Матери любовь

Каждый год по окончании выпускных вечеров колледж остаётся пустынный и одинокий и в ленивой летней дрёме восстанавливает физическое и психическое здоровье. Закрашивают рисунки на партах, обновляют панели, наполняя безлюдные коридоры запахом свежего дерева и лака, чинят паркет, раненный каблучками модных студенток. Но этот год, как и всё, к чему имел какое бы то ни было отношение Штерн, был особенным и отличительным. В этом году колледжу пришлось восстанавливаться от гораздо более глубоких травм — как душевных, так и физических. Впрочем, Тони был совершенно не виноват. Как он мог быть виноват в том, что весь вечер был такой невыносимо скучный: с этими лживыми речами (ага, сожалеют они о расставании, конечно), с бестолковыми слезами (потому что уж от них никогда не бывает проку) и главное, с этой действительно ужасной сентиментальной музыкой. Скрипка стала той соломинкой, что сломала спину верблюда, и Штерн бочком, бочком выскользнул с праздника. Оказавшись на свободе и, что особенно ценно, вне зоны досягаемости скрипичных опусов, свежеиспечённый инженер стал думать, чем занять себя. Обычно решение этой проблемы старался взять на себя Морти, а теперь, по наущению оного, и Пеппер, потому что литератор слишком хорошо знал, что нет ничего опаснее, чем Тони в дрейфе. Но сейчас его друзья наслаждались музыкой под светом множества разноцветных фонариков в устроенном на колледжском газоне павильончике, витавшем в облаке духов и мошкары. Решив, что самым безобидным решением проблемы будет дождаться друзей в лаборатории, изобретатель вошёл в корпус, благо, охранник тоже наслаждался концертом и ни на какие диверсии не рассчитывал. Идти по гулкому тёмному коридору было весело, свет путешественнику был не нужен, а ключ он стащил ещё на первом курсе. Настроение быстро поднималось. Внимание слушателей было отвлечено от созерцания разноцветных бликов, которые бросали на листву фонарики, и от звуков музыки, лившейся со сцены, бликами более яркими и звуками более громкими. То один, то другой умилённый зритель растерянно оглядывались, пока источник этого уже не мог оставаться незамеченным. Громкий треск, как от электрический разрядов, и ослепительные вспышки в первые мгновения дезориентировали самых бдительных, пустившихся уже на поиски, но потом яркое свечение со стороны корпуса развеяло все сомнения. Позабыв музыкантов и насиженные места, сперва мужчины, а потом и женщины устремились к зданию колледжа, даже ректор, который дал себе наконец расслабиться после напряжённого учебного года и ещё более напряжённого выступления и задремал ещё до прихода скрипок под ансамбль виолончелистов-магистрантов энтомологии, проснулся, протёр глаза и увидев неровные вспышки в окнах лаборатории, крякнул и помчался, как спортсмен-разрядник, опережая коллег. Генератор эфирных вихревых объектов был поистине замечательной идеей. Тони вообще легко признавал замечательные идеи за другими людьми, особенно если они были настолько зрелищны. Повторить устройство в одной из лучших физических лабораторий не было трудно, это было занятием скорее от нечего делать. Но это нечего делать принесло неожиданные плоды. Впечатление, произведённое на штат сего учебного заведения, было несопоставимо по масштабу даже с презентацией машины впервые. По крайней мере, так показалось самому Штерну, который всегда представлял себе это как скучное, освещаемое журналистами мероприятие, которое крадёт у механизма его истинное очарование: ведь большинство из тех, кто присутствует, и близко не способны понять и оценить его красоту и совершенство. Поэтому этот небольшой физический опыт — инженер скорее бы даже назвал его лабораторной, потому что сам-то он не внёс никаких значительных изменений — оказал совершенно беспрецедентное воздействие и послужил к увековечению славы Энтони Штерна в колледже. * * * Горячий асфальт и побелка пахли летом, а Тони повышал общую температуру воздуха ритуальным сожжением бумаг во дворе общежития. Он готов был сопроводить это и ритуальным танцем, но присутствие Морти и Пеппер его сдерживало. Так они развлекались, пока не выскочил смотритель с ведром и с воплем: «Вы что тут затеяли, бандиты? Брысь отседа!», — что заставило компанию провести немедленное тактическое отступление. Уже в комнате Штерн запихивал последние следы своего присутствия в общежитии в чемодан, когда на него обрушилась идея. Её реализация будет иметь самые долгоиграющие и далекоидущие последствия, поэтому мы и позволили себе остановиться на этом судьбоносном моменте. Через пару часов совсем по-домашнему настроенный Морти вошёл в комнату, с сегодняшнего дня безраздельно его собственную. После судорожных, в последнюю секунду сборов Тони она выглядела выпотрошенной. Однако гений явно знал своего соседа достаточно хорошо, чтобы прикрепить записку именно туда, где она сразу попадётся на глаза. Ибо одного взгляда на произведённые в комнате разрушения было достаточно, чтобы рука Морти сама потянулась к чайнику, чтобы дать душе литератора успокоение среди хаоса. На чайник изолентой было приклеено сообщение: «Уезжаю поездом в 18-50. Жду под часами». Морти вздохнул и посмотрел на часы. Если он хотел успеть, пора было выходить. Даже съехав, Штерн продолжал вносить столь неприятную Морти сумятицу в его жизнь, срывая все планы вплоть до чаепития. Тони мялся на платформе, разрываясь между желанием откочевать к лотку булочника и нежеланием пропустить Морти. Аромат выпечки в сочетании с развратным внешним видом булочки с корицей был невыносим. Голод победил, и, косясь на скамейку под часами, инженер (теперь уже дипломированный) чуть не бегом направился к тенту. Когда Морти подошёл к часам, то увидел там чрезвычайно довольного Штерна со стаканом кофе в руках и следами корицы на носу. — У тебя с телефоном что-то случилось или ты просто вдохновился средневековым эпосом? — поприветствовал друга литератор. Право слово, кто вообще оставляет записки в наш век высоких технологий, когда можно позвонить или написать СМС-сообщение? — Надолго уезжаешь? У тебя вот тут, — Мортимер ткнул пальцем в собственный нос, чтобы примерно обозначить направление, и протянул бумажную салфетку, упаковку которых с таким рассеянным в быту соседом по комнате (теперь уже, правда, бывшим) привык носить с собой в заднем кармане джинсов. — Ничего ты не понимаешь, это было на память, — возразил гений. — Я же уезжаю. Потом ты сохранишь эту бумажку, а лет через пару, когда я стану знаменитостью, сможешь продать на аукционе за сумасшедшие деньги. А если долежит до твоих внуков, то на этой записке всех родственников — будущих — озолотишь. Всю эту тираду Тони произнёс, отчаянно натирая нос салфеткой, что отнюдь не прибавляло его речи убедительности. Закончив, он встал и взял чемодан в руки. — Да ладно? Прямо насовсем уезжаешь? Всё так трагично? — не поверил ему литератор. — Насовсем, не насовсем? Откуда мне знать? — Тони вытянул из кармана билет. — Может, я уже послезавтра приеду. Какая разница? Тебе-то от меня в любом случае не избавится, далеко я или близко. С этими словами инженер наклонился к уху Морти и совершенно несвойственным его конфиденциальным тоном добавил: — У меня важная миссия, и возможно, за ру-бе-жом. Штерн бросил на друга многозначительный взгляд и направился к вагону. — Ты меня обнадёживаешь, — хмыкнул Мэрц, сложив руки на груди. — Но всё-таки я надеюсь, что ты заглянешь сюда хотя бы к Рождеству, иначе мне придётся выслушивать знаменитые утренние псалмы в одиночку. Не брать же в расчет нашего худо-дожника, а на Пеппер в этом деле рассчитывать не стоит: он к ней подойти-то стесняется, не говоря уже о том, чтобы вломиться в её комнату, чтобы призвать к высокому, — он улыбнулся и подвел итог своей речи. — Ладно, давай. Звони, если что! Он успел ещё помахать рукой на прощание высунувшемуся из окна едва ли не по пояс изобретателю, прежде чем отправиться назад, к вожделенному чаю. Тем временем Тони обосновался в вагоне. Чего он не любил, так это серьёзных разговоров, а чем старше он становился, тем чаще они угрожающе нависали над ним. Серьёзный разговор, также известный как взрослый разговор, представлял собой комплексное мероприятие, включавшее в себя разгон в виде псевдологической прелюдии — он был необходим, чтобы привлечь внимание Тони, который сначала принимал его по ошибке за ценную информацию. После того, как эта кэпча на доступ к сознанию гения была пройдена, начиналась основная часть. Основная часть состояла в каких-то требованиях, которые, как правило, полностью ускользали от Штерна. По результатам выступления у него только оставалось смутное впечатление, что он в чём-то виноват и его отругали, но в чём и за что — он не мог бы сказать и под пистолетом. Потом осуществлялся переход к финалу — эмоциональному, собеседник чувствовал, что уже может себе это позволить. Эта часть беспокоила Тони больше всего, потому что крайне размытое понимание того, что собеседник чувствует и чего, собственно, хочет, не давало Штерну понять, что делать, а судорожные попытки выловить какие-то зацепки и указания из самой речи были обречены на провал. Между тем обстоятельства вынуждали его на реакцию, и он её кое-как выдавливал, рассчитывая, что закончит тем самым эту пытку. Но увы, иногда финал оказывался ложным, и его реакция только провоцировала очередное извержение чувств. Поэтому, подъезжая к дому, Тони нервничал. Нужная ему информация была проста, но мама… мама была эмоциональна, и потому опасна и непредсказуема. * * * Последний раз, когда миссис Штерн видела своего мужа, был двадцать один год назад. Он улетал в Данию, и Мэри знала, что он не вернётся. Во всяком случае, не вернётся к ней. Ещё она знала, что Говард её любит. Просто он не может оставаться на одном месте. Наверное, он даже будет скучать по ней, некоторое время. Будет чистосердечно обещать самому себе, что будет звонить ей каждый день, будет даже самому себе верить. А забыв об этом шесть раз подряд, на седьмой поклянётся, что будет звонить каждую неделю… каждый месяц… каждое Рождество. В его большом и открытом сердце она хозяйка, но оно слишком большое и открытое, и там вечная американская вечеринка, где куча гостей и куча событий, и все страшно шумят, и никто никого не знает. Мир науки — как мировой океан: очень большой, но пути миграции таковы, что встречаешь всё одних и тех же. Мэри натыкалась в журналах на статьи Говарда, пару раз видела его на конференциях, однажды они поздоровались, но поговорить так и не смогли. На самом деле, она считала, что именно своим отъездом он дал ей возможность и дальше заниматься физикой: с двумя детьми она бы не справилась. Появление сына было желанным, но нежданным событием. Миссис Штерн привыкла, что Тони найдёт себе и занятие для верхних полушарий, и приключения для нижних, поэтому не особенно рассчитывала на его появление. Однако он был здесь — во всём величии, которое способна была вынести квартира, загруженная книгами и физическими приборами, без взрыва счётчика Гейгера. Мэри обняла новоиспечённого дипломированного специалиста. Специалист попереминался с ноги на ногу, набрав воздуха, открыл рот, передумал, закрыл рот и, сделав пару шагов в комнату вслед за матерью, внезапно сообщил: — Я еду к отцу. Система оповещения в семье Штернов вообще работала, оставаясь в рамках литературного языка, своеобразно. Факты вставали, как неугомонная тень одного датского короля, прямо перед огорошенными взорами ошеломлённых свидетелей. В данном случае свидетельница остановилась, оглянулась, нахмурилась, словно не очень хорошо поняла сказанное, и на сотую долю секунды перед её внутренним взглядом встала картина многолетней давности, когда точно так же перед ней стоял Говард, который точно так же замялся перед тем как выпалить: «Я еду в Копенгаген!» За этим, кажется, следовали объяснения про Институт Нильса Бора, про блестящие перспективы, про семейные путешествия на яхте по островам со средневековыми крепостями и живописными маяками — всё то конфетти, и блёстки, и искры, которые Говард сыпал не скупясь и в которые верил не сомневаясь. Мэри представлялось, что они делали его жизнь прекрасной и разноцветной прогулкой по луна-парку, от аттракциона к аттракциону, от забавы к забаве, и, как ребёнок, он хотел поделиться своим восторгом со всеми. То недолгое время, которое она провела с ним, она была Венди в Нетландии. Но Венди уже выросла. — Ты уже знаешь, куда ехать? — практично спросила миссис Штерн. — Не очень: разберусь на месте, — беспечно ответствовал Штерн-младший, и Мэри укоризненно покачала головой: найти Говарда проще простого, но Тони не любит планировать — не любит, и всё тут. — Когда поедешь? Тут Тони немного опешил. Он не ожидал, что разговор будет развиваться столь благоприятно, и поэтому растерялся: — Ну… через пару дней, наверное? — Хорошо, — просто согласилась мама и, как ни в чём не бывало, продолжила свой путь в комнату. * * * Довольно мерзким, по меркам Морти, ноябрьским днём, незадолго до дня Благодарения, молодого литератора встревожил звук поворачивающегося в замке ключа. Несмотря на вполне ещё дневное время, пасмурно было настолько, что уже полноправно царили сумерки, и взаимодействие с первым морозом, пронизывающим ветром и заносчивым преподавателем отнюдь не способствовало росту оптимизма в душе юноши. Однако отпертая дверь распахнулась с ноги настолько привычно, что тревоги относительно потенциальных интервентов немедля рассеялись: перед ним стоял его бывший сосед, держа в одной руке пакет с продуктами, а в другой — чемодан. Едва дверь захлопнулась, он выпустил из рук и то, и другое и едва не задушил Морти в объятиях. — Hej, hej, min ven! — почти прокричал он Морти в самое ухо. Морти поморщился и подумал, что эта фраза, пожалуй, принадлежит к числу того немногого, что Тони вообще продумывает заранее. Особый шик этой ситуации радостной встречи придавало то, что произошла она в выходной день, когда Мэрц, с комфортом расположившись на кровати, постигал сочинения одного особо занудного мёртвого классика и в такой позе, казалось, только-только начал дремать под книжкой. Но тут сия пасторальная картина была нещадно нарушена вторжением одного крайне деятельного элемента, успешно вносящего хаос в жизнь литератора весь первый курс. — Тони? Ты чего здесь делаешь? Как они тебя вообще впустили? Хотя о чём это я… — он фыркнул: для его друга вообще вряд ли существовало понятие закрытых дверей. — С возвращением, — и Штерну достались ответные объятия вкупе с похлопыванием по плечу. Тони плюхнулся на стул, который угрожающе застонал под ним. — Я вернулся! — объявил он. — Прямо из аэропорта к тебе… ну, только перекусить захватил. Это переключило его внимание на пакет с едой, который он принялся разгружать, но поскольку сопровождал это рассказом о своих похождениях, то делал крайне странные вещи вроде попыток устроить маринованную рыбу в книжный шкаф, где-то между Хомским и Леви-Строссом. — Дания — отличная страна! Морские прогулки — просто чудо! Я залезал на маяк. Ещё я залезал на настоящую средневековую башню. Леголэнд — просто фантастика! Думал, не уйду! А, и ещё там парк аттракционов под Средние века: драконы, рыцари, всё такое. Смёрребрёд — за это надо просто Нобелевскую выдавать, что-то божественное, ммм! Давай есть, я даже есть захотел, — неожиданно завершил Штерн. — Там осталось хотя бы одно место, куда ты не залез? — с иронией поинтересовался Мортимер, оставляя общество литературного гения на потом, дабы предпочесть ему общество другого гения и помочь накрыть на стол. — И что собираешься делать теперь? — Делать? — рассеянно переспросил Тони. — Не знаю, поесть для начала. Потом я же к тебе к первому примчался (цени, дружище!). Надо навестить Райто, — в глазах гения зажёгся озорной огонёк, — нельзя же не подразнить его нежные чувства историей про меня и Русалочку. — А каков рейтинг этой истории? — серьёзно поинтересовался Морти. — Я ещё не допускал его ни до чего выше PG-13. Чосера пришлось пропустить. Свифта давал выдержками. — Мм, некоторые вещи ему пора уже знать. А то так и будет сидеть на теории, как Брэд. Литератор замер. — Да не волнуйся, там всей истории-то с барсучий чих, — засмеялся Штерн. — Просто я болтался по городу и решил взглянуть на знаменитость. С детства эту сказку ненавижу: и Русалочка эта дурная, и принц её скотина, да и во всей сказке глянуть не на кого. И вот смотрел-смотрел я на этот памятник — а ведь единственное, что меня примиряло с этой блажной басней, — это Дисней. И мне захотелось сделать эту волну, ну ты помнишь, как в мультфильме — я её на следующий день и сделал, как раз выходной, а и надо-то было одну хорошую бомбочку. Мокрая русалка гораздо симпатичнее сухой, я тебе так скажу. Ну и детёныши, которых родители выгуливали, тоже в восторге, разумеется. Их ведь тоже обрызгало, прямо чистый Петергоф! — Про бомбу не говори, — отфильтровал Морти. — Но это же самая суть, — возразил Тони. — Про бомбу не говори, — убедительно повторил Мэрц, и Тони побеждённо кивнул, променяв эфемерную победу на реальный бутерброд.