Взгляд отдыхает вдалеке, на свалках из машин. Сбоку грохочут инструменты, со стороны гаража, но Трин не дергает головой. Она начинает понимать, почему нельзя оставлять ни одной свободной секунды. Дин не оставляет. Прыгает от одного дебильного дела к другому, чтобы паничка его не догнала. Разум со скуки начинает подбрасывать яркие воспоминания, а яркие, означают красные, мокрые и соленые. Слышит ли Трин выстрелы? О, да, даже чавкающий кот не помогает. Точнее, он провоцирует. Звуки напоминают разрыв сухожилий на шее Квентина. А самое отвратительное — она помнит каждую секунду. Она обрисовывает их прямо сейчас, когда полузакрытыми глазами смотрит на линию горизонта. Кровь плещется фонтаном, но впечатлена картиной только Тринити. Охотникам, сыну — все равно. Насмотрелись достаточно мессива, чтобы понять: если началось, лучше съебывать. Ей говорили не смотреть, чтобы не запоминать, но теперь она навсегда запомнила причину трех выстрелов в Брюса. Поздно, Дин, прости, но как же было поздно уже тогда, когда я врезалась в тебя спиной в коридоре Стэнфорда… Если они встретились, то походу, так пахнет конец. Потому что галлюцинации на небе ее больше не пугают. Просто смотрит, вспоминает, ровно дышит, причиняет себе боль намеренно, даже немного наслаждаясь противным ощущением в животе. Купается в дерьмовой луже последствий, как в бассейне с лепестками роз. Вдыхает пыльный воздух, как на вершине горы, полной грудью. Скрип досок за спиной нарушает дзен: — Я зачем его гоняю каждый день? — без приветствия начинает дребезжать Бобби, указывая рукой в ноги Тринити. Та не оборачивается, продолжая обреченно смотреть вперед, как будто сдерживает тошноту в горле. Как будто Бобби не сможет вытащить ее из пучины. — Он же потом привыкнет и покоя мне не даст. Эх, как же ты прав Бобби… Прав во всем, кстати. Взрослые правы всегда, но молодые не любят чувствовать тугой ошейник. Им постоянно мерещится, что лишними советами отнимают свободу, право выбора, как будто оно когда либо было… Теперь понятно. Надо было бежать в первый день или в тот, когда Бобби сказал бежать. А теперь, мать его, даже он молчит, потому что смирился с ошибкой природы в его доме. Привык, хоть Трин и не дает покоя. Молчит, не хочет быть третьим человеком, которого Дин будет избегать, потому что тот попытался залезть в его зашитую грудную клетку. Сейчас с ним хоть можно выпить пиво на капоте. Остальным нельзя ничего. — Вы тоже привыкните, — Трин оборачивается через плечо, складывая руки на груди и прикрывая один глаз. На лице пусто, мысли не проходят фильтрацию разума, а транслируются из сердца напрямую. — Может, это даже хорошо. И уходит, потому что не хочет слышать ответ. Огибает Бобби и игнорирует его недоуменное выражение лица: криво приоткрытый рот, сведенные брови, возмущенный взгляд… Чувствует, словно на эту сцену ему не выдали сценарий. — Что с ними со всеми?.. — добавляет он реплику от себя, когда остается на крыльце в одиночестве. Ну, как в одиночестве. Теперь черный кот терроризирует своим надменным видом Бобби. Уже прогресс! Бобби не шугает его ногой, а громко вздыхает и возвращается в дом. Позволит ему существовать сегодня. Привык. Привыкнет и к коту тоже. Следующий день наступает днем сурка, потому что… Ключи прилетают к Трин в руки в той же манере, что и вчера. И она бы действительно напряглась, если бы Дин не бросил их ей на улице. То есть, в другой локации. Ладно, не день сурка. — Садись и заводи, — бросает на лету вместе с ключами. А сам пролетает мимо, обдавая прохладным, утренним ветерком. Хорошо, что он не видит закрытые от сдержанной злости глаза у Тринити. Что-то чувствует, но не может доказать. Дин все еще, как угорелый, бегает от сути с дурацкими поручениями для окружающих. Заглаживает до дыр чувство вины… До новых дыр. Черных. Трин знает, но не может отрицать: лучше так, чем он продолжит с тактикой игнорирования. Пусть сидит рядом с угрюмым видом, пусть небрежно хватает рычаг вместе с ее рукой — она готова пережить скачки сердца. Все сдерживают что-то свое. Черный кот на ступеньках позавтракал вместе с Тринити, и теперь лежит на деревянной перекладине ограждения. Глаза прищурены от солнца. Обнаглел и привык, все как у людей, поэтому и она нагло открывает скрипящую дверь машины. Клянется! Она бы села сразу. Но на водительском сидении лежит коричневая кожаная куртка. Не на заднем, не на пассажирском, а именно красиво сложена пополам через спинку переднего кресла. Паническую, слезную атаку приходится сглотнуть. На всякий случай оборачивается, но Дина в проеме дома пока нет. Ее лица касается лишь недовольная улыбка с налетом сарказма: как же тяжело ему было отдать куртки ей в руки. Как же сильно он пытается отыгрывать роль похуиста, который исподтишка продолжает заботиться. Как, сука-Трин, которую раздражает по неизвестным причинам кот, но вынести ему поесть обязательный пункт. Кто она такая, если не вынесет? Кто он такой, если даст Тринити замерзнуть? Не даст. Но и куртку лично в руки не даст, чтобы избежать «спасибо-пожалуйста» и многозначительных взглядов. И можно было бы сжать зубы и выкрутить гордость на максимум, но в одной водолазке действительно холодно. Утро января. Еще с погодой Трин войну не вела, давайте не будем начинать… фыркает, натягивает оверсайз куртку на себя и плюхается на сидение. Дверь со скрипом захлопывает. Тишина, да звуки мнущейся, старой кожи. Куртка шуршит после каждого поворота головы. Пахнет… кожей, конечно, но им тоже. Асфальтом, холодной свежестью, немного пивом. И если особо не присматриваться к Тринити, то можно не заметить, как уклончиво она утыкается носом в воротник, чтобы впитать. Сохранить. Отпечатать запах татуировкой на себе, чтобы вспоминать. Хотелось стать кожаным сидением. Слиться с обстановкой, но не чтобы ее перестали замечать, а чтобы воспринимали как неотъемлемую часть, как любимую необходимость. Дин бы не мог испытывать никакие чувства к Тринити, будь она кожаным сидением в Импале. Она чувствует кожаную куртку, сидение, салон — как вторую кожу, представляя, что становится эластичной субстанцией. Машину так и не завела, держит пальцы на руле, как на муляже. Приподнимает пальцы один за другим, как будто ветер касается листьев, и, возвращая их обратно, они проваливаются за текстуры. Вливаются в черную обивку руля. Она — часть машины, она — вода, и она необходима. Ее мечта нестандартная. Или это просто стандартное «давай будем рядом»? Давай… те? Взгляд падает к разъему, в который нужно вставить ключ зажигания, но там не задерживается. Проскальзывает к следующему разъему, из которого виднеется кассета, с которой промучился вчера Дин. И, видимо, не только вчера. Он же бубнит что-то вроде «сколько можно заедать…». Тринити прищуривается, разглядывая кусочек кассеты, который не достать. Короткими вспышками вспоминает, как уперто пытался выковырять ее оттуда Дин. Как двадцать раз нажимал кнопку, после которой она обязана вылезти. Все эти методы не сдвинули ее с места. Думает. Вместо кнопки или попытки поддеть кассету ногтем — Трин мягким нажатием толкает кассету обратно. Почему-то она думает, что она должна отпружинить. И она отпружинивает наружу так, как положено. Половина кассеты выезжает вперед. Тринити смотрит на кассету с разведенными руками так, словно случайно провернула магический трюк. Несколько секунд не верит, а потом медленно улыбается, поверив. Минус одна забота для Дина. Кассету целиком достает и тянется к бордачку, в которую ее непременно нужно вернуть. Одно мелкое, но яркое воспоминание направляет Тринити: Дин просил ее достать кассету из бардачка, когда они ехали в Ред-Клауд. И она точно помнит коробку кассет, которая там лежит. Бардачок открывает… А по ощущениям, открывает кран, из которого начинают валиться все существующие кассеты этого мира. И только одно повторяется в голове Трин, пока она пытается словить хоть одну: Блятьблятьблятьблять…. А когда все падают на пол, то она уже ничего не думает. Наказывает себя тишиной, в которой опозорено сидит и смотрит на выпавшую кучу. Коробка, видимо, криво лежала. Но виновата ли коробка? Нет, только Тринити. В машине Дина будет всегда виноват кто-нибудь живой. Конечно, первым делом Трин выпрямляется, чтобы посмотреть в окно. В дверном проеме никого, поэтому наклоняется обратно и собирает кассеты в коробку. Старается быстро, но руки от спешки дрожат и не слушаются. Маленькая, хорошая новость для Дина превращается в большую, неприятную. Так нечестно. Пальцы нащупывают что-то гладкое и мягкое. Берут в руку фотографию, которая выпала вместе с кассетами. Хочешь не хочешь, а внимание приковано к знакомым лицам: Дин, Сэм, на лет пятнадцать моложе. Стоят, два подростка, на фоне знакомых столбов и пальм. Год проведенный в Стэнфорде отпечатался в памяти: она узнает главный вход из тысячи. Сэм, очевидно Сэм, учился там же? Краски из этой фотографии или из той жизни — высосали. Лица и фон блеклые, выцветшие, да и края снимка помяты так, что начинают потихоньку разрываться. Но самая жуть — это Сэм. Улыбающийся так, как она никогда не знала. Глаза счастливого щенка вводят в ступор. Чувство холода накрывает, как будто смотришь на призрака. На фото или в жизни? Видимо, на фото, потому что призрак — дух, а не тело. Понятно, что Сэм жил с душой всю сознательную жизнь, но Трин только сейчас осознает. Забывает вдохнуть. Очередной факт, от которого она готова тошнить. Очередное осознание вечно грустных глаз Дина, которые всплывают кадрами старого фильма в мыслях. Каждый взгляд на нее или мимо — она вспоминает. Откуда у Дина нашлось столько сил приехать в Стэнфорд? Как он не сошел с ума уже там? Надеется, что машина времени все же существует, потому Тринити нужно вернуться в каждый момент времени, чтобы положить Дину руку на плечо. Сказать? Вряд ли бы она что-то сказала. Что сказать Дину на фотографии, который гордо стоит плечом к плечу с младшим братом? С выпрямленной спиной и грозным видом: дает понять взглядом, что защищает. Что ему сказать? Не защитил, Дин? И кожаная куртка на нем. Трин трогает ту же самую куртку на себе. Как что-то бесценное, что она посмела надеть. Но если Дин ее одолжил, значит ли это, что ему настолько наплевать? И на Импалу тоже, раз усадил за руль? Другого варианта быть не может. Прошивка мозгов у Тринити не обновлялась, да и вряд ли с ней можно поговорить на языке, который она не знает. И никогда не научит. Дин не научит тоже, потому что способен любить только брата. А на остальных смотрит с опаской… Не прилипнут ли? Не придется ли отрывать с кожей? Фотографию она рассматривает непростительно долго. Так долго, что поясница затекает в согнутом положении к пассажирскому креслу. Так долго, что пассажирская дверь открывается. Вот это действительно ужас: коробка лежит на полу, половина кассет валяется, в руке Тринити старая фотография Винчестеров. Два дня назад Дин выбрал играть в молчанку, но сейчас придется выбрать повышенные интонации и много, много матерных слов. Трин, скрюченная пополам, поднимает голову к черному силуэту. Ничего не видит, мморщится. В его спину безжалостно светит солнце. — Дин, я достала кассету, потом хотела положить ее в бардачок и… Делать нечего. Приходится разговаривать и торопливо собирать остатки кассет в коробку, и где-то между ними положить тоненькую фотографию. Дин молча наблюдает, а какое у него выражение лица — можно только догадываться… — Ты достала кассету? — лишь интересуется он. Рука с коробкой застывает в воздухе, пока Тринити думает с открытым ртом. Интонация вопроса пролетает мимо ушей. Напряженная ли она или легкая… — Случайно, да… — на всякий случай снимает с себя частичку ответственности. Не позволив Тринити заталкивать коробку в бардачок, Дин нагло приземляется на пассажирское сидение. Вынуждает ее выпрямиться и вернуться на свое, чтобы ее не придавило. И вообще — его как будто коробка мало интересует. Он даже не смотрит туда, а смотрит в пустой кассетоприемник с улыбкой, которую не может сдержать. — А что ты сделала, помнишь? — одновременно смотрит на Трин и забирает из ее рук коробку, чтобы сунуть обратно в бардачок. Справляется за пару секунд, успевая схватить нужную ему новую кассету. Да у Дина глаза блестят, пока он по кусочкам пытается воспроизвести волшебную картину, которая разыгралась здесь в его отсутствие. Трин неуверенно дергает уголком рта, осторожно перенимая его настроение. Все-таки не злится и ждет ее объяснений. — Ну, просто надо было нежнее, — вспоминает она слова, но продолжает искать их остатки в воздухе, растирая кончики пальцев, — с кассетой. И не только с ней, Дин. — То есть не кнопку нажимать? — уточняет, когда толкает новую кассету внутрь. Взгляда не сводит с Трин. — Нет, надо нажать кнопку, и потом слегка на кассету, — прибирает руки к себе и командует издалека подбородком, чтобы не столкнуться лишний раз планетами, сошедшими с орбиты. Дин проверяет слова на деле, нажимает кнопку, кассета показывается не до конца, и заставляет его по привычке глубоко выдохнуть. Ладно, нажимает с легкостью и нежностью на нее обратно, по рекомендации, и кассета отпружинимает, выезжая на половину. В тишине раздается удивленная усмешка. Трюк срабатывает. — Надо вообще починить этот кассетоприемник, но… — задвигает кассету обратно, ведь уже неделю мечтает сменить пластинку и послушать что-то кроме одного альбома или радио, — спасибо, — кашляет в кулак, косится на Трин, и моментально поджимает губы, словно… Где-то дал слабину. Оступился, улыбнулся и чуть не рухнул в течение реки. И это правда, потому что у Трин приоткрывается рот от непонимания, что ей нужно ответить. Что от нее ждут? Ждут ли? Он молчит. Вообще-то, перед ее глазами все еще стоит Дин Винчестер на выцветшей фотографии, перед которым ей хотелось извиниться за что-нибудь. Которому и починенного мира будет мало, если не будет починен брат. Или какой-то отсек в машине. Так что и за «спасибо» хочется извиниться или… Починить что-нибудь еще. Или продолжить игру, через которую мы найдем общий язык, как дети во дворе. Ответа Дин так и не получает, поэтому торопливо смазывает неловкую тишину: — Мы поедем или так и будем загорать? Конечно же поедем. Руки хлопают куртку по карманам, чтобы отыскать звенящие ключи. Торопится, лишь бы не заставлять Дина ждать, думать в тишине, расстраиваться раньше времени, в общем — следует указаниям. Исполняет приказы без «страшно» или «помоги», потому что ничего страшнее, чем потерять кусок себя — нет. Своего близнеца по душам, человека той же крови. Чем обещать, но не исполнить. И ничего страшнее, чем отсутствие помощи. Сэм готов убить брата, лишь бы тот не пытался вернуть своего. И надо терпеть, смотреть каждый день в глаза неживой оболочке, но к которой Дин по-человечески привык. Надо найти рабочий способ не сойти с ума. Надо искать помощь, и… он нашел ее рядом с собой. И именно от помощи Тринити нужно отказаться. Жизнь такая смешная. Заставляет Дина усмехаться в случайные моменты, даже когда он стоит с бутылкой пива наедине с собой. Вспоминает иронию и горько улыбается, больше же делать нечего. Возможно, он забивает Тринити голову уроками вождения, лишь бы она не пыталась копаться в семейных делах. А что он сделает? Нарисует еще один противоангельский знак на окне? Там уже нет места. Вырежет на ее ребрах, чтобы не выебывалась? Это могут только ангелы. Затянет ошейник на шеи Трин потуже? Или наоборот. Или наоборот… А так как Тринити не может перестать думать о захоронении святых и сердце первородного, она чувствует, что ее отвлекают. Чувствует, что Дин отвлекает и самого себя, и она готова его простить. Прощать изо дня в день. Что она и делала. Иногда отворачивалась от лобового, чтобы посмотреть ему в профиль. Вставала утром, кормила черного кота, который ждал именно Тринити, и бежала в машину. Недоверие и косые взгляды оставила на потом, задвинула в ящик. Фотография отпечаталась в мыслях. Дин ее даже не комментировал, чтобы не уделять ни секунды болезненного внимания, и не беситься в зоне комфорта. Разговоры про коробку передач его успокаивают, а резкий бросок сцепления заставляет закатить глаза. В любом случае, Трин впитывает на удивление быстро. Слишком быстро. Наверно, со страху сделать что-то не так — делает сразу так. Замечания избегает, и это не очень хорошо. Приходится ездить в молчании. Много ездить. Много молчания. Руль уже поворачивает профессионально, хоть ее маленькие руки и смотрелись неестественно на широком, черном руле Импалы. И даже когда Дин хотел указать на какое-нибудь несвоевременное переключение передачи, она вдруг бралась за рычаг и оставляла его без права на замечание. Рука Дина даже перестает виснуть над ручником. Взгляд больше не цепляется лихорадочно за лобовое стекло, а гуляет по другим стеклам, незаинтересованно рассматривает обстановку, пока машина едет, а камни хрустят под колесами… Доверяет Импалу полностью. Ну, в пределах свалки Сингера. Налево, направо и назад она выучила так хорошо, что пора начинать разговаривать о теории снова, а выпускать ученика на проезжую часть, не открыв капот, он не собирается. Тормозят где-то в середине среди ржавых машин. Форд, который Дин чинил уже несколько дней, все еще стоял в гараже. Бобби хотел привезти другую машину для ремонта, и уточнял у Дина по поводу красного форда, но у красного форда все еще не работал ручник… По словам Дина. Бобби проверил ручник в его отсутствие. Работал идеально. И все остальное работало идеально. Задумался — это мягко сказано. Почему же тогда Бобби стоит сейчас на крыльце и наблюдает за трагикомедией у себя во дворе? Дин стоит около Импалы перед открытым капотом. Что-то активно объясняет, наклоняясь внутрь, но оборачиваясь через плечо к Тринити. Тринити, в кожаной оверсайз куртке, с руками на груди и выпученными глазами слушает. От нее требуют ответа, как на экзамене, она разводит руками, он хватает ее недовольную руку и ведет к проводам под капотом. Она отдергивает руку, Дин не сдается и ловит еще раз, пока пытается удержать лезущую улыбку на лицо… И так минут десять. Мозги поехали у обоих, но у Дина — профессионально едут быстрее. Девчонку он особо не знал; ну так, мог сделать пару выводов из наблюдений, и все эти выводы подтверждаются ее поведением сейчас. К Дину относится хорошо, под его приказами не ломается, но непонимание ситуации лезет через все щели: и в глазах, и в руках, и ноги ее уносят… Дин притупляет бдительность Тринити неестественно-хорошим отношением. Плюс, Бобби знает, что Дин бы не потратил и секунды на не важного человека вне работы, но он тратит, а эта думает, что ее жалеют, терпят, родителей-то не было, навыки социализации хромают… Под слоями их масок уже тяжело разглядеть настоящее лицо. А Бобби вспоминает про вчерашнее «она катается на Импале, пока я чиню форд». Ага, косится на полностью исправный форд в гараже с кружкой кофе. Интересное оправдание. Держит весь дом за дураков, а себя мнит полубогом. Да еще и лыбится там стоит, идиотина. Доски за спиной Бобби скрипят под чьим-то тяжелыми ботинками. Весом. Сущностью. — Как думаешь, она уже поняла? Сэм. Ветер обдает морозом по щекам. Сэм выходит, выравнивается с Бобби и встает плечом к плечу, устремляя взгляд вперед на ту самую занимательную картину, за которой они оба наблюдают несколько дней без попкорна. У кого что есть! Из кружки кофе исходит пар, потому что люди любят согреться холодным, утренним январем, а из бутылки пива не исходит ничего, потому что он сам холоднее, чем январское утро. Утешающие, временные меры его не интересуют. Он выходит на крыльцо в одной рубашке. И его тихое замечание попадет холодным лезвием этим двоим в шею, если он захочет. Если бы прицелился, но в планах на день у него не было «распутать клубок отношений Дина и Тринити», потому что выгоды для него в этом нет. Уколоть Дина? У него и так внутреннее кровотечение. И Бобби… не хочет укалывать Дина, чтобы не напоминать о нерешенных проблемах. И о форде, который уже ездит. Как будто… проблемы решил в теории, дома на бумаге, а практику откладывает. У всех нормальных возникают вопросы, но задавать их Дину страшновато. С Бобби на крыльце стоит робот, которому можно говорить что угодно: чувства задеты не будут. Что он там спросил? Поняла ли Тринити? Очевидно, что она ни черта не поняла и не планирует понимать. Бобби хрипло выдыхает и поворачивает голову к нежелательному, но единственно возможному собеседнику: — А он-то сам понял? Брошенный камень уходит сразу под воду, потому что ни одному живому существу не дано ощутить масштаб падения. Может, долетят брызги, во взглядах соседей по дому Дин увидит смятение или недосказанность, но правды не получит. Чтобы не дай Бог не понял. Вопросы остаются неотвеченными, но повисшими тяжестью в воздухе не ощущаются. Вопросы и есть ответы. По крайней мере Бобби вскидывает брови, как бы говоря Сэму «стоит задуматься» и уходит внутрь, а Сэм действительно задумывается. Возможно, он переоценил осознанность брата. Возможно, он потратил излишние силы на бдительность. Даже подколы Сэм оставляет на потом. Решает не трогать Дина и продолжить крыситься за его спиной. Заниматься делами, в переводе. Уезжать в лабораторию, в библиотеку, не спать за ноутбуком… А вот нужно ли следить за Тринити? Ее желательно морально уничтожить, чтобы в ее инфаркте не нашли виноватых. Он займется потом. Уезжает, как обычно, рано утром. Дина даже не видит. А тот уже около восьми гремит холодильником. Бобби за книжкой делает замечание по поводу раннего шума, Дин искренне извиняется, но продолжает топать и есть на ходу. Как обычно, бросает ключи Трин, а сам говорит «скоро приду». Бобби молча наблюдает из далека, сидя за рабочим столом. Опять без… попкорна. Тарелку Дин даже не достает с полки, а в наклоне закидывает в рот куски хлеба и говядины, оставшиеся со вчерашнего ужина. Жует активно, набивает полный рот. Лепит хорошее настроение из воздуха. Выпрямляется, чтобы закрыть холодильник. Гремит и хлопает. Пора на улицу, о! Тормозит, делает пару шагов, не разворачиваясь, потому что забывает бутылку пива. Он знал, что однажды Бобби схватит его за шкирку, и он молился, молился! Чтобы это случилось как можно позже. Не в первый и не во второй день после приезда. Бобби должен почувствовать, потерпеть, сжалиться, и действительно — так и случилось. Их неозвученная договоренность соблюдается. А сегодня — хер знает какой день после приезда. Поэтому Бобби кашляет, привлекая внимания. Дин не дурак. Жует, останавливается, с саркастичным ожиданием на лице поворачивается к звуку… — Дин, — начинает Бобби, думая, что придется прилагать усилия, чтобы заставить придурка выслушать, но придурок слушает слишком внимательно. В его наигранной внимательности можно прочитать ответ. Усилия теперь приходится прилагать, чтобы вытащить из себя слова, — возможно, это не мое дело… Такое долгое, театральное вступление терпеть невыносимо. Спектакль знает, присутствовал на каждом, реплики героев выучил наизусть, и смотреть снова от начала до занавеса… — Ты прав, Бобби, — кивает бутылкой пива, которую держит в руке. — Это не твое дело. И ныряет в портал солнечного света. Исчезает в дверном проеме. Сукин сын — не слышит едкий бросок в спину, но предполагает, не осуждает и забивает хер. Дин знает, в какое не его дело пытается залезть Бобби. Можно разыграть диалог в одиночку: это не мое дело, но что ты делаешь? делаю, что могу, Бобби. ты вообще знаешь, что делаешь? Я никогда не знаю, что делаю. ты обещал отправить ее домой. да, обещал. зачем тогда ты заставляешь ее привыкать? зачем привыкаешь сам? это твой коварный план или ты запутался? Это коварный план. В котором запутался. Такой ответ бы вывел Сингера из себя еще больше. Поэтому проще повернуться спиной. И… Заметить черного кота на ступеньке очень поздно и споткнуться об свою же ногу, которая начинает его перешагивать. Возмущенно обернуться, чтобы заметить, как кот даже не шевельнулся, потому что лежит поевший и довольный. Бобби начал кормить соседских котов? Вряд ли. Возвращает голову вперед, к Тринити, которая наблюдает за чуть не случившейся катастрофой с приоткрытым ртом. Понятно, кто кормит. — Езжай к воротам, — небрежно бросает Дин и идет своей гордой походкой футболиста мимо Импалы. Так, что Трин приходится выглянуть в окно и вывернуть назад шею. — А что у ворот? Но Дин, который не хочет отвечать — не ответит. Только и слышно его удаляющиеся, хрустящие шаги. Кусочек его затылка и зеленой куртки на плечах взгляд цепляет в зеркале заднего вида, а потом — он исчезает за ржавыми машинами. Ладно, коротко выдыхает Трин. Заводит машину сама, и выруливает на асфальтированную дорогу, по которой пошел командир. Конечно же, речь идет про металлические, раздвигающееся в стороны ворота. Как будто открывается портал в ад: здесь безопасная зона, здесь на каждой стене непонятные символы, которые каждую неделю подкрашиваются, а за воротами что? Мы знаем, что за воротами. Каждый раз, когда Винчестеры отсюда выезжают, они горько оборачиваются назад, чтобы на всякий случай запомнить. И после смерти вспоминать. И что… Дин вот так легко открывает ворота? Пальцы Трин крепко обнимают руль. Пристальным взглядом следит за каждым его уверенным движением, чтобы распознать шутку заранее… Он отряхивает руки от пыльной поверхности, когда подходит к машине со стороны водителя. — Готова? — руки приземляет на порог опущенного, водительского окна. — Нет, — она вежливо выглядывает, поднимая голову наверх, к нему, к солнечному свету. Дин с кивком хлопает по двери, прежде чем оторваться. — Отлично, тогда поехали. Все тоже самое, только… на дороге, где существуют другие водители и машины. Конечно, свалка Сингера расположена не в самом городе, поэтому на светофоры или пробки они даже не натыкались. Проезжающей машины по встречке было достаточно, чтобы Тринити впивалась пальцами одной руки за руль, а другой за передачу. Целый час пришлось привыкать к другим участникам транспорта. Новые замечания Дина теперь — расслабься, наклонись назад, убери руку с коробки, она никуда не денется, если чувствуешь, что страшно до ужаса, тем более убери, не держи ногу над тормозом, начнет затекать в самый неподходящий момент, не жмись к песочной обочине, езжай посередине… И музыка. Дин наконец-то мог менять кассеты. Временно забытый Van Halen заставляет Дина вытянуть руку наружу и в такт стучать пальцами по двери. Вторая рука повторяет движение на коленке; над ручником давно не виснет. Доверяет. Глаза спокойно наблюдают за прямой, бесконечной дорогой. За двумя прямыми параллельными, никогда не сплетающимися. Куда бы они не ехали вместе — дорога дальняя, даже если на час. Долгая. Даже если они остановятся сейчас, то дорога от Стэнфорда была дальней, нужно признать. Можно будет похлопать друг друга по плечу вместо благодарностей. Даже если путь закончится сейчас. Оборвется чьим-то принятым решением. А если нет? Эти ебанные параллельные в присутствии Тринити сводят Дина с ума. Стоит только провести хороший урок вождения, как они снова молчат и ищут взглядом опору, потому что не могут смотреть друг на друга. Столько отвлекающих маневров, но если сбоку твое лицо — взрывающееся солнце в зените меня не впечатлит. Учитель из него великолепный, на удивление, а может — Трин никто никогда ничему не учил. Учила она, если вспомнить. Она вспоминает, пока ветер размазывает черные волосы по лицу. Маленький Майкл из детдома, который не умел рисовать, но был уверен, что умеет Тринити, поэтому… Тринити пришлось учить. Пришлось возобновить проклятый навык ради мальчика, который видел в приемной сестре настоящую маму. Как она могла отказать? Как Дин мог не научить ее чему-нибудь? Хорошему? Господи, чему-нибудь не плохому? Научил же, а? Пальцы больше панически не хватаются за руль, за коробку. Левая нога отдыхает, правая спокойно удерживает газ и стрелку спидометра на шестидесяти. На улице холодно, но окна у обоих открыты. Рука Трин согнута в локте и упирается на дверь. Какая разница, сколько на улице градусов, если внутри можно задохнуться. И в машине тоже. Тринити почти не дышит, пока пытается настроить четкость бокового зрения на максимум. Никто головы не дергает, не поворачивает, чтобы не провоцировать. Головой все же дергает в его сторону, но быстро возвращает. Дин… ты что-то вроде отца? Ты умеешь? С каких пор ты умеешь? Тебя учили? Я не знаю, как он выглядит, но ты похож. У тебя хорошо получается. Если я скажу, что у тебя хорошо получается, ты останешься отцом, или взглянешь на меня щенячьими глазами брошенного мальчика? Какой вариант не сломает тебя? Если настоящему тебе плохо, то давай продолжим молчать и играть роли, как будто от профессионализма зависят наши жизни. Есть предчувствие, что если Трин свернет взгляд с лобового на миллиметр, то получит «следи за дорогой». Его лицо и сосредоточенный взгляд расслабленные, но это ловушка. Не отвлекайся, привыкай одна, не рассчитывай, не лезь талдычит голос Дина в ее голове, но на учительский больше не похож. Похоже на упрек, на наставление перед дальней дорогой в одиночестве, на вечное то, что он никак не может произнести вслух. Боковое зрение начинает болеть от силы, с которой Трин пытается не смотреть. Попытка загладить свою, мою вину вынуждает Дина отдать все то, чего у него нет. Сначала пиджак, потом кожаная куртка, потом Импала, потом гребанная душа или она была первой? От моей души отломилось пару кусочков, но не в погребальную яму, а в другой сосуд, ведь что такое душа, если не поток энергии, которому нужно куда-то деться? От твоей души отвалилась вся душа, но где она, разве не хочется найти? Мы знаем, где душа Сэма, и не поэтому ли ищем его душу, чтобы сместить внимание со своих? Отвлекающий маневр затягивается. Дорога не кончается. Хочется еще немного подышать другой жизнью, прежде чем они вернутся. Найти душу Сэма — задача для второклассника, а наши? Которые очевидно внутри, но очевидно и где-то еще; может случайно отрикошетило друг в друга, и теперь нас неизбежно тянет друг к другу, вопреки разуму, но по всем законам сохранения энергии? Они похожи. И как теперь расходиться? В Импале — никак, а вот в красном форде… Надо было раньше. Как шутил Дин: если можешь отпустить рычаг коробки передач, отпусти. Если не можешь, то отпускай незамедлительно. И речь вообще не про уроки вождения. Наглости по отношению к Дину у Трин выросло навалом, но после убежища — их отбросило к заводским настройкам. За каждой правдой — неизбежное падание ниже, и вот, Трин снова привыкала. Привыкала с ним говорить и наглеть не по теме, но пора бы уколоть во что-то живое. Убежище Трин не интересует. Она не может перестать думать про душу Сэма, которую видела в его глазах на старой фотографии. Новая смелость позволяет ей шумно вздохнуть для привлечения внимания, а потом повернуть голову на секунду: — Прости, но… — Прощаю, — отвечает он моментально, как будто предвидел. Заставляет ее несдержанно усмехнуться и закатить глаза, но тема не смешная, время беспокойства по поводу сцепления заканчивается, таймер пикает уже час, а мы его игнорируем. Поворачивается к ворчливому пассажиру еще раз; уже с обеими руками на руле. Дин свою расслабленную позу, с пальцами, отбивающими ритм, не меняет. — Когда вы найдете душу Сэма, вы закончите это? Он бы мог сказать «ты права, Трин, это не твое дело», но ведь она даже не сомневается, что дело Винчестеров — ее дело. Он должен сказать ей, как обычно «отстань и не лезь», но его отстраненность — то, что Тринити не замечает. Дин закидал ее бытовыми, мелкими задачами, тем самым внушив мысль «все уже нормально…». Только близкие могут задеть. Только близким он не дает раздвинуть его ребра. Грубо обрывает, игнорирует. Старый Дин бы сделал так. Новый Дин должен напугать, но его чересчур хорошее отношение спутало ее карты. Смотрит со слегка прищуренными глазами вперед, держа руку на свежем, ледяном воздухе. — Закончим что? — уточняет нейтрально, почти равнодушно, ведь спрашивает ребенок… — Охоту на монстров. Он уже говорил, что она задает детские вопросы? Ему придется сказать это еще раз, но… почему-то он понимает, откуда растут корни. Знал, но надеялся, что фотография их молодых не оставит следа в ее больной, травмированной башке. Но нет же: она находит еще одно место для удара и очередной раны, в которую хочет потыкать палкой. Рану не лечит, а из одной его, делает две. Вопрос серьезный. Старый Дин бы возмутился и отмахнулся, а этот отстранен настолько, что пора бы Трин задуматься. — Когда мы найдем душу Сэма, мы наконец-то продолжим, — отвечает ей также нейтрально и серьезно, повернув голову к ее обеспокоенным глазам. — Охоту на монстров. Побеспокойся еще больше. Глотай острые камни осознания, пока не начнешь сплевывать кровь. Пока не надоест спрашивать и осознавать. Пока самое последние осознание ее не освободит — их не изменить. Дорогу не прекратить. Импала будет катиться и без нее в машине. Без ее помощи, которую она так пытается навязать, но по итогу — оставляет след из трупов. Пока самое последнее осознание не освободит Дина… ее тоже походу не изменить. Ее попытки смешные и бесконечные. — Тебе больше идет учить других, — самое страшное, что она когда либо вытягивала из своего горла, сердца, кишков. Больно сглатывает, но хрупкая мысль уже высказана, назад не отмотаешь. Неловко смотрит вперед, лишь бы без зрительного контакта. — Чему-нибудь, — так же неуверенно пожимает плечами, как будто в любой момент готова признать ошибку и забрать слова обратно, если Дину вдруг не понравится, но он молчит… смотрит то на белую полосу на дороге, то на нее, то на полосу, то на нее, на нее, на нее. — Водить или ремонтировать машины… Пожимает плечами еще раз на всякий случай, чтобы он точно знал — она серьезно, но если что — вообще не серьезно, это просто смешное предложение, и вообще — Трин готова начать шмыгать носом, потому что картина, которую она рисует — он скомкает и выбросит в окно. Не взглянет даже, потому насмотрелся своих рисунков. И насмотрелся так, что теперь картина не вызывает эмоций. Эмоции только у Трин, которая жалеет не себя, у которой есть выбор, а Дина, у которого нет. И в этом отсутствии выбора он решает просто учить ее водить. Ценит. Ну, пытается оценить, но вопросы «это коварный план или ты запутался?» бы не задала, даже не додумалась бы… А это все еще план, в котором он запутался… — Не в этой жизни, Трин, — выдыхает и откидывается лениво на сидение, не отзеркаливая напряженное, как струну, тело водителя. Не в этой жизни, Дин, да? Обещаешь, что в другой? Обещаешь, что ни в одной больше? Обещаешь, что ни в одной больше не встретимся, чтобы не разрывать друг друга в мясо, в эгоистичной надежде утащить хоть один кусочек с собой? Обещаешь, что в другой ты будешь обычный и счастливый? Обычный и несчастливый? Обещай. А Трин нужно продолжить начатое. Вытереть сопли рукавом, проигнорировать все намеки и добрые намерения Дина, и сесть наконец-то за ноутбук Сэма. Можно задуматься, почему же Дин не реагирует на ее попытки влезть в семейные дела… но Трин не задумывается. Одна часть ее головы радуется, что тяжелый диалог пропущен, а другая часть уже занята поисками. Ее же не останавливают. Значит есть время встать пораньше и открыть ноутбук, который Сэм великодушно оставляет за рабочим столом. Бобби еще нет. Дин точно гремит инструментами на улице. А Трин уже несколько дней вчитывается в страницы книги, которую Бобби не предложил ей, когда она просила. Да он вообще фыркал каждый раз, когда видел Тринити с книгой. Дин видел тоже. Почему спокойно проходил мимо? Биография святого Брендана ее особенно интересовала, потому что он захоронен неподалеку. Ну, как неподалеку… Не в Мексике и не Бразилии, ясно? Можно доехать на колесах и не состариться. И захоронен так, что на этом месте не определяется кладбище или церковь! Тринити гуглит Сан-Анджело уже двадцать минут, но гробница Брендана — в лесу. Заброшена, неизвестно сколько веков назад. Взгляд внимательно рассматривает карту на экране: километры леса. Точные координаты неизвестны, но отсутствие охраны уже плюс. Уже не придется обкрадывать монастырь или музей. — Эй! — слышится в проеме. Тринити инстинктивно захлопывает крышу ноутбука, как будто скрывается от Дина. Что скрывает? Тем более, он видит, что Трин впивалась глазами в ноутбук секундами ранее. И его «эй» не связанно с упреком. Привлекает внимание в… какой-то раз, уже сбился со счету. Бросает ключ, как в первый день. Но ключ другой. Брелок на ключе — красный треугольник с черным, стертым рисунком змеи или скорпиона. Уже не разобрать. — Жду на улице, — опять грубо, но Трин уже знает: тепло он всегда прячет под иголками… Нужна минута, чтобы рассмотреть новый белок и осознать. Не уверена — что, осознание пока мутное и спрятано от нее под водой, а глаза с непривычки больно открывать в этом ебанном, соленом море из неизвестности. Она была насторожена, когда они вернулись из Сент-Луиса. Они с Дином пожили пару дней настоящими: разъебанные в прах мусор. Можно было почувствовать подвох, но пока смотришь Дину в глаза, обиды и вопросы тонут там же… Плыть наугад больше не приходится, ведь за пару недель выработалась привычка — довериться Дину и следовать за ним. Дурная привычка. Трин следует за Дином. Не так решительно, как бежала в Импалу, но все же следует. Натягивает, не задумываясь, его кожаную куртку. Вторая, дурная привычка… Черный, мурлыкающий сам по себе кот, греется на перекладине ограждения. Всех встречает с приподнятыми усами и закрытыми от удовольствия глазами. Конечно, ведь Тринити уже кормила его. Третья привычка. Дурная, конечно. Воздух обманчиво пахнет серединой мая. Трин верит обману. Рассветом после дождя. Рассвет слепит на горизонте. Он — будет ждать ее на горизонте, оставляя дверь приоткрытой… Водительскую дверь красного форда марки scorpio держит приоткрытой. По форме — как маленькая Импала. Снова пахнет какими-то вечными обещаниями, в которые все равно хочется верить. Трин слепо верит с блестящими теперь глазами. Он не шутил, когда рассказывал про форд, у которого нужно починить ручник. Он, типа, хочет, чтобы она поездила на своей машине? Наверно? Да? Трин не уверена, но быстро спускается по ступенькам и прыгает на водительское. Дин с резким, грубоватым хлопком, как и две недели назад, закрывает за ней дверь. Руль такой же круглый, но блестит иначе. Спереди два мягких, передних кресла, а не одно кожаное. Педали такие же, но к ним можно подвинуть переднее кресло, подстроить под рост! Здесь уже не кассеты, а диски. Пахнет новее, чем Импала. Наверно, хорошо? Улыбку Трин роняет под ноги, но быстро возвращает ее, когда рядом усаживается Дин. Командует указательным пальцем. Им суждено проехаться вдвоем несколько минут. А проехали они уже несколько месяцев. Дорогая была дальняя… Сколько еще осталось? Он выходит из машины, как только они выезжают со двора на проезжую часть с двумя параллельными. Снова хлопает по порогу опущенного окна, когда вразвалочку возвышается над водителем, стоя снаружи. Дороги пустые, сегодня воскресенье. Сзади — свалка Сингера, справа — обглоданные зимой деревья. — Проедь вперед несколько метров и затормози, подними ручник. Проверим еще раз, как он работает, — командует без запинки, жестикулирует внутрь машины, пока Тринити активно кивает. Вопросов не задает, водить умеет, хоть в одиночестве и сложнее. Хоть Дин и намекает, чтобы привыкала в одиночестве. Пригодится же, а? Когда-нибудь? Решительно кивает последний раз. Когда рука Тринити касается коробки передач, Дин отпускает дверь машины. Отходит, чтобы проследить за движением простым наблюдателем. Убедиться в верности своего решения. Оно не верное, но других у него нет. Красный форд быстро, с задымлением из выхлопной трубы, стартует. Разгоняется с ревом, начинает отъезжать: Дину хватает буквально полметра, чтобы невольно, инстинктивно шагнуть вперед, потому что желание броситься бегом за ней непреодолимое. Пугающее. Сковывает грудь колючей проволокой, и чтобы освободиться, надо рвануть за ней, а не смотреть на уменьшающийся в размерах багажник. Красная точка удаляется. Выражение лица дергается, попытки сдержать себя самого невозможно скрыть. Хорошо, что Трин не видит. Как шутил Дин: если можешь, отпусти. Если не можешь, отпускай незамедлительно. Ну, так вот… Он уже не может. Секунды проходят, машина все дальше, сердце пропускает удары. Так быстро и далеко, что время замедляется для наблюдателя, прямо как на горизонте событий замедляется, потому что мы оттуда не двигались, даже если показалось на секунду, что мы сблизились. Чья это галлюцинация? Машина резко, со свистом тормозит. И Дин разрешает себе глубоко, прерывисто выдохнуть. Все так плохо, что он возненавидит себя окончательно потом. Пока что сжимает кулаки и готовится улыбнуться. У стоящего форда вдалеке открывается водительская дверь. Тринити выставляет одну ногу на асфальт, а сама разворачивается назад к Дину. С такой искренней улыбкой, что он готов застрелиться прямо здесь и сейчас. — Ручник работает! Я подняла! — кричит, чтобы развеять беспокойства Дина и заодно похвалить себя за умение тормозить. Ее широкая, несдержанная, радостная улыбка заставляет его дернуть уголком рта. Искренность жжется паяльником по горлу. Он бы мог научить ее быть нормальной, если бы сам был нормальным. Воспоминание из какой-то далекой, параллельной вселенной, которое он никогда не знал, — бьет световым лучом в легкие. Дает слабину. Сжимает губы, прячет взгляд, мечется-мечется-мечется, поднимает взгляд опять к ней исподлобья. Начинает дышать спокойно и безразлично. — Молодец. Сдавай назад. Все так плохо, что он ненавидит себя сейчас. Но продолжает урок вождения с еще большим энтузиазмом. Запалом, если хотите. Весело хлопает по крыше форда не раз, как будто задает темп лошади. И лошадь скачет сама, послушная и доверчивая, а ему — остается привыкать смотреть вдаль. Тошнить внутрь. Игнорировать пустоту на месте вырезанного органа. Слышать, как просачивается холодный ветер сквозь голые ветки, и недоверчиво поднимать к ним взгляд, как будто хочется ответить «и сам знаю». Привыкать, как выглядит отдаляющаяся, маленькая Тринити. Дурная привычка. Но нет хуже новых привычек Тринити. Интерес к машине заглушает страх перед ней. Водителю неизбежно прилетает вопрос, а какая машина ей нравится больше. Трин приходится извиниться и признаться в любви к красному форду, на что Дин отвечает «не прощаю». В шутку, наверно? Тринити задает много вопросов по поводу машин в целом, а Дин забывается, и подробно на них отвечает. Получает в ответ поднятые в удивлении брови или частые кивки. Не обошлось и без вопроса про все маленькие кнопочки в салоне. Не обошлось без осознания Дина, что в гребанном, девчачьем форде имеется кондиционер. В Импале приходится потеть до костей в летние дни! Но Дин, как обычно, не признает достоинство какого-то форда, и бросает что-то про «в настоящей машине должны быть уличные погодные условия». Не обошлось без подкола Тринити, что Импала почувствует запах другой машины и не заведется. Дин не оценивает шутку и усмехается в сторону, но всю дорогу назад к Сингеру мечтает, как бы побыстрее сесть в Импалу и завести ее, чтобы проверить… Они возвращаются к крыльцу Сингера на закате, как будто это какая-то дурацкая судьба в дурацкой мыльной опере. Вечер теплее утра: то ли прогревается земля, то ли привыкшие за день друг к другу лица. Они оба выходят из машины и… Вечер запоминает их такими. Дин не уходит первым, как обычно. Руки кладет на крышу, пальцы связывает в замке. Заставляет Тринити не уйти тоже, а с горящими после продуктивного дня глазами притормозить. Взглянуть на Дина через крышу машины с какой-то остаточной недоулыбкой, замершей на губах. Оранжевый свет накрывает их. Спасает. Но от него одни флешбеки, от которых хочется спрятаться. Вспышки с крыльца не дают покоя… О, да, Дин пропустил важный диалог. Он сделал это настолько намеренно и осознанно, что стоило бы заранее ужаснуться. Он пропускает много диалогов, чтобы не играть друг у друга на нервах. Чтобы сыграть первый и последний раз аккорд красиво. Улыбка Тринити гаснет заранее. — Немного практики и будешь самой крутой в Стэнфорде. Оставляет следы. Жгучую, пульсирующую рану у нее, и вырезанный, гнилой кусок мяса у себя. Переживет. Переживет ли она? Важные вопросы, а не «простил ли, смирился ли?». Простил, но не смирился, если кому интересно. По застывшему выражению лица не ясно, но что-то внутри нее отмирает прямо сейчас. Вянет почти раскрывшийся цветок. Почти поверивший. Дин так сильно беспокоился о ее травмах, что случайно нанес новую. — Я договорился с Бобби, он сделает тебе временные права. Конечно, договорился с Бобби, ведь Бобби самый первый желающий выпнуть выжившего человека с поля боя обратно домой. Голос разума достучался. Вы поймите его правильно… Ей надо уходить, пока она лианами не обвилась вокруг его ребер. Эту операцию ему не пережить, а девять жизней закончились еще десять жизней назад. Смерть рассмеется ему в лицо, если он признается, от чего чуть не подох в этот раз. Они либо начинают говорить, либо они расходятся. А чтобы поговорить, ему надо спуститься к ней в подвал, надо побыть, помолчать наедине, а он уже не уверен, что может. Слышит сценарий, чувствует ее кожу на кончиках пальцев. Спора и криков не избежать, подойдут вплотную, чтобы потыкать пальцами, а ему уже так похуй, что вряд ли этот похуизм Тринити оценит. Завтрашний день все равно наступит, и надо как-то жить. Давай без воспоминаний? Куда уж больше? Воспоминаний столько, что она готова прямо сейчас вскрыть себе череп, чтобы выбросить мусор. Дин куда-то очевидно выбросил кусок сердца. Не сдерживается, не прячет, нет: именно отрезал и выбросил, поэтому переубеждение не имеет смысла. — И ты была права, Трин, — проговаривает какую-то отрепетированную речь, потому что равнодушно, без сжатых зубов, говорит вещи, которые бы не сказал трезвым. — Когда хотела уехать, — не может быть. — Прости. Наша извращенная любовь перескочила все этапы и перешла на последний, которого никто не достигает. На этап «я люблю так сильно, что проваливай нахер отсюда и удали мой номер». Извиняется искренне, потому что имеет в виду все, что говорит. Режет горло; хоть что-то, кроме виски. Жестит, потому что не передумает. Не заберет слова обратно. Потому что он не злится, а просто устал, ты спрашивала, почему я злюсь, но я на тебя не способен злиться, и именно поэтому пора завязывать… Прожевал и проглотил стекло несколько раз, эмоция исчезла, говорит до ужаса спокойно. Он такой спокойный с тех пор, как отпустил ее мокрый свитер в убежище. Чтобы отпустить ее свитер, ему надо было отпустить. Поступает несправедливо… Даже смотрит Тринити в глаза: по-холодному, по-чужому, как будто память стирают ему. Неловкости нет, он уверен в принятом решении. Слабость недопустима сейчас. Видит. Видит в глазах взрывы, ожоги которых она упрямо терпит. Что она чувствует? Ну, во-первых… чувствует физическое отвращение от чужой, кожаной куртки на ее плечах. Не двигается, лишь бы лишний раз ее не ощущать на теле. Лишь бы снять ее при первой же возможности: вместе с кожей и мясом. Переродиться бы. Во-вторых… уедет искать гробницу сама. А когда найдет все ингредиенты — кинет их Дину на стол, развернется, уедет. Все равно получит строгий взгляд, как сейчас. Он ощущается, как горячая вода на замерзшей коже: еще хуже, чем было до. Хуже, чем когда толкнул ее к стене убежища, схватив за воротник. Хуже, потому что там ему было не все равно. Сейчас хуже, чем замерзнуть до смерти под пожарной сигнализацией. Она скорее выберет вечные муки, чем мимолетную надежду. Но мимолетная надежда выбирает ее. Дин оживил детство с ее рисунков, чтобы в нужный момент выбросить скомканную бумагу под колеса. Отец хотя бы хранил розовый блокнот… Дину нужно было научить чему-нибудь хорошему, прежде чем отпускать. Лучший вариант для обоих, по его расчетам. Добавить немного белого в этот черный, чтобы совесть не будила так часто по ночам. Что не так с расчетами? Лучше бы он оставил ее замерзать в лесу, не пытаясь две недели сглаживать углы… Согревать, чтобы… что? Совесть все равно заставляет его крепко надавливать друг на друга пальцы. Сам в паузах молчит со скрипом. Ветер, как назло, стих, чтобы он мог четко расслышать ее тихое, сдержанное дыхание сквозь гордо сомкнутые губы. Ожидает какой-то бунтарской реакции от Трин, но она тоже молчит. Слегка не по его сценарию. Прямым взглядом, не моргая, вонзается. С дотошной внимательностью слушает, до последнего исполняя приказы. По привычке… Погода холодеет там, где ему не видно. Мог бы прочитать по глазам и съежиться от подступающей к горлу эмпатии. Он может только предполагать, но он больше не предполагает. — Вся эта ситуация с Сэмом, потом еще и Касом, и я… — перечисляет имена, как случайные буквы в случайной последовательности, которые больше не имеют значения, — меня занесло. Возможно, ему нужно было быть мягче с ней. Но кто его учил быть мягким? Когда дети, в отношении к миру которых виноваты родители, обижают друг друга, что им делать? Кроме как продолжить цикл? Не перечеркнуть круг, а только обвести его пожирней? Дин будет обводить круг, пока не порвет бумагу. Все свои осознанные выборы называет «занесло» намеренно, чтоб ударить Тринити побольнее. Чтоб оставаться и самой не перехотелось. Пусть считает, что он самый отвратительный, жестокий человек, которого ей доводилось встретить. Пусть после него ей встречаются только хорошие. Он готов стать нижней границей, от которой она оттолкнется, чтобы выпрыгнуть из воды. — Я привык защищать людей единственным рабочим способом, и забыл, что лучшая защита — когда меня нет, — все же не удерживает нервозную усмешку, классическую диновскую, когда ему хочется с улыбкой говорить про свое губительное влияние на людей. Трин не смягчает из жалости взгляд. Не моргает, лишь бы глаза сушил воздух. — Стэнфорд все еще стоит, — подбодряет с уже натянутой улыбкой, словно там, за горизонтом, куда она уедет — солнце светит теплее. — Готов поспорить, им тебя не хватает, — самое искреннее и липкое, что ему приходилось вытягивать из своего горла… Готов поспорить на жизнь. Готов поспорить, что кому угодно не хватает. Уходящее солнце протягивает ей руку. Не Дин. Видишь по глазам, насколько твоим друзьям в Стэнфорде тебя не хватает? Видишь, как далеко я смотрю? Мне не надо знать их, мне достаточно тебя, чтобы понять, на сколько не хватает. Искусственная улыбка не провоцирует никакой у Тринити. Ее искусственные шипы выросли из снега. Им не хватало еще немного мороза, чтобы превратиться в айсберг. Хватило. Потому что из года в год, из человека в человека — в ней взрослеет детская травма. Обрастает железом. Дин хотел, как лучше. Но Тринити обещает: больше никому не улыбнется, чтобы не зашивать потом. — А форд… — размыкает пальцы и хлопает ладонью по красной крыше, оглядывая новую лошадку теплым, кислым, прощальным взглядом, — считай это единственным подарком от меня, — поднимает не настроенный взгляд обратно к Трин, и случайно признается. Горькие, красные, сухие глаза немного портят маску. Говорят: Забирай машину. Забирай книги. Забирай гребанного кота. Расстегни кожу на моей груди и забирай все, видишь. Реакции все еще нет. Раздражает, но Дин себя надрессировал, как уличную собаку. Трин все еще слушает с крепко сжатой челюстью. Упоминание красной машины, которая ей по-детски понравилась, заставляет ее проснуться и вдохнуть побольше кислорода. Снаружи — статуя, все тот же чертов экспонат. Внутри — она чуть ли не взрывается. Ее ошметки чуть ли не разукрашивают машины, чуть ли не смешиваются с пылью. В глубине души — хочется остаться здесь хотя бы мертвой, лишь бы не уезжать живой. На секунду — она видит уходящую спину отца; видит размыто, потому что глаза и горло заливает. Не может, не могла ни всхлипнуть, ни позвать на помощь близкого, знакомого, кого-угодно, потому что никого не было. Никого нет. Заводские настройки. Но это секундная слабость. В следующую секунду она уже поднимает подбородок и разрезает щеки короткой улыбкой. Зашьет. Впечатывает улыбку на себя, как пощечину. Оставляет, как несводимую татуировку. Дарит Дину ложь — душевный покой, который он заслуживает: со мной все будет в порядке. Разваливаться на осколки в его ногах не будет. Двор и так кишит невыброшенным мусором. Дин продолжает: — Форд не перекроет случившееся, но… — Спасибо за уроки, Дин. Вся концентрация на голосе, который должен прозвучать твердо. Обрывает повисший груз над головой Дина Винчестера, чтобы тот с грохотом раздавил его напыщенную, манекенскую версию. Решительный ответ — не то, что он ожидал. Навязанное чувство стыда ее спокойными глазами — не то, что он ожидал. Ее железная выдержка вдруг соревнуется с его выдержкой. У него были недели, чтобы подготовиться, и он готов. У нее была минута, чтобы подготовиться, но она готова к разочарованию, ведущему к одиночеству, всю жизнь. Она выиграла, как говорится, но какой ценой? — Но я не хочу ничего забирать отсюда. Я уеду на автобусе. Отказывается от его тошнотворной заботы, которую он выдавливает, как остатки из тюбика пасты, из жалости. Отказывается от вещи, в которую дрожащими от радости пальцами цеплялась час назад. Бывает. Чего только не сделаешь, лишь бы не заполнять сосуд сентиментами. Можно подумать — какая же Трин осторожная и предусмотрительная. Но нет. Скорее пытается сглотнуть новую обиду, не получается, и выплевывает обратно наточенные камни. Можно подумать — но ведь Трин сама хотела уехать? Сколько раз? Да… а потом эта охотничья жизнь, балансирующая над обрывом, так удачно скрасила удушающее одиночество, что возвращаться в темную комнату снова тяжело. Не привычно. Дурацкие привычки. Снова. Сколько раз ей приходилось уходить? Каждый раз заставляли, каждый раз больновато. И вот снова. Но не припомнит, чтобы так сильно… так сильно. Их взгляды продолжают соревноваться в спокойствии. Дин впивается мертвой хваткой, но спокойно ли? Он трепетно чинил красный форд для нее. Он готов разбить красный форд первой найденной кочергой из-за нее. Кашляет, торопливо приводит мысли в новый порядок, с натянутым принятием кивает. — Справедливо, — одобряет решение уехать на автобусе, хотя готов за ночь снести все ближайшие остановки к автомастерской, чтобы она вынуждено уехала на форде. — Как будешь готова… Обрывает его утешительные заготовки: — Я уеду завтра, на первом утреннем. Он не успевает смириться с ее наигранным равнодушием, и надеется, что у него будет пару дней, но у него есть одна ночь. Одна ночь — слишком много для Дина, который не сможет уснуть. Дергает недовольно губы, но тут же их, с кивком головы, вытягивает. Чего оно ей стоит, спокойствие? Как сильно кровоточит? Так же? Лучше бы она плакала и умоляла: он бы тогда точно не передумал. А сейчас — уже не точно. Она провоцирует раздражение, которого он опасался от нее. Почему не умоляет и не оправдывается, сука? Почему не бегает за ним вокруг машины, пытаясь достучаться, и в чем-то дурацком, женском убедить? Почему не спорит в сантиметрах от его лица? Он в секундах от того, чтобы разозлиться за ее каменное лицо. В секундах от тех самых нескольких сантиметров. Как обычно — Дин выводит сам себя, и успокаивает сам себя. Но она из принципа хочет уехать завтра, на первом утреннем автобусе. Дин из принципа не мешает. Уже думает: когда там первый автобус? Чтобы хотя бы проводить, хотя бы сделать кофе, хотя бы одеть в дорогу, хотя бы опять вляпаться во все то, от чего он пытается отряхнуться… Ладно. Перегибать палку не станет. Но надо уточнить у Бобби вскользь, когда там первый утренний автобус… — Понял, — сухо кивает еще раз, хотя не согласен и не понял. Трин хватает кивка, чтобы сорваться с места и понестись с грудой камней в горле внутрь. — Тогда до завтра. Он надеялся увидеть ее завтра. Завтра утром ее уже здесь не было.