После дождя

'Cause I've kept my distance

It just made it worse

Церкви вне рабочего времени его раздражали. Каждый день так или иначе приходится задаваться вопросами, где же там Бог, и какие задачи нынче в приоритете. А чтоб еще на закате, побитым и заебанным, зарулить в церковь… ну, это себя не любить. Хотя, кто из этих скрюченных бедолаг на скамейках себя любит? Сдается Дину, что счастливые сюда не ходят. А его… долг службы обязывает. Если кто спросит. Все-таки, церковь и в рабочее время раздражает. Взгляд Дина, который еще не адресован кому-то конкретному, предупреждает: только попробуйте подойти со своими дурацкими вопросами. Весь его вид кричит о том, что он выше этого. Вздыхает тяжело и недовольно. Скованными движениями демонстрирует брезгливость и желание побыстрее выйти. Морщится, часто моргает, заклоняет рукой солнечную пыль, которая просачивается сквозь витражи. Замирает, чтобы задуматься: а почему он, собственно, возмущается? На нем черный, фбровский костюм, на котором он поправляет галстук. Все-таки, он здесь по работе, но смертный час какого монстра пробил? Череп субъективно ощущается как аквариум, а мысли — тупые, ни в чем незаинтересованные, рыбки. Если постучать по стеклу и попытаться привлечь их внимание, они проплывут мимо. Так и Дин, не может сам до себя достучаться. Единственная причина кажется ему бредовой, но другую не прадлагают: С чертовыми дементорами не сразиться без исповеди. Временный напарник по делу, агент Поттер, предупредил его за бесконечным завтраком: в Дине слишком много негативной энергии, чтобы вот так легко появиться ночью на заледеневшем озере. Сначала очищение. Для неуязвимости. Вот оно что… Ну и душный же напарник. Лучше бы он просто зашел отрубить голову священнику-вампиру. Но нет. Поворачивает голову к деревянной будке. Задыхаться от внезапно родившейся клаустрофобии хочется уже на подходе. Он уже заходил в исповедальни. Кажется, чтобы воткнуть нож в шею прячущегося демона. Священнику не придется? Зайти туда, как типичный, несчастный гражданин Америки, не доводилось. Если минуту назад он рассматривал бедняков свысока, то теперь лихорадочно оглядывается, чтобы никто из бедняков не заметил, за какой дверью исчезает крутой агент. Никто не смотрит. А если кто-то и поднял голову — его лицо смазано, словно кисточкой. Дин не медлит, и торопливо открывает старую дверцу, чтобы сократить длительность скрипа до минимума. Сгибается, разворачивается, садится на деревянное подобие стула. В темноте не видит обстановку, только нащупывает опору. Звуки поскрипывания не так страшны, как тяжелые вздохи незванного гостя. Непонятно перед кем пытается показать свой дискомфорт. Возможно, даже перед самим собой. Недоверчиво косится на черную решетку, которая отделяет его от непонятно кого, будто она вот-вот начнет гавкать. Быстро возвращает голову вперед, от греха подальше, но грехи здесь близко, буквально внутри. Локти держит на коленях, а пальцы, сложенные в замке, постукивают друг по другу в нетерпении. В нетерпении, когда же это представление закончится… — Гхм, — прокашливается в одну освободившуюся руку, не дожидаясь озлобленной собаки, которая готова выбежать из клетки и сожрать грешника. Устанавливает контроль над ситуацией, потому что начинает первый. — Ну, вот он я, — типа, заставили придти сюда. — Говорю, — говорит по привычке в потолок, ведь когда он не говорит с человеком, он смотрит умоляюще в небо. Но в небо он уже давно не поднимал голову, и несмотря на это, небо не проявляет инициативу. Это злит, Дин фыркает, утыкаясь взглядом в черную дверь. — Что там дальше по сценарию, м? — Не хочет защищаться, поэтому нападает первым. Говорит громче, ведь вдруг священник или собака ждут окончательного позора. — Я изливаю свою душу, а вы мне говорите, что надо покаяться? — успевает начать конфликт, который никто по ту сторону не подогревал. И не планировал. Поворачивает голову в сторону решетки, но взгляд небрежно падает мимо. — Что это пройдет? Помнится, он говорил, что это пройдет. А теперь передразнивает столь фальшивую попытку успокоения, забывая, что передразнивает самого себя. Свои неэффективные методы. Просто когда человек тебе важен — ты скажешь ему что угодно ради временного комфорта. Вот только для него временный комфорт, как обезбол, на который у него уже выработан иммунитет. Неслучившийся диалог, который злит Дина с порога, не остается не замеченным: — Вы зашли сюда добровольно, — тихо упрекает голос по ту сторону. С сукиным сыном не поспоришь. Ну, хотя бы собачья пасть не разрывает клетку, и на том спасибо. Видимо, действительно живой человек слушает. — Слава Богу, это бесплатно, — слышишь, Бог? Первая искренняя благодарность. Спасибо, что не продаешь билеты туда, где надо наизнанку выворачиваться, — иначе я бы… — Начните рассказ с того, как проходят ваши дни. Угрозу, адресованную Богу или служащим в церкви, прерывают. Обрезают росток греха на поверхности… А Дин, вообще-то, хотел выразить все свои недовольства за раз. Заранее. С запасом. На случай, если в его внутренности проникнут не щипцами, а большими, грязными руками. Пока что на подходе аккуратные щипцы. Да лучше уж руками, чтобы закончить беседу привычной поножовщиной. И все же. Умиротворенный тон человека по ту сторону заглушает агрессивный тон Дина. Приходится заткнуться и задуматься, а стоит ли применять охотничью тактику здесь? Среди святых стен? Конечно, они не гарантируют безопасность, но в чем провинился обычный священник? Ему ли нужно доказывать, что Бога нет? Точнее, Дин бы не стал доказывать. С виду — принципы Дина устойчивые и непробиваемые, как будто этот мир ему давно понятен. Но внутри — он бы отчаянно орал на священника, прибивая его к стенке с вопросом «Где он? Где он?!» Внутри Дин готов умереть за надежду, что его нигилизм — детский каприз. И что однажды, крепкая, заоблачная ладонь по-отцовски упадет на его плечо, чтобы успокоить: ты под защитой. «Ты под защитой» — обещает он каждому, исполняя чужую работу. Защищать изо дня в день приходится ему. Умирать доводилось пока просто так: беспомощно, без надежды, без цели. Вот вам и рабочие будни… — Как проходят мои дни… — тихо повторяет вопрос и усмехается, как бы концентрируя силы на повседневном разговоре. Лучше уж лихорадочно засовывать патроны в револьвер, чем разговаривать в сдавливающей ушные перепонки тишине. — Как обычно, — отмахивается банальщиной, но даже для Дина последние будни — не как обычно. — Вот уже тридцать лет как обычно, — настаивает, что вся жизнь — рутинный забег по кругам Ада. В ответ молчат и ждут продолжения истории, поэтому Дин возвращается к возмущению. — Да я всего пару недель помню из этих лет, что тут рассказывать? То, что он помнил — размыто горьким пивом, смазано сладкой помадой… То, что он не помнил — доведет до истерики ветерана войны. Гребанная охота на дементоров и гребанная исповедь… — Последний месяц. Чем занимались? Круг Ада сужается. Загоняет в угол. Он все же чувствует удушье в темном углу деревянной коробки. Загнали, хотя зашел добровольно. Не зря поправлял галстук, когда переступал порог церкви. Поправляет еще раз, ослабляя узел вокруг шеи с кривой, выражающей недовольство, ухмылкой. Ему смешно, что стоячий воздух начинает раскаляться. — Охотился, — говорит легкую правду, потому что последний месяц — это не правда. — Точнее, последний месяц мы не брались за классическую охоту, — не сомневается в проницательности человека за стенкой. Мутная голова не требует от происходящего рациональности. — С тех пор, как Сэм вернулся, тяжело отвлекать себя работой, — а был странный отрезок жизни, до того как Сэм вернулся, и этот отрезок попадает в категорию стертых алкоголем воспоминаний. Все приятное — торопливо запивает. А вернувшегося Сэма помнит хорошо. Не стер. Происходящее пока глотает камнями, кивает и улыбается. Поэтому, когда вспоминает нынешние картинки, морщится в отвращении, в темноте комнатушки, — потому что он постоянно маячит перед глазами со своим… — Дин, с поднятой верхней губой и рукой, пытающейся обрисовать в воздухе мысль, ищет не матерное выражение, которым можно описать брата, — …новым, дебильным выражением лица, — не то слово. Маячит он с двумя выражениями на лице: застывший, внимательный прищур или чересчур подвижная, актерская, бесячая мимика. — Как будто в нем демон поселился, но поверьте, — подчеркивает последнее, когда многозначительно смотрит в темноту сквозь решетку, — не демон. Я проверял, — понимает, что такими словами в церкви бросаться нехорошо, поэтому успокаивает слушающего: Дин свою работу сделал. Экзорцизм нашептывал, под видом напевания под нос Металики. — Поэтому все, о чем я могу думать в последнее время, так это о Сэме, — конец. — Только о нем? Только начало. Без мата не обойтись. Священнику. Дин тоже… в легком замешательстве. Ее имя не произносится. И нет нужды резать воздух на три части. Выстрелами, по слогам. Имя живет в нем паразитом среди важных органов. Секундной стрелкой, всегда напоминающей о неправильном потраченном времени. Или это был таймер? Если так, то подрыв он пропустил. Чувствует, что сидит в обломках сгоревшего дома. И ее имя теперь не цель спасения, а зона поражения. Отдельные нейронные пульсации сплетены с чьими-то в галактические созвездия, до которых он не может дотянуться. Не может изучить. Не видит, что там, за горизонтом событий. Окидывает взглядом масштаб трагедии, но ничего, кроме темноты космоса, не видит. Осведомленность священника за стенкой не вызывает вопросов в этом отрезке реальности. — Что за намеки? — лишь недоумевает Дин, раскрывая замок из пальцев, чтобы вопросительно развести ладони в стороны. Чтобы посмотреть с прищуром в решетку. Но ничего, кроме темноты, в этом отрезке реальности, ему недоступно. Закрыто, как непрогруженная зона в игре. Но ничего. Он ждет ответа. — Если ты думаешь, что это намек, то он им не является, — нейтральный голос с заумными формулировками не узнаваем для Дина. А он и не пытается узнать, пока усмехается, слушая звуки скальпеля и отрывающейся кожи от мяса над собой. Аккуратно оперируют, с любовью. — Ты сам поселил эту мысль в голову, а теперь удивляешься, что она там есть. А теперь удивляется, что она там есть. И как вынимать паразита, который связывает узлом артерии? Который выступает пластырем, благодаря которому тело функционирует в привычном режиме? Который и то, и другое. Анализ Дина Винчестера и выброс негативной энергии не подразумевает удаление Тринити из головы, из тела, из носа, с языка, или где она еще нагло поселилась… Она была легким дискомфортом. А теперь — тяжелая привычка. Черт. То есть, Господи… все-таки, церковь. Так часто он еще не усмехался, не фыркал и не мотал головой, как сейчас. Сейчас ему указывают на посторонний предмет среди ребер и спрашивают: «что это?». Что-что, Дин усмехается, чувствуя, как адреналин побеждает анестезию. Становится больно. Душно. Кто тут врубил отопление на максимум? Ослабляет галстук еще больше, оттянув вниз белый воротник рубашки. Надеется, поможет прояснить мысли, но мысли о ней уже давно стали прозрачной тюлью, в которой он запутался. И в какую сторону бы он не посмотрел — ее лицо. А дальше эхо: долго еще будешь командовать? А чему мне еще учиться рядом с вами (с тобой, чему ты научил?)? Чем я могу помочь? Я хочу домой? Я хочу остаться с вами (с тобой)? Нет-нет, что-то путает, не ее слова… Ебанная тюль в голове. Даже священник что-то знает. Черт. Господи. Тут не принято, но Дин не заводит подобные разговоры без стакана в руке. Приходится что-то соображать трезвым. Мычит в раздумьях. Думает, как же избежать разговора? И вообще — он должен избавиться от негативной энергии для сегодняшней охоты, а является ли она негативной? Он ее такой никогда не чувствовал, несмотря на черные волосы и черную кожанку. Несмотря на всепоглощающую энергию черной дыры… — Я не думаю. У меня нет времени думать о ней, понимаешь? — повышает голос, доказывая без доказательств. Руки разводит пустые. В разговорах с ней, о ней — тузы в рукавах не прячет. Поддается. Задает риторические, давящие на собеседника вопросы. Защищается нападением: — Я не какой-то благотворительный центр. Именно он, кстати. Оправдывается перед незнакомым, надеется, человеком, который поверит субъективной оценке неустойчивого Дина. — Это просто девчонка, которую надо было спасти, и мы спасли. Отторгает ее обобщениями. Водянистыми формулировками размывает четко прорисованные пряди, губы, острый взгляд, редкие, сдержанные улыбки, упрямую, убегающую походку… Спасение воспринимает, как должное, а не как подвиг. Что уж теперь, вся жизнь у него состоит из геройских поступков? Усмехается над бредовой мыслью. — Я даже не помню, чтобы она хотела с нами ехать, Сэм тогда говорил… — вспоминает гору оправданий, которая притягивает за собой еще одну неподъемную гору. Сплетения обстоятельств слишком сложные, и один непослушный конец змеей закручивается вокруг шеи. На лбу выступают капли пота, — короче, она бы не оставила идею найти вампиров из Стэнфорда, поэтому мы увезли ее, — напоминает и другим и себе, что нарушил охотничьи правила из лучших побуждений. Только поэтому. — А потом убийства, одно, второе, третье… — окунает лицо в ладони, ныряя в черную воду, чтобы спрятаться. Растирает переносицу. — В роду охотников не было, если что. Просто эмоции, — нервно усмехается в пустоту, позабыв о том, что ведет беседу, а не внутренний монолог. Профессионально жонглирует оправданиями даже для Тринити. — Я не верю, что она жила с какой-то кипящей ненавистью к врагам и выжидала подходящего момента, нет, — отвечает на не заданный вопрос, с интересом поворачивая голову к решетке, — это просто совпадение. Тяжелое детство, обращенный отец, влияние Сэма, мое влияние… — не может перестать усмехаться, смеяться над своими проебами, лишь бы не выпустить наружу язвительный тон. — Я зачем-то дал пистолет… — смеется над невезением, усмехается до порезов на легких, — несколько раз, — потому что голос крошится, а горло начинает першить. — Она оказалась не в том месте, не в то время, — а если кто-то попадает в их пространственно-временной континуум, то… — Тринити просто засосало болото, — гравитацией притягивает, не отпускает, но вселенная такая непредсказуемая, что силу черных дыр заранее не рассчитаешь. — Не ее вина, — подчеркивает громче, чем обычно, для собеседника. Очень хочет донести, что не ее вина. Не выгораживает ее, а топит самого себя. — Звучит так, как будто ты все-таки думаешь о ней. Среди тоны бесполезного, словесного поноса, священник вытягивает суть. Врожденный талант. Мечом его мастерски укалывает сквозь доспехи. В грудь. Блядство. Долгие объяснения, почему священник не прав, вдруг подтверждают его правоту… Слышит тишину после выстрела ее имени. Сам же его назвал? Как же он любит саботировать самого себя. Слышит эхо, кривое отражение. Теперь его имя ее голосом. Он занят разговорами, а она вдруг говорит за плечом «Дин», и такая не важная реальность испаряется. Нет, не так. Намек, нежное касание ветра, единение молчаливых взглядов запускает электрический разряд по нервам, но он будет стоять до последнего, даже если сгорит, но обязательно досмотрит до ее осознания, до какого-то решающего предела. Он всматривался. Ему на секунду показалось, что она поняла, но она — так и не нашла отца. Она ничего не поняла. Она заглушает боль выстрелами в плохих людей. Кто следующий по списку? Почему Дину еще не прилетело? Он бы не дернулся, позволяя ей прицелиться. Молящиеся на скамьях — теперь молятся об одном человеке в исповедальне. Вот бы он не возлагал на себя проблемы галактических масштабов. Усмешка. Никто не намекал на Тринити. Никто даже не просил рассказать о ней. Это Дина температурит вот уже несколько дней, и он, вместо принятия лекарства, полуживой орет, что все с ним нормально. И сейчас тоже. Сидит, хмурый и неподвижный, впивается взглядом в решетки своего разума, чтобы доказать судье своего разума непричастность. Кто там за стеной? Все вопросы он себе уже задавал. И так же на них отвечал. И не прочь ответить еще раз: — Просто ищу способ оставить ее в живых, — бубнит себе под нос, одновременно признаваясь, что о Тринити думает, но в привычном контексте. К которому не придерешься. Врет, потом переигрывает, и врет чуть меньше… Проверяет собеседника на прочность, ведь правду из него даже сам Бог, если соизволит раскрыть свое существование, не вытащит. Он бы ему сказал, в надежде облегчить: «Я все знаю, Дин». Но если Богу известно о страданиях человека, которые не поддаются контролю, почему же он их допускает? Лучше Богу не существовать, чтобы не наживать себе врага. — Ты не можешь помочь всем, Дин. А он называл свое имя? Не помнит. А этот голос — транслирует небесные каналы? Выступает переводчиком с космического? Дин начинает поглядывать на решетку все чаще и чаще, прищуривая с подозрением взор. Не голос, но нейтральный и заумный тон начинает, как обычно, раздражать. Как обычно? Нет времени анализировать, потому что Дин закатывает глаза и забывает вздохнуть. Сразу выдает: — Завязывай с философией, — держит брови сдвинутыми к носу, а интонацию — грубой и решительной. — Я не помогу всем, но помогу ей, ясно? — доказывает не чужим, а себе. — Потому что все, что случилось — не ее вина. Даже Сэм — не вина Сэма. Он бы с радостью ненавидел кого-нибудь за его поступки, если бы оставались силы. Но он убивает, потом пьет, и ложится спать, чтобы исключить возможность думать. Заливает свои душевные дыры алкоголем, чтобы любая точечная пуля-эмоция, попадающая внутрь, захлебнулась. Настоящую, пульсирующую боль давно не чувствует. Только отголоски. Вспышки. Например: что теперь означает фраза «помочь Тринити»? Вернуть обратно? Оставить рядом? Оставить рядом с собой? Какой вариант поможет Дину тоже? Говорит решительно, но о чем? Может, если бы Дин сказал «да» Михаилу, то Сэм бы не успел сказать «да» Люциферу? И он бы погиб, как положено. Он бы не сидел тут сейчас, как школьник, и не рассказывал, что успел натворить. — Ты не веришь в Бога, Дин, но ведешь себя, как он. Ангелы, или кто там, подарили Дину жизнь, о которой он не молился. Обычно, если он просит об одном, то у него забирают другое. Благородно. Благородно достали рывком из Ада, только чтобы попросить спасти мир. Нет. Потребовать. Ну, извините, блять, что он не идеально спасает… — Ты пытаешься контролировать вещи, которые тебе не подвластны, — или из других новостей — солнце светит, а ветер дует. — Спасти кого-то не означает контролировать каждый его шаг, — теория ясна, но на практике — проще собрать разбросанные пазлы в мешок и закинуть его на плечо, чем ловить паническую атаку при виде хаоса неполноценной картины. Дин возражает правде громкой усмешкой. — Как это сработало на Сэме? — он не называл имена близких людей, но в его реальности — священник смотрит сквозь стену, кожу и душу. — Насколько вы близки к спасению его души? — насколько далеки? Отсутствие ответа застревает в горле, что Дин аж забывает издать какой-нибудь звук. Напомнить наглецу, что ему смешно слушать упреки от… подобные точечные вопросы выстреливают в него по ночам. В подушку. А он дергается, уворачивается, сопротивляется. — К спасению Тринити Паркер? — имя и фамилия звучат больше не как человек, а как символ провала. Как упоминание спустя десять лет в духе «ты хочешь повторения истории Тринити Паркер?». Еще не знает, какой истории, но уже тошнит. Закрывает глаза, вдавливает пальцы в закрытые веки, сопротивляется. — Как теперь звучит идея о ее возвращении домой? Он вроде зашел исповедоваться, а теперь приходиться доставать из груди те детальки, которые и не планировал. Которые хотел выдать за функционирующие. Нет, он прав. Все правы. Даже Сэм был прав, когда издевался над эмоциональными решениями брата, в попытках раскачать и так расшатанное состояние в виде карточного домика. Раскачал до биполярки. Все было кончено, когда она села в машину! Поиски отца неизбежно привели ее ко мне, а не к тебе, потому что взгляни на нее! Ей похуй на твое бережное отношение, она ищет в нем подвох и бежит к привычному! К кромешной темноте! Ее частичка темноты всегда кружилась на орбите черной дыры! Гравитация неизбежна. Нужно было всего лишь подтолкнуть. А Дин — остается беспомощным наблюдателем. Говорит правду: — Она звучала лучше месяц назад. Может, ему тут помогут? Разбирайте на кусочки, лечите или сжигайте. Может, кто-то другой подскажет, что делать, и в каком порядке расставить органы, чтобы сердце выполняло исключительно биологическую функцию. — Потому что тогда ты еще не погряз в чувстве вины, — голос за решеткой приближается, словно тот просвещенный мудрец отчаянно хочет достучаться сквозь стену, кожу, душу. — Ты любишь купаться в ней, Дин. И в вине тоже. — И чем больше вины, тем лучше, потому что тебе нужен стимул продолжать. В надежде искупления. Усмешка, усмешка, растирание переносицы до покраснения, чтобы отвлечься. — И так по кругу. А круги на воде бесконечные, каждый все шире и шире, но что толку, если проблемы масштабируются, а Дин находит себя в той же точке, что и в детстве, только взглядом окидывает не сгоревший дом, а сгоревшие пол континента? — И этот круг из попыток спасти и спастись единственное, что ты можешь контролировать, — кажется, что действия высших существ он не может контролировать, но свои реакции может, но не хочет, болезненно; ошибки в поведении не меняет. Не считает их за ошибки. — А потом недели, месяц, тридцать лет жизни, которые ты не помнишь. Не помнит — как уснул сегодня. И просыпался ли? Воспоминания стираются доступными, человеческими способами. Не волшебными палочками, про которые упоминал его напарник по делу с дементорами. Напиваться до беспамятства — эффективное лекарство. Сейчас его руки пусты, а ящик с шутками на трезвую голову почти исчерпан. — А вы священники те еще поэты, — язвительно кивает и поджимает губы в полном одиночестве, как бы оценивая монолог тихо, себе под нос. Но потом взрывается: — Что ты от меня хочешь, а? — грубит и повышает голос. Распиливает решетку жгучими глазами. — Я должен признаться в содеянных грехах? — держит высокую ноту низким голосом, как меч, придерживающий чей-то подбородок. Взгляд, надеется, ломает стену. — Во всех семи, десяти или сколько их там, признаюсь, — язвительно улыбается и приподнимает брови. — По несколько раз в каждом штате, — не может не добавить. Прищуривается. — Прощаете? Язвит так, что вот-вот начнет плеваться ядом от беспомощности. А если не поможет, то придется выбежать из деревянной коробки и открыть соседнюю дверь, чтобы прилепить священника к стене и спросить «А сейчас прощаете?». Если простит, то пригрозить ножом, чтобы одумался. Нужно ведь заслужить вечные муки. Ему нужно обещание, что исцеления для такой сложной болезни нет. Что обречен. Четкий вердикт, а не обобщенные ответы. — Сначала прости себя. Голос становится таким знакомым, что желание разъебать стену контролировать невозможно. Особенно эти обобщенные ответы… Может хватит требовать от Дина решительных действий? Зарывает лицо в руках, чтобы растереть глаза, брови, лоб. Выдыхает очередную горячую усмешку в ладони, уже не отличая себя от собеседника. Кажется, его мучают голоса. — Ага, а дальше что там по пунктам… Пропускает сложную задачу на тесте. Давайте следующую. — Простить врагов своих, которых ты создал из недосказанности. Следующая задача на первый взгляд невыносимо сложная, но если довериться ощущениям — то задача смотрит в ответ двумя голубыми океанами. Волны приятно укачивают, если не сопротивляться, но это же Дин. Барахтается и воспринимает воду, как атаку. Смотрит неподвижно сквозь решетку. — Увидь в них то, что стараешься не видеть в себе. Какие же изощренные оправдания враги используют, чтобы смягчить тяжелую руку Дина Винчестера. Какие же у него враги красиво стелят? Нет, даже не красиво, а… без ненависти. По настоящему особенный враг. Не всегда враг, но всегда особенный. Застывает на секунду в воде, чтобы поймать легкое ощущение безмятежности. На секунду. Это ощущение ни с чем не спутаешь, разве что — когда смотришь прямо ему в глаза. Он его не видит. Просто рисует по памяти. — Каждая душа несет свое бремя, и принимать божий замысел ты не обязан, — понимает, что голос все время доносился со дна сознания. Приглушенный. Приглушенный им самим. Как рука, вырвавшаяся из-под песка. Опять его рука тянется… — Но и преждевременное осуждение принесет только страдания. Ныряет на дно с головой. Ради ощущения всепоглощающего тепла. Крайности бескрайного океана и точечного скопления энергии. В нем всегда существовало две сущности, но для Дина — он всегда был человеком. Даже сейчас — он бы мог подорвать церковь и оставить их разговаривать посреди сожженного поля, но выбирает другую крайность. Человеческую, с наборами масок — диновскую крайность. Тоже у него чему-то научился. Обман во благо. Кричит под водой, но выходит едва слышная вибрация полушепотом: — Кас? Ломать стены не будет, просто удивляется маскараду. Пока что. Первоначальную реакцию не подделаешь даже во сне. То самое, что не можешь контролировать, и есть резкий удар сердца по грудной клетке. Удар. Он думает, что снимает маску с загадочного голоса, но на секунду — его собственная маска трескается. А в трещинах горит свет. Он не злится. — Я подумал, это единственное место, где мы можем поговорить, — отвечает теперь низкий голос Каса с типичным, утомленным оттенком голубого. Кас — символ надежды, даже если играет за плохих парней, которые эту надежду втаптывают в землю ботинком. Он тоже втопчет для виду, но оставит следы подошвы, чтобы его смогли найти. Подсказки друзьям. Войны временные, а его светлая энергия, притягивающаяся к человеку, бесконечна. Как можно не выдохнуть с облегчением при виде его? И как можно заставить себя выхватить пистолет из-за ремня? Принципы Дина твердые в теории, но на практике он начинает чувствовать и захлебываться. Размякать. Тянуться рукой в ответ, отдергивая ее в последний момент. А что Дин делает, когда чувствует пробитие доспехов? Когда уже полностью раскрыт, раздет? Ну, вы знаете. Усмехается в сторону: — Слава Богу, ты ненастоящий, — говорит вперед, в дверь, отвернувшись, — иначе бы я тебя убил. Но эй… исповедовался плодотворно, разве нет? Благодарит Бога в конце приема, как положено. Не шутит, потому что дальше молчит и сглатывает. Уверенно, но с опаской ждет реакцию, которую не дождется от Каса, от настоящего. Руками не встречаются. Даже взглядами — нет, не сегодня. Сон такой реалистичный и глубокий, что распознать в нем посетителя невозможно. Распознает лишь свое больное воображение. Не может избежать фантазии, в которой Кас возвращается и все объясняет. Долгожданная фантазия, которую он все же отрицает. А если бы Кас исполнял желания, то он бы схватил Дина за плечо (как обычно) и попросил его понять без маскарада, но получил бы кулаком в лицо. Не избежит выученную реакцию Дина за предательство. Намек на «я скучал» получит, вдохнет, уколит под ребром, но и удар за двоих — получит. Чуть не получил через стенку даже. Еще минуту, и Дин бы выбежал, чтобы открыть все-таки соседнюю дверь. Кас, обреченно опустив голову, испаряется раньше развития событий. Сон не создавал. В сон он вежливо зашел, и также вежливо уходит… Он зашел узнать, как дела у друга. Тринити не соврала — пьет, шутит и все такое. Херово. Открывает глаза только на секунду. Переворачивается со спины на живот, скидывая одним махом руки подушку с кровати. Мальчик в круглых очках по телевизору с поднятой палочкой кричит «экспекто патронум», озаряя озеро белым светом. В следующую секунду — он тоже оказывается на озере, чтобы помочь напарнику победить дементоров… правда из арсенала только пистолет с серебряными пулями. Ну и бредятина же снится в Рождество! Глаза закрывает. Тринити глаза открывает окончательно. Вжимается в диван с открытой книгой в обнимку. — Боже, — восклицает, всасывая весь кислород в гостиной. И о, сущий кошмар наяву. Сэм Винчестер сидит на стуле и начищает оружие. Кислорода здесь не было. Можно подумать — сон, но во сне они занимаются другими вещами. Ближе. А между ними журнальный столик и пустое кресло. Только за спинкой кресла видно Сэма и его плавные, осторожные движения руками. Обращается с дробовиком нежно, как с младенцем. Любит только бездушных тварей. И теперь присматривается к Тринити. Отвлекается, поднимая строгий взгляд к ней. Смотрит исподлобья, как на дуру, которая нарушает безмятежное царство ночи. Ночь — теперь их общая среда обитания. Она чувствует себя, как дома, но пока не привыкла к соседям. Понимает, что оказывается, ничего страшного, и расслабляет поднятые к ушам плечи. Раскрытая книга скользит по груди, по животу, на диван. Нужно освободить руки, чтобы протереть полузакрытые глаза. — Когда ты вернулся из лаборатории? — спрашивает уже тише, перестраиваясь с панического дыхания ртом на стабильное дыхание носом. От дробовика, который держит на коленях, не отвлекается, пока наглаживает его тряпкой: — Часов шесть назад. Ты уже спала. Что? Какой ужас. Вот так бессовестно вырубиться в гостиной при всех. И продолжить находиться в отключке при Сэме. И кто такие «всех»? Тот, чей взгляд она хотела поймать, так и не появился на горизонте. Только Бобби, который первые несколько раз, заходя в гостиную, дергался и хватался за сердце, не ожидая увидеть девчонку. Склероз, возможно, но Тринити дергалась так же. Инстинктивно. А потом он предложил ей тарелку запеченной индейки, которую приготовил на Рождество. То есть, подошел к плите первый и последний раз в новом году. Ее едят всей семьей, но… какая здесь семья? Нет, серьезно. Даже Винчестеры особо не братья, пока Сэм особо не Сэм. Бобби им не родной отец. Тринити — заблудшая к ним вшивая кошка. Каждый, не задумываясь, играет свою роль для поддержания дружелюбной атмосферы. Так как бы выглядело семейное застолье? Будут слушать злобное чавканье друг друга и постукивание столовых приборов? А потом что-то вроде: «Бобби, подай соль» говорит Дин, а тот отвечает «Она на полке», а полка находится четко за спиной Тринити, то есть ей дотянуться было бы проще всех, только попроси, но Дин прокашливается и встает, чтобы забрать соль самому. Великолепно… Лучше уж каждый поест индейку в одиночестве, как в ебанной психиатрической больнице, каждый в своей палате. Так они и сделали. А потом Тринити не помнит, как отключилась с книгой «история католицизма в Америке» на груди. Места захоронения святых там упоминаются редко, книга оказалась слегка бесполезной для поиска костей, поэтому глаза и начали закрываться… Бобби точно уезжал и Сэм точно говорил что-то про поездку в местный институт… — А сейчас сколько? — искренне удивляется, что они разговаривают бодрыми голосами, но полушепотом. — Два часа ночи, — отвечает монотонно, как послушный, домашний робот. А роботы не спят, вот и просыпайся дальше посреди ночи… …и гадай, что на этот раз? Подушка, ладонь, галстук? Галстука еще не было. Да и на нем только темно-синяя рубашка с расстегнутой пуговицей у воротника. Не нагнетает. Вроде бы, и пространства много не занимает, всего один стул, но сфокусированные глаза анализируют обстановку подробнее: на журнальном столике разложены ножи в кожаном переплете. Свои или украденные у Лоури? Пустая бутылка пива. На спинке кресла его куртка. Дергает головой в сторону рабочего стола Бобби: желтый свет настольной лампы освещает бумаги. Он ловко окружил жертву, расставив ловушки. Долго он чистил оружие в гостиной? Что успел изучить? Задавался ли вопросом, зачем Тринити книжка подобного содержания? Лучше бы не задавался. Поместил ее незаметно в клетку, но при этом… места много, ночь долгая, чувствуй себя в безопасности. Ну что, чувствуешь? Чувствуешь? Отвлекает от разглядывания темноты разговором: — Это был оборотень. Что? Он с Трин разговаривает? Трин, естественно, моментально возвращает голову к нему. — Что? — нет настроения тонуть в догадках. Можно продолжить повседневный разговор с единственным, кто готов его поддержать. Со странным другом по палате. У Трин был выбор — она сделала неправильный, а теперь у нее вообще нет выбора. Теперь Сэм Винчестер не раздражается, беседуя с новым соседом. Трин рада, что они не отрабатывают друг на друге манипуляционные приемы. Приятная беседа с Сэмом, но какой ценой? Отключи чувства, изолируйся от мира, не спи, жри железо и пей бензин, и надейся, что переварится. — Кровь из коридора убежища, — уточняет результаты исследования пробирки, когда откладывает дробовик к стене. Берет с пола револьвер. — Кровь оборотня. О, как… Приходится задрать подбородок в наигранном удивлении. Ленивом. Охать и ахать не может. Пережила все стадии страха еще в лесу, в снегу. Сэм бы так или иначе выяснил, что нашел кровь оборотня. Как же, сука, полезно обсуждать охотничьи дела с Тринити, верно? — Это интересно, — выдает наиболее отстраненный ответ ради поддержания разговора, в которым планирует выступать слушателем. Лампа на столе горит для бумаг, а не для допроса. Вопросительная интонация не намечается. Можно положить одну ногу на диван и отвернуться, вежливо намекая Сэму, что мусолить убежище смысла нет. — Очень интересно, — подтверждает Сэм, не позволяя Тринити съехать с темы. Повторяет ее фразу, но более сочно, заинтересовано. — И… раны, — с повернутой головой к столу, Трин косится в сторону внезапного всплеска общительности. Наблюдает: длинными пальцами сжимает рукоятку пистолета, но забывает о нем, когда обращается к Трин с полными глазами интереса. — То есть, то, как кровь вытекала… — объясняет, жестикулируя рукой, в которой держит пистолет. Взгляд Трин осторожно следит за небрежными движениями. — Его либо проткнули ножом, либо выстрелили, — застывает и опускает руку с пистолетом, повернутым дулом к креслу, на колено. Сквозь него случайно прицеливается в Трин. Она не знает, просто предполагает. Как и Сэм, выдвигает теории, — не смертельно точно, потому что оборотень успел сбежать. Трин не реагирует, потому что не может выбрать нужную реакцию. Застывает задумчиво у витрины с выражениями лиц. Не паникует, потому что ей не угрожают, да и нервы в челюсти обмерзли на холоде… Обращает внимание на специфичный выбор слов. Успел, сбежал… окрашивает недоступную ему пока картину в голове в мрачный. Добавляет нотки спешки. Нотки угрозы тому самому оборотню, который именно сбежал от Сэма Винчестера. Делится теориями так, как будто это всего лишь теория. Субъективное мнение. Независимое исследование. Хочет услышать объяснение произошедшему от Трин. Вежливую беседу продолжает: — Но смертельно изрезана собака на пороге к клеткам. Реакции выбирать больше не приходится. Воздушная пощечина лишает удовольствия. Трин устанавливает пристальный зрительный контакт. Неужели железному эксперту действительно интересно услышать мнение чайника? Приправил разговор соусом «Дин не в настроении, а ты, крутая и бесстрашная готова работать» еще в лесу. Острый вкус вернул ее тягу к жизни, но теперь начинает обжигать горло. Не находит ничего более подходящего: — Ты спускался к клеткам? — думает, что обтекает правду, как послушная вода. — «Спускался»? — выстреливает вопрос моментально. Почему она использует слово «спускался», как будто знает, что клетки были этажом ниже? Ее вода разбивается об камни. Трин поджимает губы, и пожимает как ни в чем не бывало плечи… — Ну, можно предположить, что клетки в подвале. Отвечает быстро, чтобы не быть убитой так скоро. Тянет время. Правила новой игры учит на ходу. И смотрит нагло прямо на Сэма. Прям в него. Надеется, он чувствует физическое давление. Он приподнимает подбородок. Приподнимает пистолет, прицеливается ей в голову, закрывая для точности один глаз, щелкает затвором на пустом пистолете. Проверяет его функциональность, подумаешь. Трин вздрагивает, как будто воздушная пуля попадает. Откладывает пистолет на пол с глухим, одиночным звуком. — Правильно предполагаешь, — одобряет с замедлением, значит с неозвученным замечанием, минусом, но контрольную Трин сдает, проходит на уровень дальше. Пустые пистолеты часто стреляют, так что пусть осторожнее с ними обходится… Почему-то поднимается со стула и продолжает на выдохе: — Клетки выбиты, дверь выломана, — на удивление говорит правду, Тринити отмечает, но молчит с крепко сжатыми зубами. — Альфы сбежали оттуда. Или их выпустили. Выбрасывает информацию легко, как если бы описывал безоблачное, ночное небо в окне, и дает понять, что заполучить информацию тоже было проще простого. Так, между делом изучил найденную кровь под микроскопом. Отвлекся от разбора новых пушек на пару часов и вернулся. Усталости не чувствует. Даже особо не старался, а что будет, если он постарается? Он обволакивает комнату, как черная материя в космосе. А она, пролившаяся в черную дыру, сбежать от ее главной составляющей не может. Обходит кресло и подходит к журнальному столику, на котором Тринити минутами ранее заметила ножи. Заметила, как часть интерьера, как текстуру, а не как предмет для взаимодействия. К ним он и идет, и между ними теперь только столик? И ножи? Тринити решает не шевелиться, пока концентрируется на расслабленных шагах Сэма. Картина пестрит контрастами: ему похуй, а она вглядывается в темноту, не понимая, почему зрение не мутировало в кошачье. Но так нельзя. Реакция неправдоподобная. Он рассказал ей сенсацию! То, что должно ее впечатлить и разбудить любопытство, если информация для слушателя новая, конечно. Конечно, нет. Прочищает вдруг стянутое горло с кулаком у рта: — Кто знает, что там случилось… — комментирует отстраненно, как бы подводя разговор к конечной станции, к обрыву, к логическому завершению. Но Сэм берет один из ножей в руки и тыкает в сторону, когда активно жестикулирует. За шкирку оттягивает Тринити от обрыва обратно на поле боя: — Кто-то точно знает, — дует на затухающий огонь, чтобы градус жары не опускался. Наклоняется, чтобы отложить самый маленький нож на пол к остальному оружию. Стукает громко. — Может, Брюс был там, судя по собаке, — остальные ножи не трогает и складывает кожаный переплет, как книгу. Склоняется над столиком так, что минует препятствие в виде стола. Поднимает взгляд к Тринити, как на финишной прямой — Или тот самый оборотень-невидимка. Диалог начинает напрягать, хотя Трин не давала повода. Никогда не думала, что скажет это, но ей хочется перестать говорить о сверхъестественных делах и пойти спать. Тупая боль в спине от вжатия в диван начинает отдавать в лопатки и в шею, а поменять позу уже не решается. Как будто тюремная камера, в которую ее посадили, уменьшается в размерах. Тесно даже на пустом диване. Тесно, даже когда он не пытается. И от непонимания ситуации разгорается паническая атака. — Может быть, — отвечает она, как прохладный, кратковременный порыв ветра. — Может быть, — отвечает, как ледяной, непрекращающийся ураган. Последнее слово должно быть за ней, но он не останавливается. Когда встречаются взглядами и молчат несколько секунд — он не останавливается. Анализирует. Включает обратно человека и разводит уже пустые руки: — Ни серебро, ни символы на стенах его не остановили, — усмехается с искренним удивлением на лице. Стоит у другого края журнального столика, возвышаясь над сидящей Тринити. Она молчит и смотрит с опущенной головой, но злобным, метким взглядом, — как будто… — ищет ответ в воздухе, смакуя предчувствие победы, — это какой-то сверх оборотень. Смысла рассказывать это нет. Только если Тринити не решится поправить Сэма, назвав оборотня Альфой. Но ведь именно несдержанную реакцию он и ждет. Уперто. А если Трин молчит, то он будет считывать молчаливое лицо. Ее лицо такое же упертое, как и у него. По привычке друг друга отзеркаливают. Единственное, что не сдерживает Трин, так это демонстративную улыбку. — Почитаю на досуге какую-нибудь книгу про монстров, чтобы понимать, о чем ты говоришь, — ставит подножку его попыткам незаметно подкрасться к правде. Натянутая улыбка не дается легко. Она ломает каменную скованность в мимических движениях, которая охватила ее, когда Сэм поднялся со стула. Продолжает стоять, возвышаться напротив. Освещен лунным светом изо окна. Нужно ли ему полнолуние или монстр внутри не спит? Прямой и сдавливающий шею взгляд отводит. Небрежно машет рукой: — Что угодно будет лучше этой религиозной книжки, — машет в сторону нового развлечения, которое изучил заранее, пока Тринити спала, естественно. — Скукотища, — опускается в кресло напротив, упираясь ладонями в колени. Книга для Сэма скука? Вызывает подозрение. — Могу пересказать по главам, чтобы ты сэкономила время, — скрещивает пальцы в замок, наклоняясь вперед, и снова напоминает, что владеет пространством. Что он — пространство. Он давит и физически и морально, как будто… даже книгу нельзя прочитать, не предупредив его. Как будто она уже написана с пропагандой. Как будто слова ложь, ложь, ложь кричат на тебя с каждой страницы, чтобы навеять фоновую тревогу. Намекает: можешь не читать, а услышать только мое, единственное правильное мнение. Можешь не читать попахивает не рекомендацией, а замаскированным требованием. Произошедшее в убежище для него не является вопросом. Клетки изучил. Клетку принес домой, чтобы она обвилась острой проволокой вокруг Тринити. — Отличная идея на завтра. Отряхивается от неприятных ощущений после удушающих словесных приемов, и встает. Сзади окно, и никак иначе, кроме как мимо Сэма в кресле, не пройдешь. Книгу оставляет брошенной; трогать вещь, изученную Сэмом, больше не хочется. Смысл утерян. Проходить мимо него тоже не хочется, но желание уйти перевешивает дискомфорт, поэтому она уходит, ну… делает шаги к цели. — Кстати, Трин. Ее имя звучит, как приговор. Как гильотина на шею, все-таки. Если прислушаться к тишине, то там, в темноте, в замедленной съемке, на нее летит железное лезвие… а Трин закрывает глаза и думает, Господи, как же он заебал. Он даже не хватает ее за запястье, как во всех типичных романтических сюжетах. Даже Кристиан Грей хватал, ведь легкое насилие над женщиной добавляет искры в отношения? А как насчет тяжелого, психологического насилия? Похоже на чирканье спичкой над бадьей бензина. Похоже на убийство, но перерезать горло ей нужно самой себе, чтобы спастись. Когда одно его «кстати, Трин» брошенное бомбой на пол, заставляет Трин остановиться рядом с креслом. Страшновато делать шаги дальше. Пробует удержаться на волне дружеских разговоров, даже если на следующей фразе голос охрипнет. Она останавливается, но не смотрит в его сторону. Терпеливо ждет продолжения: — У меня есть еще одна пробирка. Старых ошибок Трин не повторяет, потому что сдерживает рефлекс. Не дергает головой, рукой, ногой, сердцем… Стоит, как вкопанная в землю. Возможно… …Гильотина падает. Звук слышен характерный. Металл соприкасается с металлом. Впереди так темно, что смысла закрывать глаза нет, и все же — Трин их закрывает. Что там, за горизонтом? Ничего не видно. Остается прислушиваться к гудению тишины. Несдержанную реакцию, которую Сэм поджидал несколько секунд, не получает. А кто сказал, что парализующий мышцы страх, не реакция? — Ну, взял пустую из лаборатории для тебя. Гильотина падает для вида. Рядом, как предупреждение, и Тринити чувствует, как поворачивает голову, чтобы приглядеться: если будет себя плохо вести, она следующая. По всем расчетам она должна была задушить Сэма взглядом или, не дослушав объяснение, наброситься с вопросами «что за пробирка?». Очередной хлопок по заднему карману джинс бы не сошел с рук. Один раз — совпадение, но второй раз уже очевидное скрытие улик. Ночь бы не закончилась спокойно. Сэм удерживает повседневный тон, простреливая Тринити взглядами лишь изредка, приличия ради. Общается, объясняет. — Поизучаешь микрофлору, потренируешься. Микроскоп на столе, — указывает на светящую лампу на рабочем столе Бобби, но у Трин вот-вот откажут ноги. Она смотрит только в сторону двери, ведущую в подвал. В безопасное место. Мысленно телепортируется отсюда подальше. — Ты же знаешь как пользоваться пробиркой? Контрольный вопрос на засыпку. Знаешь же, как пользоваться? А откуда знаешь? А откуда вторая пробирка? А где она? Трин не уверена, хватит ли остатков голоса, чтобы адекватно ответить, поэтому прокашливается и начинает: — Учили… — горло все же першит, фраза застревает, тело как жвачку растягивает, потому что законы черной дыры неоспоримы, — на биологи. Учили на самом деле, но правдивые факты Тринити даются сложнее, особенно если приходится с ними делиться. Хочется по привычке соврать, ну так, для профилактики. Сэм задумывается и усмехается. — Ну да, — сука, какой удобный ответ она дала, ну ничего… — Спокойной ночи. Желает Сэм, прекрасно понимая, что намеренно отнял у Тринити спокойный сон. Он понимает. Он планировал… Усилил напряженное состояние, в которое загнал ее, даже не распуская рук. Не стараясь, практически. И что же, напарники? Теперь они напарники, которые однажды убьют друг друга, вопрос времени? Конечно же, Тринити не спит, когда ложится на любимый диван в подвале и смотрит в потолок. Остатки человечности в ней молят о спасении. Просят очищения души, которая начинает покалывать под ребрами. Просят хотя бы серых фоновых красок, а не категорично черных. Шепчут: Дин. Та самая серая, безопасная зона. Местная Швейцария, если хотите. Сэм опасен. Ничего не изменилось, кроме… того, что Сэм устанавливает с Тринити связь напрямую. Без помех в проводке. Без белого шума, который нашептывает, что правильно и что неправильно. И только недоверие к новой среде заставляет ее обратиться к Дину. Что делать, как действовать дальше, что ты думаешь, какие планы? Вопросы должны отскакивать от воды, как гладкие, наточенные камни, но в нынешней ситуации — неуклюже падают сразу на дно. Один тупик равняется одному осознанию. Ситуация с Дином не разрешена. И именно это не дает спать, а не крысиное вынюхивание Сэма. Она сделала что-то не так и продолжает делать. Исчезает. Раньше сыпалась сквозь пальцы, а теперь рассыпается на глазах на атомные частицы. От бессилия — Дин бездействует. Они друг друга не видят, но, когда она дотрагивается пальцами до воздуха, до космических невидимых нитей, чувствует ту самую, шероховатую, ускользающую от любого влияния… понимает. Нет-нет, чувствует: он игнорирует, называя это бездействием. Но это еще какое действие. Ведь хорошее отношение, будучи оцененным или нет, вызывает привычку. Оно дарило чувство безопасности, которое она не просила, но благодаря которому она научилась дышать под водой. И вот, малейшее изменение — Трин теперь замечает. Разрыв души не замечает, но вот Дин, который исчез с линии горизонта… приоритеты идиотские, прям как у Дина. И теперь ее это бесит, нужно узнать ответы, нужно поговорить, бессилие накрывает… От бессилия — ей хочется обратиться к Дину. Книжки и поиск ингредиентов понятно, но где Дин? Что у нее получится, если она отстранится ото всех? Как выкарабкаться из черной дыры? Не знает, в какую сторону ползти, ведь не видит маяка на горизонте. Где Дин? Дин живет призраком в доме, в котором еще не умирал. Как же его увидеть? Попытки были. На следующее утро она поднимается в гостиную, но утопает в одиночестве. Прислушивается к улице, но даже постукивающих инструментов не слышно. Выходит на крыльцо, проходится по коридорам, никого не находит. Закатывает глаза, конечно, но возвращается в подвал, чтобы использовать отсутствие слежки, и изучить новые книги. Обещает, что поговорит с Дином, как только того увидит. Очередная обложка с крестом привлекает. Теперь читает о демонах и способах их вызвать. Пока взгляд бегает по строчкам — думает: История католицизма не помогла определить местоположения захоронения святых. Конечно, большинство закопаны в монастырях, которые Тринити не планирует грабить. Некоторые грехи ощущаются тяжелее других. В Бога не верит, но если ты во что-то не веришь, это не значит, что этого чего-то не существует? И это что-то не даст по башке, заставив поверить. Тринити не верит, но чувствует вину за совершенные грехи. И за что-то еще… Чувствует растекающуюся отраву по венам. Как темную слизь. И лишний раз переступать порог святых мест не хочется. Взглядом на страницах искала заброшенные места захоронения. Гробницы. Там, где совесть не замучает до смерти. Захлопывает книжку. Берет следующую с полки — «Альфы». Изучает третий ингредиент. Кажется, проходят сутки. Черные волосы электризуются в сухости помещения. Сердце бьется не у всех альф, тот оборотень не соврал… И альфа вампиров действительно лучший вариант, потому что с ним можно договориться. Оказывается, все монстры умеют разговаривать, потому что они живут в человеческих сосудах. Некоторые, типа демонов, умеют менять их, как перчатки. Полезные книги кончаются. Нужны другие книги или ноутбук. На учебник по устройству легкового автомобиля, сморщив лоб, косится. Вряд ли какая-то из деталей машины поможет открыть портал в Ад. Когда она, перескакивая ступеньки, взлетает на первый этаж дома, то ничему уже не удивляется. Ни пустой гостиной, ни чистым, нетронутым тарелкам, ни чириканью птиц за окном в полдень. Все заняты, и она благодарна, что ее не трогают. С одной стороны… С другой стороны, где-то в районе затылка, панический голос задает вопросы. Но она обещает себе: как увидит Дина, обязательно озвучит их. А пока что видит Бобби, сидящим за своим рабочим столом. Склоняется над книгой. О, у них есть что-то общее, гениально! Значит, он не сочтет разговор странным. Только резкое нарушение солнечной тишины может смутить Бобби, погруженного в чтение, поэтому Тринити осторожными шагами появляется в его периферическом зрении. Он недоверчиво поднимает голову к помехе. Пытается скрыть дискомфорт, но все равно тяжело вздыхает. — Бобби, мне нужны еще книги, — начинает как бы с порога, нападает первая, чтобы не впитывать преждевременные, осудительные взгляды. А чтобы получить один единственный вердикт: ну и сумасшедшая. Без слов. Потому что… что значит «нужны еще»? Бобби тратит секунд десять, чтобы примерно воспроизвести события в подвале. Видимо, укрывалась открытыми книгами вместо одеяла. Волосы не расчесаны. Черная футболка мятая, как будто она сутки вжималась в диван. Так и есть. Забила голову фантастической херней от скуки, и теперь просит еще? Ну, сумасшедшая… После глубинного анализа выдает: — Боюсь, ничего из подростковой литературы у меня не завалялось. И возвращается к своим книгам, как будто ответ не шутка, а точка. Трин закатывает глаза, переходя к сути: — Нет, ваши книги, — поясняет, как будто бы Бобби сразу не понял. — Ритуалы, сверхъестественное… Монстры, вампиры, вот эти ваши ужасы. «А как ты спать потом будешь?» читается в глазах Бобби. «Я давно не сплю» читается в глазах Трин. Кто как не пожилой охотник понимает, что девчонке не стоит копаться в пыльных книжках на досуге. От одной мысли его воротит. Картинка перед глазами не складывается с тем, что он слышит от этой картинки. Возмущается: — Может, просто сходишь прогуляться? — Нет. Выдох. Два выдоха. Ему оставили на воспитание бешенного котенка, которому проще бросить игрушку, чем пытаться образумить. Грохочет ящиками в поисках не самой страшной книги. Находит, осматривает с обеих сторон и кидает маленькую книжку на стол. — Мифы древней Греции. Наслаждайся. Господи. С ним невозможно разговаривать. Ни с кем из них. Сэм опасен, Бобби отпинывает ее, Дина нет… Дина нет, думает Трин, когда оборачивается зачем-то через плечо. Смотрит на порог открытой двери, сквозь которую доносится голос. Скользит холодным лезвием по шее. Не тот голос, который бы протянул к ней руку. А другой голос, который она ждет, протянет к ней руку? Уже два дня Дин не появляется в поле зрения. На горизонте. И что? Дин виноват? Наступает долгая ночь, в которой Трин плывет наугад. Берет книжку, подаренную ей утешительным призом, и даже слышит диалог двух незнакомых голосов из прошлой жизни. Типа, что думаешь про эту ебанную девчонку, странная или просто ботаник?.. Хорошие времена. Сэм и Дин активно обсуждали работу, а она — была очередной работой. А сейчас — Дин на улице выступает голосом справедливости. И ей было бы приятно, если бы с его губ случайно слетело имя Тринити. Была бы надежда. Плохие времена. Обещает себе: как увидит Дина, вернется к проблеме, а пока — спускается вниз, чтобы страдать в одиночку. Дин бы хотел работать в одиночку, еще день, два, три месяца, особенно число три не дает покоя, но эта громадная тень, которая вдруг перекрывает луч тепла… Ему не нужно поднимать голову из-под капота, чтобы угадать ублюдка по вежливому молчанию. Рука с отверткой застывает между двигателем и проводами. Крепко сжимает. Он бы хотел починить Сэма также, как этот красный, старый форд. Спасибо машине, что не пытается убедить механика в своем отличном состоянии. Молча позволяет ремонтировать себя. Что может быть лучше, чем молчание, которое длится пару суток? Только если бы оно продлилось еще минуту, но не судьба. — Я выяснил, — гордо начинает Сэм на выдохе, на подходе, на королевском возвышении, к которому поданные задирают головы и морщатся от солнца. — Это кровь альфы оборотней. Дин поворачивается к нему и морщится, но не от солнца. Просто. Не сдерживается. Отворачивается обратно, позволяя себе закатить глаза в одиночестве, с видом на поднятую крышку капота. Хлопает ею, потому что вряд ли ему позволят копаться в двигателе дальше. Сэм ждет реакцию, но Дин только готовится к реакции. Демонстрирует увлеченность работой, от которой его отвлекают. Оставляет отвертку на столике с инструментами, вытирает перчатки об синий комбинезон, снимает перчатки двумя движениями пальцев, облокачивается ладонями на уже закрытый капот. — Так… — тянет фразу с внимательным прищуром так, как будто уже заебался слушать. Но это не та реакция, которую Сэм ожидал. Настолько не та, что Сэм усмехается над братом, которому припекло голову солнцем. — Ты не понимаешь, — искренне надеется, что не понимает. — Кроули прячется, потому что его зверушки сбежали, — смакует каждое слово, как будто делится с братом сочной, секретной информацией. — В убежище был бунт или что-то типа того. И отзеркаливает позу Дина, широко упираясь ладонями в закрытый капот. Стоило машине соприкоснуться с машиной, как она отдергивает одну руку, чтобы брезгливо растереть между пальцев прилипшую краску. Красную. Что он тут, реставрацией машин занимается от скуки? Для спокойствия воскрешает хоть кого-нибудь? Совсем с ума сошел? Лишних разъедающих вопросов не задает. Прочищает горло, позволяя Дину прочувствовать легкое осуждение его нового хобби. А Дину похуй: что на него с осуждением смотрят, что со скрытым осуждением… Дин свой прямой взгляд и искривленную линию губ не скрывает. Смотрит на Сэма и не думает о том, что он сказал. А просто: Как же хочется долбануть его головой об капот, чтобы пришел в себя. Чтобы собранный, идеально работающий механизм в голове разлетелся. — И? — переспрашивает Дин второй раз, потому что вопрос ему не был задан. О чем он думает? О чем этот спокойный, в темно-синей футболке придурок (как будто вышел в баскетбол поиграть) думает? У него вообще мысли формируются, или только ток в проводах потрескивает? Можно хоть сейчас поджечь дом Бобби, а все, о чем он взгрустнет, будет его сумка с оружием. С новыми приобретениями, которые перешли к нему по наследству из брошенного в лесу минивэна. Долбануть его хочется, а все, что Дин может, это ощутить вялую слабость в руках и усмехнуться. Он даже не может злиться на брата за то, что тот работает над семейным бизнесом. Какая ирония. Кажется, все это время, не Сэм пытался вписаться в привычные рамки охотника, а Дин. С тех пор, как чудесным образом Сэм выкарабкался из клетки, Дин отчаянно играл нормального человека. Нормального брата. И он тот, у которого не получилось. Кладет карты на стол, которые бережливо хранил, чтобы продемонстрировать сопернику мастерство, но проигрывает Сэму, который уделял игре половину внимания, пока разговаривал с соседним столиком… Сколько бы они на самом деле оставили за собой трупов, если бы Дин думал головой, а не травмами, флешбеками, желаниями? Поэтому Сэм раздражает в любом случае. Он появился в гараже, а значит, самокопание неизбежно. — И? — уже чуть грубее возмущается Сэм, недооценив солнечный удар, который брат успел получить. Он выдал ему пазлы! Ему что, лень собирать картину? — Значит мы должны ехать к Кроули, — смешно проговаривать очевидное, но Сэм усмехается и проговаривает. — Мы переворошили его гнездо и он не объявился, — дает еще секунду, чтобы Дин многозначительно задумался, но его взгляд в ожидании, лениво прожигает Сэма. — Мы для него не угроза, потому что он боится чего-то покрупнее, понимаешь? — не может скрыть энтузиазм, который поблескивает в глазах на солнце. — Значит, мы можем опять объединить силы. Стыдно признаваться, но Дину будто задают головоломку, над которой у него начинают побаливать виски. То ли он не может сложить два плюс два, то ли не хочет, то ли ему не нравится решение задачи, то ли он не хочет быть вечным решателем ебанных задач… трет лоб двумя пальцами в любом случае. — С Кроули? — поднимает взгляд исподлобья после секунд напряжения. — Да, — выпаливает Сэм так, что вот-вот со словами выдохнет пламя. — Поможем ему добить альф. Понятно, почему картинка так тяжело и неестественно складывалась в голове. Сэм не проповедовал о гениальном решении. О прорыве в науке. Не водил указкой по доске, чтобы объяснить новую формулу. Лишь тыкает указкой в одно единственное уравнение, которое работало. Винчестеры плюс монстры равно охота. Охота — цель. Загадки нет. А Дин так удивляется, как будто не слышал лекцию. Память отбило на солнце. На солнце, которое ослепило его в отражении снега на пороге убежища. Сэм предлагает поохотиться на альф? Тем более, с помощью короля Ада, который с радостью согласится. Ничего не возразишь: изучил психику игроков, вместо того, чтобы запоминать их карты… Ориентируется ловко, не задумываясь. Его ход мысли, впоследствии которой сформировался план — логичен. Охотиться логично. А Дин думает: Надо прогуляться до холодильника. Холодное пиво закончилось… — Но он не поможет вернуть тебе душу, — Дин наклоняется, чтобы положить локти на капот. Сгибает поясницу, облокачивается и продолжает слушать. — И что? — опять выпаливает Сэм, реагируя слишком быстро. По привычке — с возмущением. «И что» нарушает рабочую атмосферу, которую так осторожно выстраивал Сэм. Обрывает тему разговора своим блядским отношением к миру. Чуть ли не признается, что душа никогда не была целью поисков. Эмоция. Равнодушие Дина выводит Сэма на эмоции. Клин клином? Под давлением вопросительного взгляда брата, Сэм переобувается. — Ну то есть, я знаю, и что теперь? — произносит уже чуть тише, настраивая интонацию на более человеческую. — Не охотиться? — выбирает другой способ манипуляции. — Сидеть у Бобби день и ночь и пить пиво? Машет рукой в сторону пустых бутылок, которые стоят за спиной Дина в горе инструментов. Дает понять, что замечает абсолютно все, и придерживает тузов в рукаве. Дин туда не смотрит. Знает. Знает, что Сэм запоминает местоположение ран на теле человека, только чтобы метко ударить. Только презрительно смотрит ему в глаза. — Звучит, как план, — отвечает коротко с улыбкой наоборот, не подавая надежд на продолжение диалога. Невероятно! Безделье упомянуто, пиво упомянуто, а Дин все еще утомленно облокачивается на капот и ждет, когда его оставят в покое. Видимо, раны иссохли, как у трупа. Не взрывается. Не язвит даже. Ладно, слегка. О, Сэм вдоль и поперек знает своего брата. Особенно то его настроение, когда он хочет падать, пропадать один в гараже, пока новый Апокалипсис не объявят по новостям. Ну, повод вылезти из берлоги. Чтобы масштабную проблему накрыла еще более масштабная. Отвлекла. Но Дин не ведется на провокации. Сэм недовольно вертит языком во рту, отворачивается на секунду и возвращается с поднятыми бровями. С новой угрозой: — Если я поеду один? Тишина после вопроса должна звучать зловеще, но на деревьях все еще чирикают воробьи. Дин неспешно задумывается с наклоном головы, и снова улыбается наоборот. — Передавай Кроули от меня наихудшие пожелания. Это не то, что невероятно, это уже невозможно представить. Настолько растерять силы и желание охотиться, что отпустить бездушного Сэма одного… а Импалу бы отдал? Эту угрозу оставляет на потом. На черный день, а не на темно-серый. Разводит длинными руками и позволяет им упасть к бедрам: — Я не поеду без тебя, — честно признается Сэм, используя самую эффективную манипуляцию, которая работает в большинстве случаев. Безжалостную, но эффективную. Нажать на красную кнопку «чувство вины под приправой братской любви». Провод, как еще одна артерия, тянется к его грудной клетке. Импульс должен прямиком ударить в застывшее сердце Дина. Его же самого интересует только душа, поэтому легкое напоминание о прошлом, о «мы с тобой против мира» — должно завести. Должно? — Значит, не езжай, — пожимает плечами, потому что нихуя не заводится… Только Сэм заводится с нуля до ста, когда хлопает обеими ладонями по капоту. — Прими хоть одно решение, Дин. Чириканье затихает на несколько секунд. Капот дергается. Гремит. Заставляет Дина вздрогнуть и выпрямиться, чтобы удерживать вынужденный зрительный контакт на, примерно, одном уровне. Глаза обоих теперь пылают невысказанными чувствами. Нажимает на кнопку, на которую нажимал только один раз. Но как же хорошо сработал тот, один раз. Лопатки ударяются об холодные доски. По губам течет соль. Костяшки на кулаках пульсируют. Оба лежат с окровавленными носами. Дин считает каждый свой вздох, пока смотрит в потолок, и ждет, когда к нему сквозь пространство протянется рука. Которую он тоже захочет отрубить. Тот раз задел за живое, да и за мертвое. «В поисках отца она обратилась ко мне, а не к тебе». Он помнит. Вспоминает еще раз: и в чем Сэм был не прав? В чем он не прав, когда просит Дина не растягивать время, а принять решение? Только за правду Сэм и заслуживает кулак в красивое лицо, естественно. Сейчас заслуживает не меньше. Они оба знают, какую отложенную бомбу Дин привез в подвал к Бобби. Сэм по-хищному наклоняется вперед, продолжая тихо: — Твоя меланхолия никому не идет на пользу, — называет серьезные вещи бабскими именами, чтобы задеть еще и мужество Дина. Пока что использует вежливые термины, но на кончике языка еле держатся слова «истерика, нытье» и т.д. На его лице выступает что-то вроде злющей, сдержанной улыбки. — Если не поедешь ты, то я найду желающих. Они оба знают, кто в доме Бобби желающий куда-нибудь поехать. Уже настоящая угроза. Уже попытка расковырять рану, но где она точно находится? Сэм пока не знает, за что цепляться. За вину? За любовь? За попытку отыграть отца? Что болит больше всего, когда он вот похуистично молчит? Болит все? Угроза взять Тринити с собой, утащить за шкирку окончательно, отделить еще и физически… так достаточно больно? Слышит шепот «похоже, ты все-таки думаешь о ней», но не помнит, кто ему это говорил. Ее имя не произносится, но оно все равно вдыхается с пылью. Птицы чирикают, но как будто клюют по черепушке. Дома видит приготовленную еду — и уходит. Видит раскрытые книжки на журнальном столике — и уходит. На диване видит спящую ее без одеяла — и уходит. Не знает почему, но Дин вспоминает сон, словно ему уже снились размытые дождем разговоры. Намеки, которые не понимает, потому что он отворачивается. Сжатые кулаки похрустывают? Взгляд режет Сэма без ножа? Дин говорит без воздуха: — Принеси холодное пиво из холодильника. Делает вид, что ударить не получилось. Делает вид, что пуля пролетает мимо, потому что Сэм, отчаянно стреляющий без остановки, промахивается. Попытка вывести Дина из себя — выводит из себя Сэма, и он уходит в дом, не дожидаясь концовки предложения. Услышал «принеси холодное…» и развернулся, чтобы не врезать придурку. Кстати, холодное пиво он не принесет. Слышит вдалеке лишь хлопок двери. А когда понимает, что копаться в двигателе старенького форда не сможет без холодного топлива, то все же заходит в дом. Буквально на минуту, чтобы открыть и закрыть холодильник, но когда он разворачивается, то видит на пороге подвала Тринити. Конечно. Где еще она будет? Кажется, он привез ее в Импале сюда. Смотрит с кричащими вопросами, которые не задает первой. Осторожничает, боится, занимает позицию подчиненной, ждет реакцию. Дин смотрит, только потому что видит знакомое лицо. Волосы черные, джинсы уже чистые, постиранные, как будто ничего не было, заебали эти бездушные машины… Дин запрокидывает бутылку пива к губам и исчезает на улице, как будто минуту рассматривал темноту подвала. И что там, в темноте? Он не приближался к горизонту. Не знает. Темнота от другой ничем не отличается. И так несколько раз. В смысле… Он не ищет взглядов, но их ищет Тринити, а он не может отличить сон от реальности: мучается то ли навязанных кошмаров, то ли он сам устраивает триллер в жанре детектива? В стенах дома Бобби? Шляется по выученной траектории, как будто по узкому коридору. Ремонтирует машину. Разговаривает с остальными. Уже почти не существует наедине, не позволяя Тринити заговорить. Специально или нет… но она не может. Не может спать, не может слушать его голос, не адресованный ей. Выглядывает во двор, но машину он ремонтирует уже с Бобби. Промах. С утра слышит, как за столом наверху завтракает с Сэмом. Промах. Вечером — сидит на краю дивана, когда отвечает на детские вопросы Бобби. Холодно рассказывает, что случилось в убежище, как будто это случилось не в его реальности. Как будто не он сжимал воротник Брюса, мечтая его прикончить. Как будто у него перед глазами, ежесекундно, не разлетаются куски мяса Квентина, который предлагал ему перчатки у отеля… Как будто можно просто глотнуть еще пива и спросить «а что там в соседних штатах?», а пиво польется антисептиком по ребрам, как обычная вода. Сэм, сидящий теперь за рабочим столом, вставляет свои пять копеек и просит заняться альфами, потому что сейчас идеально выпали обстоятельства. Как куш в казино. Приз — сотня отрубленных голов. Бобби, конечно же, неловко соглашается, но с высоты своего опыта понимает, что Кроули, да и кто угодно, избавится от Винчестеров в любой подходящий момент. Обстоятельства идеальные только для очередных смертей. Кого-нибудь. Бездушие катапультировало эго Сэма в небеса, оно и видно, а эмпатию, да и банальный инстинкт самосохранения — закопало. Лучше согласиться и вежливо попросить обдумать план. Нарисовать его более детально. А пока Сэм стучит пальцами по клавиатуре — на диване, с летящими крошками, доедается тыквенный пирог. Бобби подкладывает мягкие облака на острые иголки сложившейся атмосферы. Но Тринити ударяет молнией. Пора исполнить обещание. Они тянули канат. Каждый пытался установить контроль. Культурно, не распуская рук. Дин тянул сильнее, очевидно, тянул так, что хотелось канат бросить, чтобы он почувствовал последствия нечеловеческой силы, с которой впивался пальцами в жизнь. В чужую жизнь. Раз ему больно, и есть, за что бороться, значит он жив. Значит, жить сейчас не хочется. Потом как-нибудь. Может, со следующего четверга начнет, когда уничтожит все бутылки пива в холодильнике. И вот эти остатки пирога с Рождества, который прошел мимо Винчестеров, как и любые другие праздники. Так вот. Когда Дин отпускает канат — Тринити падает на спину. Ладони в мозолях. Смотрит в потолок. Сколько же усилий он прилагал, чтобы мы стояли на ногах? Его давление выматывает, но почему он отпустил? Его давление вымотало его? Вопросы не дают покоя, а она устала пялиться по ночам в потолок. К черту канат. К черту вот эту выдуманную границу, которая не дает права Тринити заговорить с Дином, потому что не принято. Почему не принято? Тринити не помнит, кто придумывал законы, но граница точно была. Она точно не могла просто подойти к нему и сказать «эй, Дин, есть разговор». Не хватало смелости и смысла. Сейчас хватает только смелости. Смысла нет еще больше, и эта пустота вокруг пугает. Как много пространства Дин случайно занимал, а мозг имеет свойство привыкать… — Дин. Мы можем поговорить? Мы. Звучит так красиво, словно речь не о нас. Обычно Дин охотится, чтобы ответить на актуальные вопросы. Но в свободное время от охоты — неотвеченные вопросы охотятся за ним. Он забыл, как работают эти кошки-мышки. Он держал с Тринити дистанцию, но сделал только хуже. Ведь если он с ней близок, значит, заботится, а если избегает, то чего именно избегает? Вопросы нападают. Молчание не освобождает от ответственности. Все три головы оборачиваются в сторону появившейся с улицы Тринити. Говорит она, но через секунду, две головы медленно поворачиваются к теме разговора. К эпицентру разрухи. К Дину, застывшему на краю, на краю дивана с бутылкой пива. И всем понятно. Раз Тринити говорит первая, он довел ее. Он вывел ее, нахер, из себя, из собственного тела и разума, потому что она ломает установленные правила. Может, никому и не нужны правила, но к ним все равно привыкаешь, понимаете? Бобби неизбежно привыкает, что Тринити по-прежнему существует в доме мебелью на колесиках, которая меняет свое положение время от времени. Но по правилам, ожидаемо, как солнце в течение суток. Ночью она точно будет спать в подвале. Возможно, даже днем. Иногда она поднимается на кухню, чтобы приготовить обед, но никому уже не предлагает, а оставляет кастрюлю на столе или в холодильнике, чтобы лишний раз не разговаривать. Подает голос только при острой необходимости. Как, например, когда у нее закончились полезные книги в подвальной библиотеке. Как, например, сейчас, когда ее голос дрожит, когда имя Дина произносит вот так нагло, прилюдно, как будто она стоит голая на пороге, и выбора нет. Отвратительно стыдно, но, понимаете… острая необходимость. И если в желании почитать запрещенку виновата Тринити, то в желании поговорить с Дином… Виноват сам Дин. Дин был зоной комфорта. Температура комнатная. Домашний халат. Теплые полы. За окном убаюкивающий закат, и все остальные эпитеты. Почему зона комфорта начинает зажимать, как тугой корсет? Почему солнце из окна палит кожу, а под ногами разгоряченная сковородка? Почему взгляды жгучие… почему слова хочется забрать назад, а зрительный контакт прервать, чтобы не било так сильно? Бьет сильно со взаимностью. Молния ударяет ему в голову, но вспышка такая короткая, что он едва улавливает отрывок сути… Мутное воспоминание. Она вдруг говорит за плечом «Дин», и такая не важная реальность испаряется. Намек, нежное касание ветра, единение молчаливых взглядов запускает электрический разряд по нервам, но он будет стоять до последнего, даже если сгорит, но обязательно досмотрит до ее осознания, до какого-то решающего предела. Его пытался разбудить сон, но просыпается он только сейчас, когда доводит их до предела. Или как она сказала? Мы. Дин сглатывает слюну, вместо пива. — Конечно, — коротко улыбается, отрывая пятую точку от подлокотника дивана. В тишине слышны только скрипящие доски под его ногами. Остальные дыхания замерли, чтобы прислушаться или притвориться статуями. Оба, Сэм и Бобби, застывают в разных позах: в руке Бобби остается кусок пирога, с которого сыпятся крошки, а пальцы Сэма существуют в невесомости над клавишами… Вся концентрация собрана во взглядах, и они направлены на уходящую спину Дина. Шаги в сторону Трин намекают, что они вот-вот выйдут на улицу. На крыльцо. Поэтому Трин выходит в оранжевый закат первая, а Дин — закрывает за ними входную дверь. Январское солнце заполняет желудок кислотой. Пиво уже не кажется таким вкусным, как пять минут назад, хотя… кого он обманывает. Пиво невкусное уже неделю. Дин просто хотел выглядеть нормальным, пока сам по инерции в это не поверил бы. Раньше срабатывало, эй? Но когда вот так прямо и тихо они смотрят друг другу в глаза, Дина отбрасывает в день икс. Когда пальцы сводило, пока он вжимал ебанную дуру в плиточную стену. В ушах все еще шипит вода, разливающаяся с потолка. А они что молчали там, что молчали здесь, разницы нет, кроме остывших эмоций… Она хочет сказать ему хватит? Хочет дать какие-то аргументы? Доски продолжают скрипеть в тишине, когда он подходит к ограждению крыльца. К деревянному забору, в чей широкий поручень упирается руками. Одна рука все еще сжимает бутылку, которую он забыл оставить в доме. Взял с собой оберег, как напоминание об адекватности, о спокойном течении дней, которые не разрушают, а лечат, непременно должны, ведь раньше срабатывало… А Трин продолжает молчать так, словно сценарий дальше «давай поговорим» не прописывала. Дыхание и так немного сбилось из-за припадка смелости, а теперь еще спектакль нужно продолжать? Чувствует, что стоит и прерывисто дышит в микрофон. Колонки разрывают слух зрителей. Говорить-то особо не хочется. Достаточно просто постоять вот так, для виду. Не умытые кровью, без отдышки. Подумаешь — порой откашливаемся от дворовой пыли, поднятой ветром, вот бы каждый день такие проблемы! На Дине футболка и расстегнутая клетчатая рубашка, выглядит нормально. На Трин застегнутая на молнию черная кофта, выглядит нормально. Пять минут нормальности, да, теперь Трин понимает Дина, и его сбегания по кругу. Можно с тобой? Пиво и пирог делают его здоровым, не нуждающимся в таблетках. А присутствие Дина — всегда делало здоровой Тринити. Ну так что. Мы здоровы? По одиночке бы выздоровели. С учетом того, что пиво к губам он не подносит, но и губы не размыкает, чтобы начать говорить… По ее просьбе он здесь, смотрит с прищуром на знакомый двор. Что там дальше, Трин? Я не хочу писать сценарий. Хотелось контакта. Ментального. Нет. Ментальный всегда был, видимо… физического. В смысле физического? Мысли в голове Трин рыбками расплываются, когда она пытается собрать вопросы, которые мучали ее несколько дней, в предложение. Хотелось дотронуться, нет-нет, чтобы дотронулся он, чтобы, как обычно он сел рядом на диван и обнял. Как обычно. Но ведь и реакция Трин была тогда, как обычно: апатия и слезные истерики водили вокруг нее хороводы. Успокоить — меньшее, что он мог сделать, а попробовать успокоить ее сейчас, значит выставить себя дураком, фантазером, ведь причины для слез сегодня нет. Минута молчания и минута недовольной сверлежки его профиля доводит Тринити до осознания, что в пустоте прячется и ее вина. Облокачивается поясницей на деревянную перекладину рядом с Дином, складывая руки на груди. Стоят рядом, но повернутые в противоположные стороны. Как обычно. И если они вот так помолчат еще пять минут, то уже неплохо. Завтра он ей даже скажет «привет». Может даже сегодня, потому что поворачивает голову на миллиметр в ее сторону. Трин реагирует моментально, поворачивая голову тоже. Если слишком сильно довериться ограждению, она упадет на землю. Не доверяет. Доверяет ему. Все больное внимание — ему, потому что его глаза — и есть падение. Ты смотришь и видишь, что он летит с сорокового этажа всю жизнь, даже если просто готовит бутерброд. Он сумасшедший, а она наблюдала за плохим примером. Смотрят так сильно, что пора говорить, чтобы не улететь вместе за руки. Еще миллиметр, и его рука, упирающаяся в деревянную перекладину ограждения, коснулась бы ее джинс. Не касается, но он проживает будущее воспоминание, в котором все-таки двигает руку. Он считает это «как обычно»? О чем бы он не подумал — морщит лоб и кривит губы. Что он чувствует к ней? Вы хотели знать? Ладно. Он ненавидел ее за то, во что она добровольно превратилась. Ну, и, он ненавидел себя за то, что помог добровольно превратиться. Привычный круговорот из собственной блевоты, которую он продолжает жрать и надеяться, что в этот раз получится. Проглотит и не заметит. А в этот раз он готов блевать внутренностями. Не дает себе оправдания в виде «ну кто же знал, что так будет?». Он знал. Ты либо умираешь, либо умираешь. В любом случае, ничего хорошо, особенно женскому полу. Конечно, он и Сэма ненавидит, но там безоговорочное оправдание диагнозом «бездушие». Без толку злиться. Только запереть его в комнате у Бобби будет правильным решением. Вторым правильным решением. А первым — избавиться от Тринити. Ладно-ладно… Им нужно избавиться друг от друга. И пару недель назад Дин бы сказал, что конкретно от Сэма, но нихуя. Это всегда были они. Или как там? Мы. Усмехается вслух. Дину кажется, что губы Тринити начинают двигаться. Поджимает их в печальную полуулыбку. Может в замедленной съемке, может это сон, а может ему нужно оправдание, почему он видит отрывки, но не слышит. Говорит что-то неловко, судя по дерганным движениями, отворачиваясь, смотря куда-то прямо, чтобы мозгу легче соображать. Раньше могла смотреть ему в глаза и возмущаться, потому что обходилась без помутнения в животе, а теперь… Все плохо. Скрывает. Взаимно. Строит из себя сильную, потому что не любит сожалений. Наверняка ненавидит себя за слезы, которые Дин вытирал об свою рубашку. Наверняка ненавидит себя еще раз, потому что бы не отказалась от рубашки. Особенно теперь, когда от объятий их отделяет космическая пропасть. Ветер дует ей в затылок и развевает черные волосы в стороны. Как обычно, красиво. На закате. Он видит в ней всех тех, кого он не спас. И не важно, что она стоит перед ним живая, дышит, подбирает нужные слова. Она — будущая история, которую он не хочет знать. Не хочет хранить в памяти. Не хочет топить выпивкой. Она — напоминание о его дебильных решениях. Конечно — он вспоминает про Лизу. Сбегание от ответственности приводит его к очередной ответственности, пока не будет сделан правильный выбор. Что он там сделал… стер им память и исчез из их жизней. Типичное решение. Разве плохо? Если его спросят — лучшее решение в его жизни. Собственная рана не заживет, но кому это интересно, если у других заживет? И неизбежно — Джо. Вспоминает о не самом лучшем решении… Он говорил ей: не лезь, Джо. Но она влезла без его помощи, а он смирился. Идиот. Забыл нравоучения, когда увидел ее однажды сильную и независимую. Или наоборот: увидел ее однажды красивую и забыл отцовский инстинкт. Мы охотники, мы напарники. Рабочие будни. Пиво у него, пиво у нее. И она умирает. И это было так легко, словно во сне. В последнее время, он не может отличить сны от реальности. Никакая молоденькая блондинка больше не влюблена в него. Облегчение? Как бы прискорбно не звучало — облегчение. Оплакивать мертвых, а не живых. На опыте — Дин оплакивает Тринити, стоящую рядом с его рукой, и активно пожимающую плечами в процессе монолога. И поэтому ему смешно то, что она там пытается ему сказать. Все с таким же неизменным, важным и серьезным видом. К чему этот маскарад? Он не будет подыгрывать. Не будет играть в напарника-охотника. Не будет даже поднимать указательный палец, чтобы напомнить о ролях взрослого и подчиненного. Не будет контролировать. Не будет забирать на себя роль Бога, которую там сверху кто-то скверно отыгрывает… Не помнит, что ему снилось, но ощущение в голове отрезвляющее. Как будто перекроили. Чем больше он вмешивается, тем больше толкает людей к скоплению гравитации. Тем больше сам тонет в черной, космической материи. Смешно, что его якобы тяжелые, рациональные решения, принятые с компромиссом между больной головой и сердцем — все равно, что капля в море. Никому не помог. Молчание напротив зеркала разрывает внутренности. Усмехается и трет переносицу снаружи. Как будто реагирует на слова Тринити, но он ничего, кроме кричащего голоса в ушах, не слышал. — Так громко… — видимо, прерывает ее рассказ или поток нескончаемых вопросов, потому что Трин дергает голову в сторону долгожданного звука. — Что ты там говорила? На улице ебучая тишина. Даже птицы под вечер умолкли. О чем он там говорит? Но Трин без осуждения повторяет: — Почему ты злишься? Детские вопросы… но детские вопросы от Тринити всегда вводили в ступор. Типа, когда ребенок спрашивает, почему мы существуем, а потом умираем? Вырастешь — узнаешь. Если вырастешь. Ведь он не злился, но если она это спрашивает, значит он жестко проебался. Так сильно хотел уберечь ее от ковыряния в старых ранах, что случайно нанес новую. Дистанция заставила ее подумать, что он злится. Что ему все равно. Что он не любит. Как можно настолько ошибиться? Он оплакивает Брюса только потому, что он готов был пожертвовать собой ради спасения Тринити. Он спас тогда, когда Дин не смог. Разве не ясно? Она — липкая суть, от которой Дин пытается отчиститься. Хорошо, что Трин не накаляет обстановку и не захлебывается обидой, сотканной из недопонимания, иначе бы Дин не удержался. Наговорил бы ей всякой… правды. — Я не злюсь, — отвечает не полную правду, не настоящую, не заныривает с головой в суть, а лишь осторожно подносит кончики пальцев к поверхности воды, к перекладине, к ее бедру, прижимающемуся к дереву. Не касается. — Просто устал, — отвечает шепотом, но на самом деле — криком просит прощения. Ему все равно придется просить у нее прощения за что-то. Рано или поздно. Лучше рано, но Дин знает, что будет еще и поздно. Не говорит больше, чем нужно, но смотрит в глаза. В черные. Пусть и черные, но знакомые. Не позволяет ее нервному взгляду сбежать обратно в стену. Поймал ее внимание к тишине за хвост. Не отрицает, что создает тишину искусственно. Что приходится сжимать челюсть, чтобы обойтись без релапса. Нехотя заставляет их вдыхать новый наркотик. Вдыхают пыль и не откашливаются, чтобы без шума, чтобы не упустить ничего важного, типа дыхания друг друга… Он душит излюбленными недосказанностями даже тогда, когда пытается покинуть театр одного спектакля. Ставит в конце троеточие, оставляя дверь приоткрытой… Интересно ведь. У нее с Дином тоже была недоведенная до конца тема. Вот если с Сэмом все банально, цель ясна и желаема, то… С Дином неизвестная, какая цель. И вряд ли Трин хочет узнать. Сэм без души опасен, но понятен. Решения жестокие, но предсказуемые. Нечеловеческие. Свои или чужие чувства не берет в расчет, а опирается только на выгоду. А что делать с Дином, с душой? Так быть не должно, но сейчас, а вообще, давно, она притупляет рядом с ним паническую атаку неизвестности. То ли он передает ей воздушно-капельным, то ли похожие диагнозы… но о чем он думает, когда молчит — она не знает. Не опаснее ли Сэма? Он мог решить одно, а потом передумать. Он мог ничего не решать, и вдруг решить, не предупредив. «Прими хоть одно решение, Дин», но ведь это одно решение он и не может принять. Каждый раз, когда они вот так стоят и смотрят, ей хочет спросить: Почему ты смотришь так? Ты хочешь что-то сделать? Сказать? И сделать. И сказать. Можно и не говорить, а сразу начать делать. Ей не знакомы такие взгляды. Если ее ненавидели, то по глазам было понятно. Если ее терпели и игнорировали, по глазам понятно. Если она кому-то открыто нравилась, типа Мэтту, она находила это странным, но принимала. По его влюбленным глазам было понятно. Если кому-то она нравится, кто-то ее терпит, кто-то порой ненавидит, кто-то заглядывает за пределы черных глаз, словно копает дно руками, в неиссякаемой надежде найти сундук с вырванным сердцем, то этот кто-то — один человек. И он запихивает свои маски в один флакон — заметить невооруженным глазом профессиональные трюки невозможно. Он жонглирует этими эмоциями так, что ни один мяч не приземляется к нему в руки. Невозможно поймать с поличным. Всегда только стоят и смотрят. Всегда молчит только там, где есть, что сказать. Говорит тогда, когда молчание слишком говорящее. Тринити знает Дина. Как отдельного от себя, печального человека. Но она не знает его, знающего ее. Его чувства к ней смешаны в блендере, а блендер выброшен через плечо. Лицо исписано намеками. Каплями ингредиентов. Остатками чего-то неслучившегося. Поэтому — Трин снова отворачивается, когда не выдерживает давление зрительного контакта. Смешно, но… как по учебнику она тихо усмехается, как это любит делать кое-кто другой. Усмехается она, потому что Дин врет. А самое главное так и не обсудили, почему же он на самом деле злится. Точнее, Дин прослушал вступление. Отрывает руки от ограждения, потому что собирается вернуться в дом, но: — Дин, он был плохим человеком?.. Бросает его имя, якорь, остановись, помоги. То ли спрашивает, то ли утверждает… В голове планировала решительно подчеркнуть правильность своего решения, но в присутствии Дина, вдруг ставит вопросительный знак в конце. Да и голос срывается в пропасть в конце. За борт. В конце — важно лишь мнение Дина. О чем он думает сегодня, что думает про мир, разочаровался ли окончательно, или будет с надеждой спасать его из раза в раз? И разочаровался, и будет… Вопрос или утверждение попадают в яблочко. Болевой захват. Оранжевое солнце за горизонтом краснеет кровавыми флешбеками. Сосуды разрываются салютами; тянутся горячими струнами, нотами вразнобой. Грохотают выстрелы, но ни один не попадает в него. Все летят в кого-нибудь другого. Попадают во всех хороших, а в единственного плохого — никак не прилетит. Идеальные обстоятельства, чтобы успокоить Тринити. Она почти сожалеет, как будто готова признаться. Как будто ему нужно выслушать, как священнику за стеной, и простить. Его простили? Не помнит. Но это и не важно, потому что он, непрощенный собой, простит кого угодно ради спасения не себя. Трин не молилась о прощении, но слышно намерение в интонации. В отчаянном присутствии около его пальцев, секундами назад впивающихся в перекладину. В детском вопросе после того, как уже разбила вазу… «А была ли тебе важна эта ваза?». Не особо, ответил бы Дин, рассматривая осколки под ногами, но откуда такое пренебрежение чувствами? Моими? Я думал, мы ближе. Один искренний разговор бы перезапустил процессы. Не хочет. — Он был… — начинает Дин самый искренний, мать его, ответ в своей жизни, — человеком. Прощение не состоится. Тринити спросила, а Дин ответил. Его тошнит от своего же ответа, потому что правда бывает только такой. С привкусом поджелудочного сока. Ее взгляд зависает в воздухе. Не пойманный. Картина на паузе позволяет ей дорисовать перед глазами мишень, в которую она четко попала. Позволяет себе прожить убийство, которое откладывала в дальний ящик. И как оно? Наверно, в пустоте взгляда взрываются осознания никчемных решений, которые не отмотаешь назад, что ж, добро пожаловать в клуб. Может даже забрать последнюю бутылку пива из холодильника, Дин бы не стал бегать за ней с указкой. Пытаться контролировать по кругу. Оглядывает двор по кругу: видит ржавые корыта, Импалу, красный Форд. — Завтра вставай пораньше, ладно? — бросает какую-то несвязную бредятину напоследок… Как будто можно перечеркнуть разговор просьбой встать пораньше. Да Трин из принципа встанет позже, даже не задумываясь о том, что она пропускает. Когда он отрывается от скрипучих досок и уходит — взгляд не цепляется за него. Она не смеет даже сглотнуть отвращение к своему телу, навечно грязным рукам, липким мыслям. Оставляет ее захлебываться противным, но важнейшим осознанием, за которым она гналась уже несколько дней. Хотела узнать у Дина? Узнала. Она проебалась. А он даже не злится. Что может быть хуже? Блендер все еще крутится, пусть и за спиной. Взрывается от переизбытка чувств, но Дин тут не при чем. Он его выбросил, как мусор. Он дернет уголком рта и уйдет. Эта улыбка будет стоить ему неделю швов и восстановления, но лучше так, чем один искренний разговор с Трин. Они либо начинают говорить по фактам, либо расходятся. А если говорить от всей души, не сдерживаясь, они начнут спорить, подойдут вплотную, будут тыкать друг в друга пальцами, а ему уже так похуй на границы, что вряд ли этот похуизм Тринити оценит. Он же сказал. Он отпускает. Ну, послезавтра отпустит.