cause all that you are is all that i'll ever need

      i.       Есть что-то тёплое в этом месте, что-то завораживающее в мягких подушках и трепещущих ресницах от смеха — место, которое Луи любит называть своим домом. Он наполнен нежными прикосновениями, светлыми красками и сладкими запахами, которые обволакивают тебя, постоянно шепча, что именно здесь он должен быть. Эти шоколадные кудри, кремовая кожа и губы на вкус как клубничное молоко.       Мягкие кудри Гарри щекочут его шею, а голова тяжело прижимается к груди. Слабое дыхание касается его ключиц, симпатичный мальчик крепко спит рядом с ним. Ноги Гарри подтянуты и переплетены с его собственными, мягкое белое одеяло уютно обволакивает каждый кусочек их загорелой кожи. Луи улыбается и смотрит – он спит; его веки дрожат, нос во сне смешно дергается и тихий звук вырывается в ранний утренний воздух.       Томлинсон улыбается, проводит большим пальцем по щеке мальчика и переворачивается на бок, чтобы притянуть его ближе.       (Он наклоняется и мягко целует его в губы, несмотря на то, что они немного потрескались.       Никакого символизма в нем нет, просто любовь.)       ii.       — Гарри!       Луи ерзает на круглом коврике, который покрывает спальню Гарри, только в штанах, в то время как Стайлс, довольно смеется, забираясь сверху. Его руки скользят по бокам Томлинсона, щекоча кожу, заставляя тем самым его хихикать, щеки покраснели, а глаза сморщились. Гарри тоже смеется; его рот широко открыт, на щеках появляются ямочки, когда он прижимается ближе к Луи, чувствуя, как тот извивается под ним. Томлинсону удается повернуть голову и он заглядывает под кровать Гарри; он видит корону и блестящий фаллоимитатор, аккуратно спрятанный под ней, как будто это секрет. Луи чувствует, как его желудок сжимается от уныния при мысли об этом, но он игнорирует это, не желая причинять Гарри дискомфорт, расспрашивая его.       — Скажи, что тебе жаль! — Стайлс наклоняется, просовывая руки Луи подмышки, чтобы заставить парня снова посмотреть на него.       Громкий взрыв смеха вырывается из открытого рта Луи, и он кричит:       — Никогда!       Стайлс снова щекочет кожу. Хихикая, глаза Луи сверкают, которые отражаются в собственных глазах Гарри яркими лентами золотого восторга.       Господи, он так влюблен.       Несмотря на то, что Гарри является олицетворением мягкой, светящейся звезды вдалеке, Луи не может удержаться. Он хватает парня за талию и быстро переворачивает их, так что теперь он сидит сверху. Он хватает Гарри за запястья, прижимая его к полу, губы изгибаются в ухмылке, и он приподнимает бровь. Он ничего не может с этим поделать, всегда предпочитал быть сверху.       Стайлс вспыхивает, но Луи все равно фиксирует запястья. Он замечает, как расширяются глаза Гарри, как сходятся его брови, а щеки бледнеют.       (Он напуган.)       Ухмылка Томлинсона исчезает, когда он проглатывает свою боль, ослабляя хватку на запястьях Гарри, после чего отпускает, прижимая руки к телу. Он слабо улыбается, тишина комнаты покусывает его кожу, пробирает до костей, заставляя его чувствовать странную слабость, которая застревает у него в горле, душит его, заставляя чувствовать себя неуютно в собственном теле.       Гарри, однако, вскоре смеется, щеки возвращаются к своему естественному розовому цвету. Он ободряюще улыбается, и Луи отвечает ему тем же. Длинные пальцы скользят вверх по его рукам, и большие пальцы Гарри потирают внутреннюю сторону его локтей — они оба знают. Томлинсон слегка проводит пальцами по боку Стайлса, заставляя тихое хихиканье сорваться с губ мальчика, когда он наклоняется и целует его так нежно, что у них обоих перехватывает дыхание       — Прости, прости, мне так жаль, малыш, — это нежно и осторожно, и, возможно, он извиняется за то, что взял последний кусочек яблока с тарелки Гарри, а затем убежал от него, или, может быть, это за все и вся.       (Луи никогда не хочет быть причиной того, что он вздрагивает, он никогда не хочет напоминать Гарри о нем. Даже на долю секунды.)       Доверие – это руки Гарри, двигающиеся вверх к плечам, слегка сжимающие их и притягивающие ближе. Стайлс целует Луи уже приоткрытыми губами, страстно облизывая рот, позволяя одной из своих рук скользнуть вниз по спине, толкая Луи вниз, чтобы они оказались на одном уровне; вдыхая доверие, любовь и «все в порядке» в щеки друг друга.       Луи стонет в рот Гарри, желудок трепещет так, как это может вызвать только Стайлс. Они целуют друг друга красиво и чувственно; их головы медленно наклоняются, позволяя тихим звукам сорваться с губ друг друга, лениво облизывая рты, как будто у них есть все время в мире.       Но это далеко не так. У Луи урок через сорок пять минут, а Гарри через полтора часа нужно идти на работу в библиотеку.       Но иногда, в эти особые моменты, кажется, что у них впереди вечность. Такое чувство, что существуют только они, одновременно самые маленькие и самые большие вещи во вселенной, но только они.       Томлинсон отстраняется первым, открывая глаза и ожидая увидеть, как глаза Гарри распахнутся, после чего произносит:       — Помоешь мне волосы, пока я буду отсасывать тебе?       Гарри фыркает, а Луи протягивает руку.       (Томлинсон стоит на коленях, вода и мыло стекают по изгибу его позвоночника, когда он втягивает щеки и сглатывает вокруг члена Гарри с самыми непристойными чавкающими звуками, наполняющими горячий воздух вокруг них. Тихие стоны срываются с губ Гарри, медленно покачивая бедрами, когда он намыливает волосы Луи шампунем с мятой чайного дерева, мягко дергая и слегка царапая кожу головы, вынуждая тем самым Луи застонать вокруг члена. Он вытирает остатки шампуня, стекающие по лбу, и Томлинсон смотрит в ответ широко раскрытыми блестящими глазами.       Гарри кончает Луи в горло с тихим вздохом, и тот проглатывает все целиком, вставая только для того, чтобы прижать мальчика к плитке на стене и страстно поцеловать в ответ.       Бутылочки средств для мытья тела по-прежнему стоят в ванной, на стойке и на крышке корзины для мусора. Томлинсон пытается притвориться, что его это не беспокоит, когда он целует Гарри в шею.) iii.       Доверьтесь Найлу и он найдет золотую середину даже во время экзаменов в конце года.       Несмотря на то, что перед экзаменами на Луи оказывают больше давления, чем на остальных парней, ему все равно удается выкроить день, чтобы затащить всю компашку в бар. Он даже предлагает оплатить все напитки из своих накопленных денег, с учетом того, что потом они соберутся снова. Просто в последнее время было тяжело, они все были так заняты, учились и были поглощены кем-то другим.       Гарри одет в свои обычные обтягивающие черные джинсы и белую футболку, а Луи аккуратно повязывает на его голову красно-синий платок. Он заправляет, перекладывает и распускает несколько локонов, и вскоре Стайлс выглядит совсем как кукла. Томлинсон целует его в нос, затем в щеки, затем в губы, а потом они оказываются на кровати, и Гарри натягивает повыше футболку Луи с «Марвел» и расстегивает молнию на джинсах, ногти накрашены черным лаком, и, ну, в итоге Гарри приходится сменить свои рискованные красные стринги на темно-голубые с кружевами.       Они появляются в баре с блестящими глазами, раскрасневшимися щеками и красными губами. Хотя Гарри все еще выглядит как кукла, и Луи снова целует его в нос, перед тем как зайти в круглую кабинку, где сидят Найл, Лиам и Зейн. Рука Пейна перекинута через плечо Зейна, а одна из ладоней Малика лежит на бедре Лиама. Луи садится рядом с Найлом, Гарри занимает место на краю кабинки. Зейн делает глоток из уже заказанного напитка, бросая на Луи пустой взгляд, смотрит на Гарри, а затем возвращает свое внимание к Томлинсону.       — Давненько тебя не было дома, приятель.       Луи сдвигается, упираясь коленом в колено Гарри и улыбаясь ему. — Ночую у своего парня.       Зейн невозмутимо закатывает глаза. Кончик его языка, прижатый к внутренней стороне щеки, очевиден для Луи, после чего Малик добавляет:       — Просто не хочу, чтобы ты забывал о нас.       Горло Луи сжимается. Он сглатывает, чувствуя, как на его языке собирается тревожное замешательство. Лиам смотрит на Зейна, впиваясь ногтями ему в плечо. Это может легко показаться шуткой, но Луи знает, и Лиам знает, что Малик не шутит. Томлинсон прогоняет зловещее чувство, кашляя в кулак, выдавливая натянутую улыбку. — Как будто я когда-нибудь смогу забыть кучу таких придурков, как вы.       Рука Гарри в конце концов находит его руку под столом, охватывая гораздо меньшую руку Луи, но, тем не менее, идеально подходящую. Томлинсон чувствует, как трепещет его сердце, ошеломляющее чувство, которым Гарри окутывает его. Луи нежно сжимает руку Стайлса в ответ, после чего подходит официантка и принимает новые заказы.       (Томлинсон сдерживает ухмылку, когда Гарри заказывает клубничный дайкири, потому что, конечно.)       — Итак, — начинает Томлинсон, делая глоток пива, — Какие планы у вас на лето?       Найл стонет, Лиам хлопает в ладоши, а Зейн просто улыбается.        — Хотите верьте, хотите нет, — начинает Хоран, качая головой. — У меня будет чертова практика. Нужно купить еще одну книгу по юриспруденции и все такое, — он делает большой глоток из своего бокала, чтобы подчеркнуть свое очевидное огорчение, и Лиам смеется в ответ.       — Почему ты вообще захотел стать адвокатом, приятель?       — Эй! Из Ни получится отличный адвокат, — произносит Луи, пиная Лиама под столом, — Даже лучший адвокат, если он будет вести мои дела бесплатно, — Томлинсон подмигивает Найлу, отчего тот в ответ поджимает губы, посылая в его сторону звуки поцелуя.       — Все, что угодно для тебя, дорогая, — мурлычет Найл со своим ирландским акцентом.       Где-то в разгар того, как Лиама тошнит, а Найл смеется, Гарри наклоняется, касаясь губами уха Луи, шепча:       — Мое.       Томлинсон чувствует, как его грудь сжимается – сжимается от ошеломляющего ощущения, что дыхание Гарри касается его шеи, после чего он отстраняется, его сладкий нежный запах, то, как его щеки розовеют от румянца, который он сам же и вызвал. Он ошеломлен, потому что все, чего он хочет, – это поцеловать Гарри. Но он не может, поэтому он просто крепче сжимает руку парня, давая ему понять, что то, что он делает, определенно работает.       — Почему ты вдруг так обрадовался, Томмо, — спрашивает Найл, хмуря брови с легкой улыбкой. — Это из-за моего звонкого поцелуя?       — Кудряша, наверное, пообещал ему что-то горячее, — Лиам смеется, шевеля бровями, отчего Гарри становится еще более ярко красным.       Луи не знает, почему его челюсть сжимается, и почему внезапно он чувствует, что все в нем медленно разрывается на части – это просто Гарри и – нет.       У них нет… у них никогда раньше не было секса. Они делают друг другу минет и небрежно дрочат руками, и иногда Гарри позволяет Луи ласкать его медленно, языком, пальцами, дилдо, пока он не начинает задыхаться «Луи, Луи» и не кончает на живот. Однако это все. Это все, что нужно Луи, а Гарри просто… он не может, пока нет.       Однако Томлинсон улыбается обезьяньей милой улыбкой, проводя большим пальцем по руке Гарри. — Вопреки распространенному мнению, в отношениях есть нечто большее, чем постоянное траханье друг друга насухо.       Найл фыркает в свой напиток, указывая на Зейна и Лиама.       Лиам закатывает глаза, наклоняя голову назад в сторону Малика, который грязно облизывает его рот, заставляя Лиама зарычать в ответ.       — Отвратительно, — бормочет Луи в плечо Гарри, качая головой при виде этого зрелища.       — В любом случае, — снова начинает Пейн, в чрезмерном волнении отстраняясь от своего нуждающегося Зейна, — Вернемся к тому, чем мы будем заниматься летом, — он делает паузу, широко улыбаясь. — Я получил временную работу в больнице!       Найл хлопает, притворяясь, что вытирает фальшивые слезы, а Малик наклоняется и целует Лиама в щеку, очевидно, уже зная об этом.       Гарри тоже хлопает в ладоши, поздравляя, но тихо смеется себе под нос, наклоняясь к Луи:       — Мы теперь обязаны купить им костюмы медсестер для ролевых игр, как думаешь?       Луи фыркает в ладонь, кивая в знак согласия:       — Дерзко.       — По крайней мере, один из нас получил лето, о котором мечтал, — отвечает Найл, поджимая губы. — Что насчет тебя, Малик?       Зейн ставит свой напиток на стол, почесывая щетину на подбородке. — Готовлюсь к завершению летней художественной выставки в Уэстфилде. Кстати говоря, мне было интересно-       — Пошла ты, тупая шлюха! — раздается грохот и осколки отлетают от стен. Они оглядываются и видят, как другие, гораздо более крупные мужчины оттаскивают мужчину назад, его вышвыривают из бара на глазах у случайных зрителей.       Мужчина выглядит слишком пьяным, взъерошенные волосы, на самом деле, настоящий беспорядок. Однако Луи перестает смотреть, потому что он чувствует, как нога Гарри начинает подпрыгивать рядом с его ногой, и чувствует, как его ногти впиваются в кожу на его руке. Его щеки побелели, кожа похолодела, и Луи нежно потирает большой палец Гарри своим. Он быстро и осторожно перекладывает парня через свои колени на другую сторону от себя, так что Гарри сидит внутри круглой кабинки рядом с Найлом. Луи обнимает его одной рукой, притягивая ближе к себе. Это так тихо, быстро и лично – этот пузырь, который их окружает.       Луи наклоняется и нежно шепчет:       — Эй, я поймал тебя, — и нежно целует в висок.       Гарри кивает, глядя на свои колени, когда Найл прочищает горло, отводя взгляд. — Ты в порядке, Лу, Эйч?       Луи нехотя смотрит на Найла и кивает с небольшой улыбкой на губах, после чего сосредотачивается на Гарри.       Томлинсон ненадолго задается вопросом, о чем думают его товарищи, какие мысли проносятся у них в голове, потому что Луи знает, что они никогда не видели его таким. Такой нежный с кем-то, такой быстрый, чтобы защитить Гарри, даже если это всего лишь остроумный ответ, смена места.       (Он вспоминает свою бывшую, как их отношения представляли собой смесь насмешек друг над другом и закатывания глаз. Это было так по-другому, они могли напиться, накуриться, что угодно. Они были безрассудны, не беспокоясь друг о друге так, как Луи сейчас беспокоится за Гарри. Легкое вздрагивание, и Томлинсон чувствует, как его твердая решимость и сила просто тает. Это ослабляет его; и причина этого не в беспокойстве.)        — Итак, что я хотел сказать, — снова начинает Зейн, отводя взгляд от Луи и Гарри, — что я хотел узнать, не хотели бы вы, прийти, прийти на художественную выставку?       Лиам отвечает «Конечно», а Найл «Ни за что не пропущу это».        — А как насчет тебя, Луи? И Гарри тоже может прийти.       Томлинсон кивает в знак согласия, как будто художественные выставки Зейна — не единственный раз, когда летом все их семьи снова собираются вместе.       Его рука обвивается вокруг талии Гарри, а большой палец рисует мягкие круги по его боку. Такое чувство, что его кожа отслаивается, превращается в опилки, горит, горит. Так больно осознавать, что такой была жизнь Гарри раньше — и в некотором смысле все еще остается.       Лиам немного подается вперед, натягивая на лицо улыбку:       — Ну, а что ты будешь делаешь этим летом, Лу?       Томлинсон пожимает плечами, все еще глядя на Гарри. — Эм, я все еще ищу работу.        — Ох, круто, — отвечает Пейн, кивая. — А как насчет тебя, Кудряшка?       Гарри замирает, и Луи чувствует, как эта эмоция нарастает в нем, потому что она передается ему самому. Томлинсон ответит за него. — Будет работать, готовить, позволит своему парню водить его на свидания.       Лиам улыбается, нежность отражается на его лице, когда он смотрит на них двоих. Томлинсон снова наклоняется к уху Гарри, бормоча: — Ты в порядке, правда, малыш?       Гарри молча кивает, не отрывая взгляда от своих рук, лежавших у него на коленях.       Через мгновение Найл кашляет в кулак, и Луи знает, что всем неловко, потому что раньше он был таким громким, энергичным парнем. Тот, кто любил быть душой вечеринки, быть в центре всего внимания. Он жаждал всего этого: внимания, кайфа, но теперь это Гарри. Он жаждет внимания Гарри, он жаждет каждого атома, из которого состоит Гарри, что он собой представляет. Все ламинины, прилипшие к его клеткам; он прекрасен, и Луи получает больше острых ощущений от одного поцелуя Гарри, чем от выпивки, второй, третьей, восьмой.       — Ну, блять, давай прекратим все эти разговоры об учебе и лете, я готов начать к новой пинте пива. Кто готов к шотам? — с надеждой Найл оглядывается по сторонам, его взгляд останавливается на Луи, потому что они всегда были лучшей командой.       Томлинсон улыбается и качает головой:       — Я пас.        В клубе темнее, чем он предполагал раньше; басы громко гремят, сотрясая комнату. Повсюду люди, пьяные, шумные и потирающиеся друг на друга. Он подсознательно притягивает Гарри ближе и дышит ему в шею, нежно целуя кожу под ухом. Он чувствует вкус страха на коже, и все, что он хочет сделать, это слизать его.       Нога Гарри все еще подпрыгивает, когда Найл поджимает губы, а Зейн усмехается:        — Мы с тобой.       Луи поднимает брови от тона голоса Малика, игнорируя печаль, которая разливается по его венам, когда Зейн закатывает глаза и выходит из кабинки. Лиам и Найл следуют за ним, и они слегка машут им в ответ, когда идут к бару. Найл оборачивается, вскидывая кулаки в воздух, громко выкрикивая что-то и хлопает Лиама и Зейна по спинам, когда они достигают бара.       Томлинсон улыбается, качая головой. Он поворачивается обратно к Гарри, счастливый видеть, что тот уже смотрит на него. Однако у него встревоженное выражение лица, отчего Луи тут же хмурится. Он сжимает руку парня, несмотря на то, что от этого у него по спине пробегает холодок.        — Ты мог бы… я имею в виду, если хочешь… Мне все равно.       Это так слабо звучит из его уст, и Луи знает, что он лжет. Так с ним всегда бывает, когда это начинается, он похож на тающую пустоту, потерянный кусочек головоломки в складках простыней. Томлинсон наклоняется ближе и дышит в шею:        — Я бы предпочел уйти, а ты?       Глаза Гарри смягчаются, обретая милое спокойствие, его щеки покрываются румянцем, когда он прикусывает губу и отчаянно кивает «да».       *       Они даже близко не пьяны, просто отпили пару глотков, одурманенные настолько, что чувствуют, как тепло в желудках распространяется по конечностям низким жужжащим ревом, а беспокойство ускользает за горизонт. Сухая трава касается их лодыжек и щекочет между пальцами ног. Они бездумно улыбаются, их охватывает чувство врожденной эйфории. Они в парке, время близится к полуночи, и свежий весенний воздух обжигает их обнаженные руки. Гарри держит их кеды, и Луи держит Гарри, и это только они.       Луи останавливается у большого дерева, растущего среди качелей и горки, ложится на ароматную траву, какую только находит, чувствуя, как она проникает под одежду и щекочет руки. После становится тепло — определенное тепло, которое наполнило до краев его жизнь, Гарри. Гарри, который лежит рядом с ним, их плечи соприкасаются, когда они переплетают пальцы.        — Мы не должны были оставлять твоих друзей.       Томлинсон пожимает плечами:       — Они поймут.       Вздох Гарри уносится ветром, когда он забирает свою руку у Луи и проводит ею по своим кудрям, стягивая с головы платок. — Мы должны были хотя бы попрощаться, Лу.        — Все в порядке, малыш.        — Я знаю, просто, — Стайлс нервно теребит концы своего платка. — Просто они тоже хотели тебя видеть.       Морщины собираются в уголках глаз Луи, когда он садится:       — Гарри, мы все становимся старше. Мы… мы вроде как остепенились, понимаешь? У меня есть более важные приоритеты, чем напиваться со своими приятелями. У меня есть ты, и ты — мой главный приоритет.       — Может, мы и становимся старше, Лу, но ты все еще слишком молод для того, чтобы кто-то другой был твоим главным приоритетом. Ты молод, и если ты хочешь повеселиться, ты должен это делать.       И, ох. Тело Луи затуманивается, когда он спрашивает. — Ну, тогда каков твой самый главный приоритет, Гарри?       Тишина, которая воцаряется вокруг них, приятна и густа, как пепел, застрявший у них в горле, когда они ищут слова, чтобы сказать друг другу. Большой палец Гарри скользит по руке Луи к его запястью, надавливая на его пульс, чтобы напомнить ему дышать. Он просто — ох.        — Гарри, ты действительно самое важное для меня, — это мягко, и зубы Гарри впиваются в его нижнюю губу. Луи хочет верить, что Стайлс считает его достаточно хорошим, но он знает, что это не так. — Я-я люблю тебя, Гарри, понимаешь? Например, я знаю, ты думаешь, что ты обуза в моей жизни, но… — Луи делает вдох и качает головой. — Ты делаешь меня таким счастливым, Гарри. Заставляя тебя чувствовать себя счастливым, я становлюсь счастливым и, — он закрывает глаза и шепчет, — заставляя тебя чувствовать себя в безопасности.       Гарри сильнее прижимает большой палец к запястью Луи, касаясь вибрации жизни Томлинсона, пытаясь найти себя в ней. Его черные, мерцающие ногти темнее натуральной золотистой кожи Луи — смелый контраст, как и чувства, витающие между ними, асимметрия. Стайлс снова вздыхает. — Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной, Луи.       Томлинсон чувствует, что между ними есть некая ниточка, тонкая, но прочная. В некоторые дни они невероятно далеки, как будто дороги между ними выжжены дотла, и каждая железная дорога разбегается на многие мили, но в другие дни она намотана невероятно туго, и Луи всегда стремится к этому. Хочет всегда быть рядом с Гарри. Всегда ближе.        — Я тоже.       iv.       Раннее утреннее хныканье и тихие всхлипы, просачивающиеся из-под щели двери в ванную, всегда означают что-то, от чего легкие Луи становятся мягче, а кожа истончается. Дело в том, что Гарри всегда пытается вести себя так, будто у него все в порядке, но стены, которые рушатся вокруг него, — это единственное доказательство того, что Луи должен знать, что секрет, который он пытается похоронить, существует, и это всегда преследует его. Причиняемая боль больше, чем им обоим, и Луи просто пытается рассчитать расстояние от Гарри до улучшения, а затем обратно к самому себе, но ответ всегда приходит в виде бесконечной череды «нет, нет, нет!» и «пожалуйста, не надо! Прости!» и ответ никогда не меняется.       Луи просыпается и слышит прерывистый всхлип. Он садится, как по привычке, откидывает одеяло с тихим зевком и встает. У него комок в горле, когда он пробирается по короткому коридору на кухню. Они знают, что это рутина, потому что на коже Луи есть раздраженное место, которое он нервно трет каждый раз, когда это происходит.       Он берет из шкафа стакан, нащупывая руками нужный, после чего открывает холодильник и берет бутылку с клубничным молоком. Осталось совсем немного, и он берет на заметку купить еще по дороге на занятия утром.       Он легонько стучит в дверь ванной, она приоткрыта, и он почти сразу слышит, как тихий гул плача Гарри почти сразу же прекращается.        — Гарри? Я вхожу, хорошо?       Когда Томлинсон осторожно толкает дверь, он видит Гарри, сидящего на краю ванны в спортивных штанах и тонкой футболке. Его щеки раскраснелись, а глаза опухли от слез. Он выглядит ужасно, как будто из его тела высосали всю жизнь, и единственное, что осталось, — это отпечатки пальцев, которым там не место.       Луи опускается перед ним на колени, протискиваясь между коленями Гарри, чтобы быть совсем близко и тихо шепчет своему мальчику:        — Привет, love.       Гарри пытается улыбнуться, но на его лице появляется смесь фиолетового и синего. Каждый раз, когда Луи видит Гарри таким, он клянется, что видит и все синяки Шишки и царапины, все пятна на его теле, как будто его внутренности выворачиваются наружу.       Он протягивает Гарри стакан клубничного молока, вытирая заплаканные щеки, едва касаясь их, потому что он так боится, что Гарри все еще может чувствовать каждый удар.       (Что больше всего поражает Луи, так это то, что он не знает всего. Гарри скрывает от него свою жизнь, и это причиняет боль им обоим.)       Томлинсон вздыхает, проглатывая океан, который бушует у него в горле и грозит вылиться наружу, и убирает руку. Гарри неуверенно делает глоток клубничного молока, еще больше слез катится из его глаз, пока он не закрывает их, запирая внутри. Он отнимает стакан от губ, облизывает их, после чего протягивает Луи, который быстро забирает его у него, ставя на стойку, после чего сосредотачивает свое внимание на своем прекрасном мальчике       — Прости, — шмыгает носом Гарри, его голос надламывается так же, как и сердце Луи.        — У тебя нет причин для этого, — шепчет Луи, убирая спутанные кудри за ухо. — Абсолютно никаких, — он делает паузу, проводя большим пальцем по щеке Гарри. — Хочешь принять ванну?       Стайлс смотрит вниз, одинокая слеза скатывается по его шее в ямку под ключицей. Они прошли через это. — Пожалуйста, — шепчет он.       Луи кивает, прикусывает губу и встает. — Хорошо, тогда, давай это сделаем малыш.       Гарри лениво поднимает руки, позволяя Луи снять футболку с его кожи. Томлинсон осторожно минует голову, заботясь о своем мальчике, как всегда. Он включает воду, наливая любимую пену для ванны Гарри, которое окрашивает воду в розовый цвет. После чего достает полотенце, откладывая его сторону, поворачивая шею, чтобы увидеть Гарри, стоящего голым и выглядящего таким беспомощным. — Хорошо, залезай, — мягко говорит он, убавляя воду, чтобы ванна не была слишком полной, но в тоже время, чтобы было приятно и тепло.       Гарри осторожно ступает внутрь, садится в пузырьки и теплую воду, издавая тихий звук.       Луи не может не задаться вопросом, сколько сломанных синапсов удерживают его мальчика вместе. Сколько еще клеток кожи ему придется сбросить, прежде чем ночь сменится утром. Сколько времени требуется каждому шуму, каждому удару, чтобы раствориться в тишине; чтобы кровь превратилась в океанские капли, которые не просачиваются внутрь, а вытекают наружу, чтобы неровная береговая линия превратилась в пляжный песок и жемчуг. Мягкость.       (Сколько там еще.)       Его мысли прерывает робкое покашливание. Луи поднимает взгляд от того места, где сейчас окунает мочалку в воду, встречаясь с зелеными глазами, красными радужками, но все, что он видит, — это распухшая чернота и разбитая губа.       — Можно я надену корону?       Луи закрывает глаза, чтобы очистить разум, устало улыбаясь в ответ. — Конечно, любовь моя.       Пока он роется под кроватью Гарри в поисках его красивой золотой короны, он задается вопросом, какого черта он делает. И где-то в глубине своего сознания, когда он надевает корону на голову Гарри, поправляя локоны, чтобы придать форму его красивому, залитому слезами лицу, он знает, что делает.       Он помогает замаскировать боль. Он берет Гарри за руку и говорит ему, что всего, что с ним случилось, никогда не было.       — Какой гель для душа ты хочешь использовать, детка? — спрашивает Луи, пытаясь отвлечься от всего этого разнообразия, от того факта, что здесь такой большой выбор. Его голова кажется тяжелой. Ему кажется, что он не дышит.        — Сахарная вата?       Луи улыбается, наклоняя голову, и тихо произносит:        — Все, что ты захочешь.       Он хватает флакон, выдавливает небольшую порцию сладко пахнущей жидкости на мочалку. Он проглатывает страх, который охватывает его тело, и осторожно касается мочалкой молочной кожи Гарри. Сначала спину, потирая рукой успокаивающими круговыми движениями. Он чувствует бугорки всего позвоночника под кончиками пальцев, выступы лопаток разглаживаются под его прикосновением. Он идеален — так чертовски идеален.       Гарри издает тихий звук, отчего Луи тут же отстраняется. Посмотрев, все ли с ним в порядке, он замечает, как мальчик указывает на свое клубничное молоко.       Луи чувствует себя больным. По его телу пробегают волны, сдвигая кости, разрывая кожу. Это неправильно.       Лак для ногтей, корона, чертово клубничное молоко. Гарри просто приукрашивает жестокое обращение, травму. Это ретушь, маскировка, консилер. Он дергает за секущиеся кончики и затягивает швы; пытается втереть порезы в шрамы, а шрамы в кожу — он хочет быть мягким. Мягким и симпатичным. У него двенадцать видов пустых и три вида слишком полных, но всегда есть такой шанс. Всегда есть шанс, что клубничное молоко сотрет все, что с ним произошло, и он знает, что этого не произойдет, но всегда есть этот иррациональный шанс.       Луи протягивает клубничное молоко.       Он наблюдает, как у Гарри двигается кадык, когда он пьет молоко. Он хочет извиниться перед ним — извинить за все, через что ему пришлось пройти, но это одна из тех ситуаций, когда ему так жаль, что он даже не может произнести это вслух.       Томлинсон качает головой, вздыхает и снова опускает руку в воду. Гарри наклоняет стакан назад и пускает пузырьки в свой напиток, глядя на Луи снизу вверх озорно сияющими глазами; хотя это не Гарри, в том-то и дело, что это какой-то рассеянный тип Гарри.       Он сдерживает смешок, и Луи рассеянно улыбается в ответ, проводя тканью по коричневым пятнышкам на руке Гарри, обводя созвездия, которые разбегаются по его коже, пытаясь заменить прозрачные синяки звездами, пытаясь отвлечься от шишек, которые, как он чувствует, образуются под его кожей.       Есть так много повреждений, которые Луи не может исправить самостоятельно.       Если он до конца честен, то его глаза горят. Сейчас какое угодно время утра, и он чертовски устал, но он никогда не перестает заботиться о Гарри. Он устал, но неохотно так проснулся. Ужасающий трепет пробегает по нему, заставляя похолодеть, Гарри не в порядке. Иногда он забывает, например, когда Гарри печет печенье, выводя его из себя своей нежной улыбкой, а затем, когда он краснеет от поцелуев и слов Луи. Но потом это случается снова, и это поражает его, точно так же, как тогда, когда он впервые узнал об этом много месяцев назад. Просто иногда это немного трудно понять.       Гарри прислоняется к задней стенке ванны, наклоняя голову, чтобы посмотреть на Луи, пока тот проводит мочалкой по его ключицам, двигаясь вниз по груди и животу маленькими, успокаивающими кругами. Он тихо хихикает, когда Луи гладит его по бокам, тело теплое и расслабленное в розовой воде. Томлинсон улыбается, поправляет корону на мягких кудрях и наклоняется, целуя мальчика в нос.       Он моет бедра, колени и ступни, проводя тканью по кремовой коже Гарри, наслаждаясь ее мягкостью, гладкостью голых ног и рук. Это было бы так прекрасно, так чувственно, если бы смысл, стоящий за этим, не был таким отвратительным — Луи тонет, а Гарри уже на дне.       — Хорошо, любовь моя, встань.       Гарри поджимает губы, но делает, как ему говорят, на его лице легкая улыбка, глаза блестят, и это странно — то, что они делают. Он, спотыкаясь, поднимается, все еще держа свой стакан, и Луи тоже встает с того места, где он стоял на коленях возле ванны.        — Ладно, малыш, ничего, если я помою твою попку?       Гарри резко вдыхает, как будто вся мягкость ушла, а затем нахлынула обратно. Он застенчиво кивает, оборачиваясь.       Луи касается мочалкой упругой попки, будучи таким деликатным, таким осторожным. Это не сексуально — никогда не было. Он моет Гарри, смывает всю травму, всю обиду, жестокое обращение. Он пытается смыть все, чего там никогда не должно было быть. Каждое неверное прикосновение, царапина — этому там не место.       Томлинсон действительно любит попку Гарри, вот в чем дело. Это тоже не совсем бессмысленно. Она просто такая выпуклая, такая мягкая и крошечная, ощущается как мед под кончиками его пальцев и так идеально лежит в его ладонях. Абсолютно безупречная, как и все остальное, из чего состоит Гарри. Луи прикусывает губу, проводя мочалкой по половинкам, тщательно смывая неприятные прикосновения.       Он вздыхает, наклоняется и целует Гарри в плечо, опуская мочалку в воду и придерживая Гарри за бедра. Его кожа пахнет сладко, как сахарная вата, и чисто из-за лежащего в основе аромата, который присущ Гарри.       — Все помыл? — спрашивает Стайлс.       Луи кивает в плечо, бормоча «да» в гладкую обнаженную кожу. Он хочет остаться. Хочет притвориться, что все это просто непристойные прикосновения — долгий рабочий день, романтическая ванна для медового месяца. Он хочет облизать губы Гарри и проследить бесконечность на его коже.       Однако он отстраняется, хватая любимое полотенце Гарри. Оно светло-розового цвета, как жевательная резинка, мягко ощущаясь на его коже. Он обнимает Гарри за плечи и мягко разворачивает его так, чтобы они оказались лицом друг к другу. Гарри небрежно улыбается, его глаза невероятно блестят — как будто он находится где-то в другом месте.       Луи забирает стакан из рук Гарри и ставит его на стойку, тщательно вытирая все капли воды, покрывающие кожу Гарри, и помогая ему выйти из ванны. Он проводит полотенцем по ногам парня, а затем обратно вверх, будучи таким нежным, потому что Гарри такой нежный.       (Он игнорирует каждый зевок, который угрожает сорваться с его губ.)       Томлинсон заканчивает вытирать кожу Гарри поцелуем в нос, поворачивается, чтобы бросить полотенце в корзину, и когда он оглядывается, Гарри наносит на губы тинт. Светло-розовый цвет окрашивает его губы, как и румянец на щеках. Луи устало улыбается, раскрывая объятия, позволяя Гарри шагнуть в них.        — Люблю тебя, — говорит он своему хорошенькому мальчику.        — Я голый.       Луи смеется в шею Гарри, нежно целуя, после чего отстраняется. — Ты собираешься спать в своей короне?       Стайлс застенчиво опускает глаза, ковыряя лак на ногтях. Луи продолжает говорить ему, чтобы он прекратил это делать, но тот никогда не слушает. Лично Луи считает, что это повод обновить цвет, не то чтобы он возражал.        — Можно?       Томлинсон кивает, снимая свою футболку и закатывая штаны. Он решает, что спустит воду утром, выключает свет в ванной и ведет Гарри обратно в кровать, положив руку ему на спину. Он бросает взгляд на будильник, 04:15 утра ярко вспыхивает перед его усталыми глазами, и он следует за Гарри под одеяло.       Он не может не думать о том, как сильно Гарри нуждается в помощи. Он действительно не может.       Это всегда там, всплывает у него в голове, с тех пор как Луи впервые узнал. Он не может не думать о том, насколько счастливее был бы Гарри, если бы он просто получил настоящую, профессиональную помощь.       Как только он ложится и устраивается поудобнее на плюшевых простынях, Гарри устраивается рядом, прижимается поближе и кладя голову на голую грудь Луи. Затем:       — Я красивый?       Так всегда бывает, когда Гарри становится таким — таким маленьким, таким неуверенным в себе, таким напуганным.       Луи кивает, играя с кудрями парня. — Самый красивый мальчик из всех, love.       Томлинсон слышит, как Гарри счастливо вздыхает в шею, утыкается носом в ключицу и вдыхает. Луи чувствует, как его сердце замирает, и ему нужно спросить, он должен поднять этот вопрос, он должен.       — Гарри, любимый?       Стайлс невнятно мычит в ответ, ресницы трепещут на коже Луи.        — Я, э-эм… — Томлинсон закрывает глаза и представляет Гарри. Он представляет его способным дышать даже с застрявшими осколками прошлого насилия. Как-то само собой вырывается:        — Как ты относишься к группе поддержки или, может быть, к психологу?       Луи резко вдыхает, когда Гарри начинает отстраняться:        — Лу…        — Котенок, прекрати, — прерывает он, — я просто хочу для тебя самого лучшего.       Он чувствует, как горячие слезы прожигают его кожу, тихий всхлип вырывается из его груди, поэтому он притягивает Гарри ближе, несмотря на его слабые попытки оттолкнуть.        — Я не хочу этого, Луи. Я не хочу. Я не хочу ни думать об этом, ни говорить об этом. Он вернется, обязательно вернется.       — Я помогу тебе пройти через все, love. Я просто думаю, что лучше всего говорить о том, что произошло…        — Нет, Луи, ты не понимаешь. Он… он… он такой плохой, я… — Гарри глубоко дышит, — это так больно, Лу, не заставляй меня. Он вернется.       Гарри издает противный всхлип, который немедленно заставляет Луи повернуться и начать вытирать все слезы и сопли, текущие из его носа. Он пытается стереть все это, синяки и порезы, и каждый купленный им подарок, который заменил каждый удар.       — Я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке…        — Я в порядке, Луи, я обещаю. Пожалуйста, не поступай так со мной. Я… я не могу…       Томлинсон качает головой, сдерживая собственные слезы, когда шепчет:        — То, что ты не можешь рассказать о том, что произошло, — это всего лишь один пример того, почему ты не в порядке, Гарри.       После этого он больше ничего не говорит, просто слушает тихие всхлипы, исходящие от Гарри, и пытается успокоить его, поглаживая по спине. Его глаза горят, но он не может заставить себя закрыть их. Он ненавидит себя за то, что говорит это, он действительно, черт возьми, ненавидит, но это все равно слетает с его губ.        — Ты не обязан, малыш, ты не обязан. Не беспокойся об этом.       v.       Когда Луи снова просыпается позже тем утром, воспоминания о событиях многочасовой давности остаются самым свежим воспоминанием в его мозгу, наряду с болью в груди. Он прикусывает губу, замечая выступающую пропасть рядом с собой; провал, который пуст, и воздух, который тих. Он знает, что ему не следует паниковать, но есть что-то настолько тревожное в том, что Гарри нет рядом с ним, когда он просыпается.       Поэтому он встает с кровати и надевает пару спортивных штанов, оставленных на полу. Они кажутся немного великоватыми, чтобы принадлежать ему, но именно такими они ему нравятся. Открыв дверь и выйдя в другую часть квартиры, он чувствует запах завтрака — бекона и сыра — и его охватывает облегчение. Гарри здесь. Он все еще здесь.       И вот в чем дело:       У Луи есть эта мечта, она маленькая, но такая ощутимая. Он хочет иметь возможность подойти к Гарри сзади, обнять его за талию и прижаться губами к его шее. Шептать ласковые слова или непристойности ему на ухо, покусывать его кожу, заставляет мурашки бежать по рукам Гарри. Он хочет быть спонтанным с Гарри, хочет удивить его, прикоснуться к нему и почувствовать, что каждая частичка его тоже принадлежит ему.       Но он не может.       Потому что он никогда не знает, что будет напомнить Гарри о нем. Он боится, что если он обнимет его за талию после того, как тихонько подкрадется к нему сзади, он вздрогнет в страхе, что это не Луи. Он боится, что если попытается игриво поцеловать, не будучи до конца откровенным, то больше всего на свете почувствует отвращение к самому себе.       Он просто всегда чувствует, что должен напрямую попросить Гарри вообще прикоснуться к нему.       И это не так — он никогда бы не прикоснулся к Гарри, когда тот не хотел, чтобы к нему прикасались, он всегда останавливался ради него — но это не значит, что он не хочет просто обниматься на диване и иметь возможность медленно провести пальцами под свитером Гарри спереди, поцеловать шею, заставляя дрожь пробежать по его венам, когда он забывает обо всем, что показывают по телевизору, и сосредотачивается только на руке Луи. Он просто хочет, чтобы Гарри чувствовал себя хорошо всеми возможными способами.       Так вот о чем думает Луи, когда прислоняется к стене, наблюдая, как Гарри готовит им двоим бутерброды на завтрак. Его сладкий гул наполняет яркий воздух, и Луи может ошибаться, но звучит так, будто это мелодия из «ХО». Его волосы — копна мальчишеских кудряшек, а губы такие пухлые и похожие на лепестки, розовые на фоне светлой кожи. Луи видит, как его ресницы отбрасывают тени на скулы, а мышцы двигаются под кожей, которая выглядит такой подвижной при каждом его шаге. Все в нем так прекрасно, так завораживает.       — Доброе утро, малыш, — наконец бормочет Луи с улыбкой на лице.       Гарри поднимает взгляд, на щеках появляются ямочки, а глаза сверкают, когда он подставляет губы для поцелуя. — И тебе доброе утро, — бормочет он в губы Луи, медленно покусывая.       И это так, как будто прошлой ночи никогда не было.       Гарри с улыбкой отстраняется, а Луи поворачивается, чтобы порыться в холодильнике. — По дороге сегодня на занятия, ты не мог бы купить…        " — клубничное молоко. Уже понял тебя, малыш, — Томлинсон подмигивает, решив выпить одну из баночек с апельсиновым соком, которые они хранили в задней части холодильника. — Так чем Гарри займется сегодня?       Гарри не поднимает глаз от того места, где он выравнивает бекон, но Луи может видеть легкую улыбку, появляющуюся у него на руках. — Ну, Гарри собирался посмотреть повторы Top Gear и подготовиться к завтрашнему тесту, если только у Луи не будет чего-то другого на уме.       Томлинсон «хмыкает», улыбаясь, когда стаскивает кусочек бекона, который Гарри выкладывает на один из сэндвичей. — Единственное, что у Луи на уме, это свидание сегодня вечером? — он приподнимает бровь, застенчиво улыбаясь, хотя и знает ответ.        — Гарри довольно занят, но у него, вероятно, найдется место для свидания в его напряжённом графике.       И они всегда притворяются, что прошлой ночи никогда не было.       *       Где-то в глубине души Луи думает, что ему следовало пройти курс социальных наук. Но его поворот налево превратился в поворот направо, и университет превратился в дерьмовый жилой комплекс, а сладкий запах Гарри превратился в это дерьмо. Луи морщит нос, пока ищет дерьмовую квартиру Найла.       Вот оно, во всей своей потрясающей красе, — первая мысль Томлинсона, когда он подходит к квартире 56. И затем его следующая серия мыслей заключается в том, чтобы уйти, и он уходит — идет прямо обратно по коридору к лестнице. Но затем плач Гарри наполняет его уши. И каждый всхлип, каждое слово «нет» наполняет его уши, проносясь в его сознании болезненными толчками, которые заставляют его, блять, повернуть назад.       Он останавливается у двери Найла, сжимает кулак.       Разваливается на части в ванной, вздрагивает и замирает, а затем ломается, ломается, ломается. Гарри бледнеет от запаха черного кофе, Гарри бледнеет от громких звуков, его глаза расширяются при виде синяков на незнакомцах. Розы, и часы, и извинения. (Луи помнит, как они были на маленьком рынке в восточной части города, покупали органические продукты, потому что Гарри хотел приготовить детокс-блюдо с мятно-лимонной водой. Он просматривал ящики с продуктами, нежно проводя пальцами по каждому предмету. Луи помнит, как наблюдал за ним, полностью очарованный тем, как он был добр ко всем без исключения вещам.       Затем:        — Марк, Марк! Пошел вон!       И Луи наблюдал, как Гарри становится бескровным, совершенно бледным. Луи наблюдал, как Гарри перестал двигаться, когда мимо пробежали двое рабочих со швабрами и метлами.       Гарри вздрагивает каждый раз, когда слышит это имя.       Они больше не ходят на тот маленький рынок.       Марк. Марк. Марк.)       Луи с сомнением стучит, но он знает, что это то, что ему нужно сделать.       Спотыкаясь и немного крича, однако вскоре Найл открывает дверь с самой широкой улыбкой на планете, и да, это Найл. Настолько довольный, что его цинику почти тошно.        — Лу, что привело тебя сюда, — он делает паузу, прищурив глаза. — И где Кудрявый?       Томлинсон делает глубокий вдох, качая головой. — В его квартире я хотел… хм, — он замирает, глядя вниз, — я хотел поговорить с тобой кое о чем.       На лице Найла появляется замешательство, когда он с любопытством приглашает Луи войти. В его квартире пахнет очистителем и мускусом, несмотря на коробки из-под пиццы на столе и разбросанную повсюду одежду. — Да, в чем дело?       Он знает, что не должен.       Но вместо того, чтобы знать, что не должен, он садится на диван, а Найл садится на подлокотник, осторожно наблюдая за Луи.        — Лу…        — Хорошо, допустим, у меня есть друг, и пару лет назад он сказал, что у него абьюзные отношения.       Глаза Найла сужаются, и он прикусывает губу. — Абьюзные отношения? У вас с Гарри все в порядке? Что происходит?        — Это было два года назад, Ни, продолжай в том же духе, — Луи разочарованно качает головой, не поднимая глаз, — И, скажем, один из них оскорблял, например, сексуально, и словесно, и, эм, физически. Что ты мог бы с этим сделать сейчас?       — Я не… мне нужно пойти взять свою книгу по праву и посмотреть, есть ли там… я…       (Луи помнит, как в первый раз его сердце вырвали из груди и он почувствовал, что умирает. Он не знал, как он когда-нибудь заполнит пустое место в своей груди, он не думал, что что-нибудь когда-нибудь сможет заполнить тьму внутри него.       Его мама и папа собирались развестись. Он помнит слово в слово, пока его не отправили в дом соседа. Когда он вернулся, то почувствовал безжизненность дома внутри себя. Он никогда не думал, что ему придется пройти через это снова.       Но потом он встретил Гарри. Боже, он так легко влюбился в него. Немедленно и не застенчиво.       (Он вспоминает, как они второй раз они пришли в квартиру Гарри. Когда они шли, рука Гарри случайно коснулась руки Луи, и Гарри застенчиво улыбнулся, его глаза были мягкими. Однако Томлинсон поперхнулся на вдохе, споткнувшись о свои ноги — и вот как это произошло. Гарри улыбнулся ему, и внезапно жизнь Луи перестала принадлежать даже ему самому. Томлинсон никому в этом не признавался, хотя ему так стыдно, что Гарри так быстро оказал на него такое сильное влияние.)       Однако суть в том, что каждый раз, когда Луи приходится напоминать Гарри, что все в порядке, это похоже на то, что его родители снова разводятся. Потому что это не нормально, это не так. А Гарри — это его жизнь.)       — Не мог бы ты… пожалуйста?       В его голосе слышится отчаяние, которое заставляет Найла, спотыкаясь, идти по своему дерьмовому коридору в свою дерьмовую спальню, спотыкаясь о дерьмовые вещи на пути. Он роется в своем рюкзаке, вытаскивает нужный учебник и листает оглавление. Все, что Луи может сделать, это не впиться ногтями в кожу на запястьях, затаив дыхание и наблюдать, как Найл вскоре возвращается в комнату.        — Что это означает…        — Дай мне секунду, я должен найти раздел. Гребаный приятель, у меня целая книга, дай немного сориентироваться, — бормочет Найл, облизывая большой палец и пытаясь разделить страницы. Луи издает смешок, с тревогой ожидая.       Тишина наполняет комнату, пока он ждет, постукивая большим пальцем по бедру. Глаза Найла сканируют страницы. Луи просто… он должен знать, что, по крайней мере, пытался сделать что-то большее. Он должен найти утешение по крайней мере в этом, потому что он знает, что ничегонеделание съест его заживо — так оно и есть. Это уже чертовски важно, и если он хочет быть с Гарри, он не может этого допустить.       Найл прочищает горло, заставляя Луи немедленно сесть, его глаза расширяются, когда Найл снова бегло просматривает страницы. — Итак, эм… существует много, типа, разных сроков давности и все такое.       Томлинсон медленно моргает. — Хорошо?        — Ты сказал два года, верно?       Луи нервно кивает, внизу живота собирается неприятное ощущение.       Найл вздыхает:       — Я имею в виду, ты можешь сообщить о нападении — ну, о нападениях, но…       Луи придвигается ближе. — Но что?       Хоран просто качает головой, закрывая книгу. — Я не думаю, что это поможет. Я имею в виду, я… — он замолкает, прикусывая губу, тщательно обдумывая свой следующий вопрос. — С кем это случилось, Лу? Это… это помогло бы мне понять, какой раздел затрагивается, это было бы проще.       Томлинсон качает головой, в горле комок, когда слова пытаются вырваться сами по себе:        — Я не могу, Ни, — тихо шепчет он.        — Конечно, ты можешь, приятель. Я… это был не ты, верно? — Найл садится рядом с Луи на диван, откладывая учебник в сторону и обнимает его за плечи, нежно массируя его спину круговыми движениями.        — Нет, это не я.        — Тогда кто?        — Найл, я…       — Лу, ты можешь мне доверять.       И это просто выплескивается наружу.       По всей его квартире, Найла, как на месте преступления, которое требует осмотра.       — Гарри.       Это так тихо, то, как его губы произносят слова, что он надеется, что Найл даже не услышал этого. Но глаза Хорана расширяются, его рот приоткрывается, когда он недоверчиво качает головой, и он действительно, он действительно это слышал.       Найл сидит, потирая лицо в полном отвращении, в полнейшем, отвергнутом неверии, пытаясь осознать то, что он только что услышал. Его глаза, чуть блестящие, брови нахмурены в таком глубоком замешательстве, и они оба просто сидят, хотя и в совершенно разных местах.       Найл пару раз открывает рот, пытаясь сформулировать что-то, что можно сказать, но ничего не может произрасти на его сухом языке, в пересохшем горле.       — Я просто не знаю, что делать, — наконец шепчет Луи слабым голосом.       — Надери этому парню задницу, — бормочет Найл, от чего Томлинсон грустно смеется, потому что нет ничего большего, что он предпочел бы сделать.       — Я просто хочу, чтобы ему стало лучше, — безнадежно говорит он. — Я имею в виду, прошло два гребаных года, и это все равно преследует его, и это потому, что он так и не получил помощи, и я просто… я знаю, что два года — это не так уж много, и ему это не понравится, просто забудь об этом, но он мог бы быть намного счастливее, понимаешь? И я просто… — Луи отчаянно бормочет в надежде, что это все прекратится, — мне просто нужно как-то ему помочь.       Найл удивленно смотрит в ответ. — Он не пойдет в терапевтическую группу? Или психологу?        — Он не хочет никому говорить, не хочет даже говорить со мной об этом.       Найл хмурится, заметно сглатывая. — Ну, я знаю, что ты не хочешь это слышать, но… я имею в виду… я действительно не думаю, что ты должен сообщать о… ну… — Хоран неловко чешет затылок. — Я действительно не думаю, что ты должен, но… но я действительно не знаю, так что.       В животе Луи снова что-то сжимается, когда он спрашивает:        — Почему? Найл делает глубокий вдох, упирается локтями в колени и опускает голову на руки. — Два года, Лу, два года. Просто, уже слишком поздно, — Найл поднимает взгляд, в его глазах выступают слезы, — я имею в виду, очевидно, что никогда не бывает слишком поздно. Просто… улик больше нет. Ну, да, есть что-то вроде травмы, но это не является надлежащим доказательством.       Он качает головой, почти сердито добавляя. — Потому что это может быть из-за множества вещей, понимаете? И сообщение об этом может, типа, вывести этого парня из себя. Типа, люди сумасшедшие, Лу. Я думаю, именно поэтому Гарри ничего не предпринял по этому поводу, чтобы его семья или что-то в этом роде тоже не пострадали, потому что… потому что в половине случаев таких людей не сажают в тюрьму, особенно если ты не выдвигаешь обвинений, а сейчас просто слишком поздно выдвигать обвинения за бытовые насилие. Блять, — Найл вскидывает руку, — они могут даже не считать это домашним насилием, и затем, — Найл набирает в грудь воздуха, — затем часть изнасилования, которая… даже если бы он сообщил об этом сразу, это… это никогда… я имею в виду… — Найл качает головой, — они нихрена не помогут, понимаешь?       Найл делает глубокий вдох, хмурясь. — Система — дерьмо. Люди постоянно совершают плохие поступки, и единственные последствия, с которыми они когда-либо сталкиваются, — это гребаные общественные работы.       Пара слезинок скатывается по щекам Луи, и он обнаруживает, что сжимает кулак, сердито шепча:       — Мир, блять, отстой.       Найл немного посмеивается над этим, сочувственно, снова поглаживая Луи по спине. — Однако психолог поможет, Лу. Но, например, если ты не можешь заставить его поговорить с другими, по крайней мере, попытайся заставить его поговорить с тобой. Он… ему нужно кому-то рассказать, нужно выплеснуть это наружу.       Луи кивает в ответ, крепко зажмурив глаза в надежде, что вся эта боль, эта неучтенная масса, которая сидит в его груди, просто исчезнет. Томлинсон слабо бормочет:        — Как ты думаешь, что еще я мог бы сделать?       Найл встает с дивана, направляясь к холодильнику. Луи наблюдает, как он достает пару банок пива. Сейчас только двенадцать дня, но он определенно думает, что утопить горе в алкоголе прямо сейчас лучше, чем явиться на урок с красными глазами. — Я не знаю, приятель, хорошие воспоминания? Просто сделай его счастливым, понимаешь? Люблю его.       Томлинсон берет банку, которую протягивает ему Найл после того, как он откупоривает крышку, и делает большой глоток, пытаясь подавить все, что он чувствует прямо сейчас.        — Почему ты не сказал мне раньше, Лу? — он слышит, как Найл спрашивает, чувствуя, как опускается тяжесть на диване, когда он снова садится рядом с ним.       — Никого не хотел напрягать, — Томлинсон делает еще один глоток своего пива…       …и довольно скоро он превращается в ром с колой.       Пивные бутылки разбросаны по всей квартире Найла, по крайней мере, их больше, чем когда Луи пришел туда. Рядом с ними стоят несколько бутылок чего-то покрепче, и Томлинсон просто продолжает позволять вещам выходить изо рта, позволяя словам стекать по его языку.        — Знаешь, у него квартира розовая.       Глаза Найла расширяются. — Серьезно?        — Да, розовая и девчачья. Это помогает ему чувствовать себя красивым, — невнятно произносит Луи.        — Приятель, я натурал, но твой парень очень симпатичный.        — Я точно это знаю! — Луи икает, это маленькое, счастливое чувство клокочет в его груди. — Он великолепен!       Найл снова делает глоток, но встречает пустую бутылку у губ. Он пожимает плечами, берет бутылку с более крепким напитком и отпивает прямо из нее. Чертов ирландец, думает Луи.       Слева от него что-то вибрирует, и Луи стонет. — Что это за раздражающий шум?        — Твой телефон, тупица. Я уже почти заснул, гадаю, когда ты заметишь.       Томлинсон драматично вздыхает, поднимая его. Он видит размытые цифры 03:54 на своем телефоне, а затем ему удается разобрать «пропущенные вызовы» и «кудряшка<3».       Его мозг теплый и расплывчатый, тело рыхлое и вялое. Он чувствует себя хорошо, но в тоже время совсем не так. Мысли о его Гарри проносятся в его голове, и чувство «совсем не так» становится еще хуже, потому что он просто хочет поцеловать его, скучает по его губам. Он скучает по затуманенным глазам Гарри. Его персиковое лицо. Он так сильно скучает по нему, боже, Гарри.       Он обнаруживает, что стоит на трясущихся коленях, а Найл смотрит на него со своим «какого хрена? — лицом.        — Я должен идти, Ни, потому что… потому что Гарри. У нас с Гарри сегодня вечером должно было быть свидание.       Лицо Найла как-то странно морщится, и он поджимает губы, посылая ему воздушный поцелуй на прощание. — Выпей и сьешь его, Томмо.       *       Спотыкаясь, спотыкаясь, спотыкаясь, и «Боже, Луи, где ты был?»       — У Найла.       Гарри нежно хватает парня за талию, пальцы легко скользят под футболку, удерживая кожу на бедрах, и ведет Томлинсона к дивану. На нем небольшое пятно светлого цвета от их китайской ночи, которая закончилась страстными поцелуями. Они спрятали это с помощью большего количества розовых кружевных подушек, хотя прямо сейчас подушки совсем не прикрывают это. Луи замечает это, потому что в данный момент он чувствует себя примерно таким же, как это пятно, агрессивным и уродливым. Гарри улыбается, несмотря на то, что он пятно, ужасное, отвратительное пятно, и помогает ему лечь на диван. Он слегка смеется, наблюдая, как голова Луи склоняется набок. — Тебе было весело?       Луи горячо кивает, после чего произносит. — Прости, что забыл про свидание.       Гарри мягко улыбается, опускаясь на колени на полу. Он убирает челку Луи с глаз, рука на мгновение задерживается на его щеке, после чего убирает волосы еще дальше с лица. Его волосы становятся довольно длинными, и ему еще не удалось подстричься. — Лу, детка, ты пьяна.        «Я пьян», — думает он. Я также теплый и пушистый, и мне очень сильно хочется тебя поцеловать, — продолжает он невнятно. Ты через многое прошел, я люблю тебя, и почему я не могу поцеловать тебя, почему я не могу прикоснуться к тебе?       Луи смотрит на Гарри, и Гарри смотрит в ответ, как будто Луи — его любимая вещь во всем мире, как будто в его затуманенных алкоголем глазах отражается какой-то свет, который заставляет его влюбляться еще больше. Что Луи считает чертовски странным, потому что он пьян в стельку и даже не может пригласить Гарри на свидание. Не может даже… назначить свидание.       Он крепко зажмуривает глаза, только чтобы открыть их и внезапно почувствовать желание поцеловать Гарри. Например, по-настоящему поцеловать его, с языком и все такое.        — Что он с тобой сделал» — выпаливает он, отбрасывая то, что было на переднем плане его сознания.       Гарри моргает, а Луи такой чертовски грустный и пьяный, и он просто хочет, чтобы Гарри был счастлив.       Однако это не так, потому что он вздыхает, повторяя с презрением:       — Лу, ты пьян.       Голова Луи откидывается на спинку дивана. Он чувствует, как рука Гарри ложится ему на колено, его большой палец трется о дыру в джинсах и прижимается там к коже. Луи чувствует тепло.        — Я знаю, — угрюмо отвечает Томлинсон. — И я действительно хочу поцеловать тебя.       В маленькой квартирке не горит свет, чего он раньше не замечал. Уже почти лето, но небо затянуто серыми облаками, из-за чего оно кажется довольно темным по сравнению с большинством ночей, которые у них были на этой неделе. Гарри встает, осторожно просовывает колени между ног Луи, которые раздвинуты на диване, и ложится. Им тесно, и не особо удобно, но его голова прижата к груди Луи, он слушает, как бьется его сердце — и это так странно, что он слушает, как процесс жизни Луи бьется всего в нескольких дюймах от него. Это так близко. Ему это нравится, ему нравится осязаемость его любви.       Он ласково улыбается, слушая еще несколько мгновений, после чего снова подносит руку к щеке Луи. — Ты можешь поцеловать меня, — тихо уверяет он.       — Правда? — бормочет Томлинсон. — Да, то есть, серьезно?        — Конечно, — тихо хихикает Гарри.       Губы Луи потрескались, и Гарри чувствует на них вкус алкоголя. Однако он все равно облизывает рот, посасывая язык, хотя знает, что не должен. Его ногти цветом медовой крошкой впиваются в бока Луи, и ему это нравится, нравится еще больше, когда Луи стонет ему в рот, обнимая его за плечи, чтобы лениво притянуть его ближе.       Вкус алкоголя должен беспокоить его, высасывая его из горла Луи таким, какой он есть, но он просто заставляет его хотеть большего.       Томлинсон, как правило, оказывает на него такое воздействие.       vi.       Луи просыпается от ощущения, что его желудок булькает от кислоты, а копна кудрей прижимается к его щеке. Голова стучит везде — в локтях, ладонях, коленях. Он делает медленный глубокий вдох, закрывая глаза и осторожно подталкивая Гарри к краю дивана, чтобы тот мог встать. Он сильно моргает, комната кружится, когда он хватает одеяло рядом с диваном, чтобы накрыть им Гарри.       Он не был так пьян, кажется, целую вечность, но в то же время он все еще чувствует некоторый иммунитет к этому, как будто его тело все еще не забыло, кем он был раньше и что он делал раньше. Он опускается на колени перед унитазом, засовывая два пальца в горло, делая все, что угодно, лишь бы избавиться от мерзкого ощущения похмелья. Он забыл, насколько все это было ужасно: вкус, ощущения, пробуждение.       Он думает, что ведет себя тихо, но он давиться пальцами, то видит Гарри, прислонившегося к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его волосы в сонном беспорядке, на лице сияет сочувствующая улыбка.       Все, что произошло вчера, ударяет его в живот, и вдруг ему больше не нужно заставлять себя блевать, это просто, черт возьми, происходит. Он чувствует себя больным, чертовски больным.       И все это причиняет боль — так, так сильно.       Он думает о своих сестрах и о том, что, если бы с ними когда-либо случилось это, он был бы безжалостен в оказании им наилучшей возможной помощи. Он любит их и никогда не позволит им позволить своей жизни гнить внутри.       Он пытается представить, как это, должно быть, больно для Гарри, но единственное, что он может себе представить, — это отражение. Смотрю в зеркало и вижу самого себя. Но затем его отражение перерезает себе горло, и кровь капает в раковину. Разница в том, что только он заперт в гробу и положен под надгробный камень. Его отражение по-прежнему оплачивает счета, и чистит зубы, ходит на занятия, и говорит своей маме, что любит ее. Это Гарри, отражение. Гарри нуждается в помощи, и Луи клянется, что сделает все, что в его силах, чтобы заставить его осознать это. У него похмелье, и он никогда не сдается. Это Луи.       Гарри заходит в ванную, нежно отводя рукой челку Луи назад. Томлинсон опирается на его руку, закрывая глаза, когда слезы стекают по его щекам. Ему не нравится это чувство, это неизбежное чувство безнадежности, пульсирующее в нем быстрее, чем его собственная кровь.       Гарри наклоняется и целует его в макушку со словами: «Я принесу тебе воды и ибупрофена, хорошо, любимый?» запутавшись в его волосах.       Луи слабо кивает в ответ, и Гарри грустно улыбается, добавляя: «И я приготовлю тебе вкусный, жирный завтрак, чтобы помочь тебе, хорошо?»        — Хорошо, — хрипит он в ответ.        — Тебе нужно, чтобы я сделал для тебя что-нибудь еще, малыш? — сладко спрашивает он, проводя пальцами по растрепанным волосам Луи.       Томлинсон кивает в унитаз, протягивая руку, чтобы спустить воду. — Что? — Гарри улыбается сверху вниз, потирая большим пальцем висок. Легкая пульсация от прикосновения большого пальца Гарри к его пульсирующей голове удивительно успокаивает его, и он прижимается ближе к прикосновению.       Луи думает, что он, возможно, снова пьян, когда говорит это.        — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что он сделал с тобой.       Большой палец на его голове перестает тереться. Просто — останавливается.        — Луи, не надо.       Он знает, что это предупреждение, но… но Луи действительно может услышать слабое отчаяние «нет» в ответе Гарри, звуки его рыданий и соприкосновения кожи с кожей, и он… он сжимает кулаки, пока они не побелеют и не немеют, игнорируя все это, пытаясь. Но, черт возьми, он, блять, не профессионал, он не знает, что делает. Все, что он знает, это то, что человеку, которого он любит, больно, и что, когда он был маленьким и видел, как его родители ссорятся через щель в его двери, было так приятно рассказать маленькой девочке, которая жила напротив него, обо всем, что произошло.       — Гар…        — Нет, Луи, — отвечает от теперь громче, слова отскакивают от плитки ванной и звенят в его голове. Луи всхлипывает, вспоминая кое-что из вчерашнего.        — Я вчера забыла купить клубничное молоко, прости, прости.       (И он никогда не чувствовал себя таким оступившимся неудачником.)       vii.       Это еще одна ночь. У Луи утром последний экзамен в этом году, а Гарри сегодня сдал свой последний. Гирлянды включены, отбрасывая желтое сияние по всей квартире из-за того, что они разбросаны по светло-розовым стенам. На одной стороне журнального столика стоит чашка теплого чая и печенье, на другой разбросаны заметки и ручки. Однако Луи, черт возьми, не может заниматься, несмотря на спокойный уют комнаты. Потому что свеча с запахом сахарной ваты, зажженная перед ним, дразняще мерцает, в воздухе витают сладкие запахи, а Гарри своим ангельским голоском поет на кухне под тихую музыку, которая разносится по квартире. У Луи нет причин отвлекаться, и все же он здесь. Учебник открыт, а глаза горят.       И он просто хочет знать почему. Почему он должен посещать все эти бессмысленные, долбаные лекции, когда все, что он действительно хочет делать, это учить маленьких детей алфавиту, цветам и цифрам? Как, черт возьми, уроки естествознания, уроки истории и гребаный математический анализ помогают ему в этом, честное слово.       Он разочарованно вздыхает, закрывает книгу и прижимает ладони к глазам. Он знает, почему он действительно не может учиться прямо сейчас.       Дело в том, что Гарри выглядит лучше всего, когда занимается любимым делом. Желтый свет падает на его кожу, казалось бы, излучая сияние солнца от огней к Гарри и прямо к Луи. Его глаза сосредоточены, в них прыгают золотые веснушки, и Луи забывает, что с ним когда-либо случалось что-то плохое, потому что он настолько поглощен тем, что делает; полностью сосредоточен в своем увлечении кулинарией — это действительно прекрасно, наблюдать, как кто-то делает то, чем он так явно увлечен.       Прямо сейчас он смешивает ингредиенты для печенья, которое он пытается приготовить. Луи думает, что Гарри сказал, что это называется «шоколадная боль», и это французское печенье, о котором однажды рассказывал его профессор, и что оно было «таким божественным». Так что, конечно, Гарри должен попытаться его приготовить        — Гарри? — тихо зовет он, вдыхая шоколадный аромат, смешивающийся со сладким запахом конфет, который наполняет комнату.       Мальчик поднимает глаза в ответ, его густые ресницы отбрасывают мельчайшие тени на мягкие скулы. Луи забывает как дышать.        — Ты ведь не злишься, что я остался с Найлом на днях, не так ли?       — Конечно, нет, с чего бы мне злиться? — его губы изгибаются в улыбке, и его глаза вскоре следуют за ней.       Луи только пожимает плечами, встает и идет на кухню. Он засовывает палец в миску со сладкой шоколадной смесью, вертит его, чтобы собралось достаточное количество нектарной жидкости на пальце, после чего засовывает его в рот и с тихим стоном облизывает.       Гарри игриво смотрит в ответ, качая головой и продолжая раскатывать тесто. — Это хорошо, что ты проводишь время с кем-то другим, мы не всегда должны быть вместе, придурок.       Томлинсон усмехается в ответ, зачерпывая еще немного смеси на палец и пачкает кончик носа Гарри. Тот в ответ показывает Луи язык, и Томлинсон даже успевает немного прикоснуться к нему. Затем они смеются, а затем целуются, а затем они забывают о выпечке и билетах, когда притягивают друг друга ближе. («Гарри, оставь это на своем пальчике, я хочу его облизать, уууууууууууу». «Я не могу поверить, что встречаюсь с таким извращенным парнем». «Да, и я не могу поверить, что ты не потакаешь мне». «Ты ешь мои ингредиенты». «Ну, я знаю, что было бы вкуснее». «Тебе нужно учиться». «Просто нанеси это на мой язык». «Я делаю это только ради твоего будущего». «И потому что ты любишь меня». «Ради твоего будущего». «Любви». «Будущего».)       viii.       После некоторых «того» и «сего» и небольшого открытия Луи получает бонусное возмещение от университета. Что-то насчет смешения его занятий и дополнительной стипендии. Луи не жалуется, нет, даже на долгие телефонные звонки, с которыми ему пришлось столкнуться.       Вообще-то, Луи сейчас в магазине, Найл пошел за компанию, разглядывая косметику, как будто это посторонние предметы.        — Приятель, ты совершенно без ума от него, не так ли? — произносит Хоран, проводя пальцами по флакону с тушью.        — Что ты имеешь в виду? И старайся не отставать, ты ведешь себя так, как будто никогда раньше не видел этого дерьма, — Луи поворачивается к другому проходу, выдыхая: «придурок».        — Ты бы никогда не сделала этого ни для кого другого, я видел, каким ты был с Джошем. Он реально особенный, не так ли?       Луи выдыхает, как только добирается до лака для ногтей, пробегая глазами по всем вариантам. Его сердце немного сжимается, и он оглядывается на Найла с комом в горле. — Да, это, — он делает паузу, — он особенный для меня.       Он выбирает мягкие цвета, слегка бледные во всех смыслах, потому что они ему больше всего нравятся на Гарри. Ему нравится, как они, кажется, сливаются с его кожей, такие мягкие, как и он сам. Найл пытается присоединиться к ним, добавляя зеленый, оранжевый и белый, и Луи ругает его, хлопая по руке.       (Клянусь, я выбрал их не потому, что это цвета Ирландии. Я клянусь, приятель.)        — Что насчет этого, Лу? — Луи смотрит туда, куда забрел Найл. Он держит в руках черный компактный квадратный футляр, и его глаза прищуриваются.       — Что это?        — Я думаю, это что-то вроде этих румян? — Найл смотрит на фотографию на футляре, смущенно надув губы. — Типа, на ней изображены щеки какой-то дамы, могу добавить, что щеки выглядят странно, но они розовые. Гарри любит розовый, верно?       Луи закатывает глаза, но он не может сдержать улыбку, которая расплывается по его лицу. Найл нужен ему прямо сейчас, и приятно знать, что Найл рядом и всегда будет Найлом.       — Бросай — он протягивает корзину и жестом показывает Найлу, чтобы тот положил румяна внутрь       (Когда они выкладывают товары на ленту, Луи притворяется, что не видит, как Найл добавляет коробку шоколадных конфет Maltesers. Во всяком случае, он их заслужил.)       (ix.       — Луи.        — Лу, малыш?»       Луи чувствует, как рука гладит его по щеке, горячее дыхание обдувает его лицо, и он медленно просыпается. Его глаза распахиваются только для того, чтобы увидеть, как блестящие глаза Гарри смотрят ему в глаза, а его лицо очерчено окружающей их тьмой.        — Что-то не так? — хрипло спрашивает Томлинсон.        — Нет, ну… я так не думаю. Я просто, — Гарри улыбается, — я не хотел ждать до утра, чтобы спросить.       Луи наклоняет голову, волосы падают ему на глаза, когда он, прищурившись, смотрит на Гарри. Зевок срывается с его губ:       — Спросить что?       Стайлс делает вдох, слегка улыбаясь и немного нервничая:        — Ты хочешь переехать ко мне? Типа, официально?       Спокойное чувство интенсивности пронизывает Луи в больших количествах. Он думает, что должен быть немного менее согласен с «официальным» переездом к Гарри, но он в порядке больше, чем когда-либо.       В этом их особенность: доверие, которое они испытывают друг к другу, глубже, чем количество времени, которое они знают друг друга.       Потому что дело в том, что у Луи уже есть ключ от квартиры, и все его вещи здесь, кроме кровати, комода и еще кое-каких случайных вещей. Его семейные фотографии висят на стенах прямо рядом с фотографиями Гарри, а его кеды разбросаны по гостиной, в то время как кроссовки Гарри всегда аккуратно расставлены у двери. Но тот факт, что Гарри все еще приглашает его, все еще делает ему предложение, заставляет сердце Луи трепетать. И тот факт, что Томлинсон ни капельки не боится этого, и это, это просто говорит о многом.        — Я знаю, что она маленькая и типа розовая, но мы можем сделать ремонт, если ты этого хочешь, и…       Он прерывается губами Луи, прижимающимися к его губам, и улыбается в поцелуе.       — Если честно, — бормочет Томлинсон в щеку Гарри, оставляя там небольшой поцелуй, — я думал, что уже живу здесь.       Гарри нелепо смеется, и его улыбка такая широкая, что проникает Луи в самое сердце.)       x.       Сегодня четверг, и жаркий летний воздух витает вокруг и проникает в их кожу, стекая обратно капельками пота. Луи пошел и купил кондиционер для квартиры, подключил его к одному из маленьких окон на кухонной стороне квартиры с минимальной суетой («Как думаешь, ты мог бы выйти на улицу и поднять заднюю часть, чтобы было легче?» «Луи, я думаю, что жара начинает действовать на тебя. Мы находимся на втором этаже. Ты знаешь, сколько пальцев я показываю, дорогой?» «Не дерзи мне, Гарольд». «А если серьезно, тебе нужна моя помощь или нет?» «Нет, уходи». «Хорошо, не забудь сначала вынуть эту штуку из коробки». «Ох, заткнись»), и теперь все, что они могут делать, это сидеть внутри. Мир снаружи тает, и Гарри и Луи могут заставить друг друга плавиться сами по себе без помощи солнца, большое спасибо.       — У меня для тебя кое-что есть, — Гарри с любопытством смотрит на Луи. — Ну, больше, чем что-то».       Томлинсон только в штанах, а Гарри в тонкой хлопчатобумажной футболке, которая едва прикрывает его попу. Его задница, обтянутая простыми шелковистыми трусиками, чудесного жемчужно-розового цвета на фоне его кожи. Если бы не было так чертовски жарко, Луи, возможно, был бы чуть более чем наполовину тверд от этого зрелища.       Гарри смеется:       — Конечно, кто бы сомневался.       Луи закатывает глаза, нежно улыбаясь, когда тянется за своим рюкзаком, стоящим сбоку от дивана. Он достает пакет, он пластиковый и издает шуршащий звук, и Луи садится, скрестив ноги, на противоположный конец дивана, кладя пакет между ними. Они бы сели поближе, но слишком чертовски жарко.       Томлинсон пододвигает пакет еще немного, почти застенчиво, хотя он часто покупает Гарри вещи. Это просто делает его таким счастливым, давая Гарри то, чего он заслуживает, демонстрируя ему свою признательность разными способами.       Он наблюдает, как Гарри открывает пакет, сдерживая усмешку, когда глаза парня мерцают, а на щеках появляются две ямочки. — Луи, — шепчет он с благоговением.       — Я получил тот бонус на возврат денег, о котором я тебе говорил. Не волнуйся, я кое-что отложил, но да ладно, ты меня знаешь, — пожимает он плечами, — я должен был тебе кое-что купить.       Гарри кивает в ответ, возвращая взгляд к пакету. — Я никогда раньше не пользовался этим цветом, — беспечно говорит он, вытаскивая зеленовато-желтый цвет и рассматривая бутылочку.       Глаза Луи загораются, когда он произносит. — Ох, ох! — начинает он, слегка хлопая и подпрыгивая на своем месте. — Я купил это специально для тебя, потому что этот цвет называется «Я зависим», и я зависим от тебя!       Гарри краснеет, откидывает голову назад и смеется над тем, как нелепо звучит голос Луи. — Ты что, пытаешься подкатить ко мне, Томлинсон?       Луи широко ухмыляется. — Я не знаю Стайлс, это сработало? — он перегибается через диван и обнаруживает, что Гарри делает то же самое. Они оба всего в нескольких дюймах от лица друг друга, глядя друг на друга с едва заметной ухмылкой на губах, пока Гарри не наклоняется и быстро не целует Луи в губы, а затем громко смеется над потрясенным лицом парня.       — Ха-ха, — саркастически начинает Томлинсон, но улыбка на его губах все портит. — Неси средство для снятия лака. Я накрашу тебе ногти.       Гарри счастливо улыбается, вручает Луи средство и растопыривает пальцами. Томлинсон ‘цокает’ и схатив Гарри за руку, притягивает мальчика ближе и усаживает к себе на коленях.        — Мы ведь не можем испортить диван, не так ли? — спрашивает Луи, приподнимая бровь.       Гарри краснеет в ответ, слегка сжимая голое бедро Луи в ответ. Он незаметно проводит большим пальцем под штанам Луи, чувствуя, какая мягкая верхняя часть его бедра, думая о том, какая приятная на вкус его кожа в том месте, на которое надавливает его большой палец. Он игнорирует то, как Томлинсон вздрагивает, откручивая колпачок с лака для ногтей, его дыхание сбивается. — Кто-то я смотрю сегодня дерзкий? — Луи ухмыляется, отводя большой палец Гарри назад.       Томлинсон тщательно закрашивает ноготь большого пальца своего Гарри, улыбаясь, когда слышит тихий звук расслабления, срывающийся с губ парня.        — Моя мама звонила на днях, — тихо бормочет он.       — Да?        — Да, она спросила, когда я наконец познакомлю вас.       Гарри краснеет:        — Я не знаю, когда ты собираешься это сделать.       Луи успокаивающе проводит большим пальцем по руке Гарри, тщательно закрашивая следующий ноготь. Он размазывает лак между ногтем Гарри и кожей и тщательно вытирает ее своим собственным ногтем. — Она сказала, что придет на художественную выставку Зейна, клянусь, иногда кажется, что она любит его больше, чем меня.       Гарри смеется, широко открыв рот:       — Из того, что ты мне рассказал, я думаю, что Лотти — единственная, кто любит его больше всего.        — Я все еще не сказала ей, что Малик встречается с Лиамом.       Глаза Гарри расширяются:       — Она будет убита горем.       Луи закатывает глаза:       — Значит она получает за то, что ей нравится парень, которого она никогда не сможет заполучить.        — О, да ладно, только не говори мне, что тебе никогда не нравился кто-то старше тебя, когда ты был в ее возрасте.       — Дрочка на задницу Дэвида Бекхэма считается?       Гарри фыркает в ответ:        — Я и не знал, что твои стандарты настолько высоки.       Луи осторожно дует на ногти Гарри, глядя вверх из-под ресниц. — О, пожалуйста, ты и твоя маленькая попка в тысячу раз лучше. Not tossing material, though. (я не поняла как это перевести)       — Да, ты права, хотя я привыкла заводиться при мысли о твоих глазах.       Гарри краснеет:       — Чушь собачья.        — Да, я знаю, — смеется Луи, хватая Гарри за другую руку. — Я, наверное, мог бы, если бы ты хотел, чтобы я попробовал.        — Зачем мне хотеть, чтобы ты дрочил, когда я мог бы быть тем, кто тебя заводит?        — Я не знаю, может быть, ты слишком занят встречей с моей мамой, чтобы понять, что ты мне нужен, и мне приходится прибегать к своей руке вместо твоей, — Луи наносит лак на другой ноготь, после чего добавляет. — И к твоему сведению, твоя задница очень подходит для дрочки.       Гарри в ответ закатывает глаза:       — Ты действительно смешон, Луи Томлинсон.        — И все же ты любишь меня, Гарри Стайлс.       Гарри улыбается, когда опускает взгляд и видит, что Луи закрашивает безымянный палец. — Да, это так.       Луи прикусывает губу, жеманно спрашивая:        — Итак, Гарри Стайлс, я слышал, как ты на днях разговаривал со своей матерью — твоей матерью, которая до сих пор даже не знает о моем существовании — как у нее дела?       Гарри хмурится:        — Лу, ты знаешь…        — Я знаю, я знаю. Я просто дразню, — Томлинсон нежно закатывает глаза, — хотя, если серьезно, как она? Смогу ли я когда-нибудь встретиться с ней? — Луи ухмыляется, качая головой, чтобы попытаться откинуть растрепанную челку с глаз. Гарри помогает, достаточно осторожно, чтобы не испортить уже накрашенные ногти.        — Лу, я… — Гарри делает паузу, качает головой и тихо говорит. — Я даже не видел ее с тех пор, как… ты знаешь.       Такое ощущение, что тысяча крошечных иголок покалывают кожу Луи, достаточно сильно, чтобы это беспокоило. Он перестает красить ногти Гарри. — Ты не видел свою маму с тех пор?       Стайлс качает головой, прерывисто вздыхая. Слезы наполняют его глаза.        — Эй, эй, перестань, — Луи протягивает свободную руку, вытирая слезу. — Почему ты не видел ее, любимый?        — Ну, я не могу пригласить ее в гости, посмотри на это гребаное место, — слова такие горькие, то, как оно стекает с его губ. Луи старается не принимать это на свой счет, но теперь все, что касается Гарри, немного личное.        — Эй, я тоже здесь живу. Не смей оскорблять наш дом, Гарри. Наш дом.       Гарри всхлипывает, и Луи быстро надевает колпачок на лак для ногтей. — Это просто странно, Лу, хорошо? Я знаю, что это так. Ты сам сказал это, когда мы впервые встретились.       Томлинсон действительно чувствует это, колющее ощущение пальцев, впивающихся в его живот и сжимающих его сердце, впивающихся в него грязными ногтями, пока оно не начинает кричать «Прости», но от извинений не становится легче. Это просто… о, Гарри все еще думает об этом.        — Гарри, — безмолвно начинает он, — если бы я… если бы я действительно думал, что все это странно, меня бы не было здесь. Я люблю тебя, и мне нравится эта часть тебя. Просто — прекрати.       Гарри усмехается:       — Да, ну, мама не хочет идти в дом своего сына и видеть, — Гарри вскидывает руку в воздух, указывая на комнату затуманенными глазами. — Это.        — Она твоя мама, — недоверчиво говорит Луи, — она будет любить тебя, несмотря ни на что, Гарри.        — Ты можешь любить кого-то и все равно быть разочарован им.       Луи… он… он так расстроен.        — Ладно, Гарри, — произносит он расстроенно, — почему бы тебе тогда просто не навестить ее.       И как только эти слова покидают его рот, он пытается втянуть их обратно с тяжелым вздохом и широко раскрытыми глазами.       Гарри неподвижен, рот открыт, а глаза полны слез. Он медленно начинает качать головой, лицо морщится, когда он начинает рыдать, роняя голову на руки и впиваясь ногтями в кожу головы.       — Гарри, я… — Луи останавливается, проводя пальцем вниз по руке Гарри. — Прости. Я знаю почему.       Луи ненавидит себя. Он так сильно ненавидит себя за то, что сказал это, за то, что был таким бесчувственным, он просто… иногда это так тяжело. Потому что иногда его голова полна таких вещей, которых его сердце просто не понимает. Он не может поверить, что Гарри не видел свою маму, и он не может поверить, что Гарри все еще думает о том, что он ему сказал ранее, и он просто, блять, не может поверить, что кто-то мог быть настолько бессердечным, чтобы причинить ему боль. Он просто, блять, этого не понимает.       Он делает еще один вдох и хватает Гарри за запястье, пытаясь отдернуть его руку. — Ты испортишь свои ногти, любовь моя, — это лучшее предложение, которое ему удается сформулировать.       Гарри икает. — Мне все равно.       Луи даже не понимает, что делать. Как успокоить. Он сидит, наблюдая, как Гарри плачет, и к нему так страшно прикоснуться. На коже Гарри появились трещины, и он не знает, как их заполнить. Он тоже старается, но всегда кажется, что в итоге они становятся больше.       (Он так яростно любит Гарри, любит его, как дом, прижигающий изнутри. Иногда он обгорает, а Гарри.)       Он осторожно отвинчивает колпачок от лака для ногтей, глядя вниз на свои ногти, пытаясь сдержать слезы. Внезапно он становится тем, кто чувствует себя грязным. Грязный в том факте, что он действительно осмелился спросить о чем-то столь жестоком. Гарри этого не заслуживает, думает Луи. Им позволено злиться друг на друга и говорить всякие вещи, но Луи знает, что у него не было абсолютно никакой веской причины спрашивать с ядом. ёИтак, он не знает, зачем он это делает, но он начинает красить свои собственные ногти. Это такой прекрасный оттенок, и он думает о том, как он будет сочетаться с Гарри. Хотя это так странно, потому что это действительно так отвлекает от всего, и на мгновение ему кажется, что он понимает, почему Гарри это делает.       (Но потом он понимает       он никогда этого не поймет)       К тому времени, как он заканчивает, Гарри наблюдает; тихие слезы скапливаются во впадинах его глаз, пока он сидит. Тихо, звук кондиционера — единственный шум, но это фоновый шум, ничто по сравнению с каждым тяжелым вздохом, который Луи слышит от Гарри, с каждой болью, которая сотрясает их квартиру, когда падает капля слез, и все это так ужасно, так несправедливо.       Когда он заканчивает, он не поднимает глаз. Он чувствует себя так плохо — виноватым — за то, что сказал это, но нет способа взять свои слова обратно. Это так ужасно, как набор букв и пробелов может так сильно повлиять на кого-то, заставить буквы перестать формироваться, а промежутки между каждой из них увеличиться.       Он вздыхает, глядя вниз на свои ногти. Единственный раз, когда Луи позволяет Гарри накрасить их — это когда он думает, что это то, что ему нужно, чтобы подбодрить его, но он никогда не делал этого для себя. Однако он просто чувствует себя так ужасно, и теперь он подвергает сомнению себя и свою жизнь — и, черт возьми: — он просто чувствует себя чертовски ужасно. Он даже представить себе не может, что чувствует Гарри. Он даже не может представить, каково это — быть убитым изнутри, каково это — когда его личную свободу отрывают от его собственной кожи.       Томлинсон шмыгает носом, наблюдая, как руки Гарри скользят под его ладонями, а пальцы обхватывают его запястье. Он делает глубокий вдох и находит в себе мужество поднять глаза. Глаза Гарри покраснели, а его улыбка стала слабой:       — Все… все в порядке, — тихо бормочет он, почти как вопрос.       Это не так. Луи знает, что это не так.       (Он все равно кивает.)       Гарри улыбается и отпускает Луи, чтобы вытереть ему глаза. Он глубоко вздыхает, после чего берет пакет и снова в ней покопаться. Он достает черную пудреницу и неловко улыбается. — Что это?       — О, эм, это типа румяна? — Томлинсон криво улыбается. — По крайней мере, я так думаю? Найл выбрал их.        — Найл? — спрашивает Гарри, широко раскрыв глаза.       — Да, — отвечает Луи, застенчиво улыбаясь. Теперь все кажется по-другому. Только что они были на одном пути, а теперь Луи чувствует, что тропинка исчезла и они идут не в том направлении. Это не нормально.       Луи, однако, прикусывает щеку, бормоча:        — Можно?       Гарри кивает, водянисто улыбаясь.       Луи тоже улыбается, так много мыслей проносится в его голове, когда он проводит рукой по щекам Гарри. Они немного влажные и липкие от слез и жары. Он мягко вытирает их и смотрит в глаза Гарри, Чувство опустошения охватывает его, когда он видит, как Гарри улыбается, на щеках появляются ямочки там, где находятся большие пальцы Луи. Это печально, потому что Луи может почувствовать фальшь в этом, но только для того, чтобы быстро успокоиться.       — Я действительно не знаю, как этим пользоваться, — говорит он, замолкая и открывая футляр. Он достает кисть и изучает ее, проводя пальцем по щетине, после чего касается ею розовой пудры.       Гарри целомудренно улыбается, закрывая глаза и наклоняясь вперед.       Луи улыбается, нежно проводя кисточкой по щеке Гарри, аккуратно и медленно, наблюдая, как светло-розовый цвет распространяется по его скулам и так нежно определяет цвет его глаз. Гарри медленно открывает их, Луи несколько раз проводит кистью по щекам и накладывает легкий слой на верхнюю челюсть.        — Мне действительно жаль — бормочет он, избегая зрительного контакта с Гарри и замедляя движения кистью.        — Ладно.       Как всегда это всегда хорошо.       xi.       Лиам на занятиях, Гарри на работе, а Луи вернулся в квартиру, в которой он официально больше не живет, ожидая, когда Зейн сообщит ему новости. Однако он копается в шкафах в поисках чего-нибудь действительно вкусного, потому что голоден. Нет ни йогуртов, ни фруктов, ни овощей — уж точно не клубничное молоко, — и он ловит себя на том, что хмурится. Он достает пакет чипсов и думает, что этого хватит до тех пор, пока он не доберется до их с Гарри квартиры.       (Гарри, его личному дому.)       Малик заходит в одном полотенце, обернутом вокруг талии, и Луи замечает новую татуировку, на самом деле, несколько. Томлинсон приподнимает бровь и садится на столешницу, открывает пакет и берет горсть чипсов. Они кажутся несвежими, к тому же чересчур солеными.        — Давно не виделись.       Луи закатывает глаза. — Прошло пять дней.       Губы Зейна сжаты, когда он украдкой произносит:        — Слишком долго, тебя больше никогда не бывает дома.       Луи пожимает плечами: «Да, ну, я всегда дома». Вероятно, ему следует рассказать Зейну, хотя он не знает, почему нервничает из-за этого        — Тогда как поживает твой мальчик-игрушка?       Вот оно. Луи слегка задыхается, пристально смотрит на Зейна, и новое чувство гнева и собственничества охватывает его. — Никогда так не говори.       Малик быстро отрывает взгляд от того места, где он рылся в одном из ящиков, удивленный резким тоном Луи. — Эй, это просто шутка, Лу.        — Ну, я не думаю, что это очень смешно, Зейн. И я не хочу, чтобы ты так о нем говорил.        — Ладно, Луи, что происходит? Я знаю, ты любишь его и все такое, но ты так чертовски защищаешь его, это жалко. Ты обращаешься с ним, как с несмышленым ребенком.       Томлинсон спрыгивает со стойки. Черт возьми, это его лучший друг, которого он знает с начальной школы, с которым он вырос, но это начинает казаться не так. — Я просто очень забочусь о нем, хорошо?       Малик закатывает глаза. — Мы тебя практически не видим, Лу, ты как будто исчез. Все, о чем ты заботишься, — это Гарри это, Гарри то. Смотри, у тебя даже ногти накрашены, — брови Зейна хмурятся. — Это чертовски странно, приятель.        — О, дерьмо, не притворяйся, будто вы с Лиамом не всегда вместе, — рычит Луи, проводя большим пальцем по одному из своих ногтей. — И, блять, не притворяйся, что вам с Лиамом не нравится это гребаное дерьмо с переодеванием.       Зейн придерживает свое полотенце, свирепо глядя на Луи в ответ. — Нас это возбуждает, ясно? Но твои ногти, блять, накрашены, и я знаю, что это не из-за этого, — издевательски смеется Малик. — Нсли только ты не сидишь и не кончаешь в штаны, пока красишь ногти.        — Пошел ты, — отвечает Луи так тихо, что это причиняет боль.        — Я просто хочу знать, что случилось с моим лучшим другом, хорошо? Ты никогда не отдалялся от всех из-за гребаного парня. Почему, черт возьми, ты решил, что он важнее нас, — Зейн пытается подойти ближе к Луи, но Томлинсон отступает, свирепо глядя в ответ.        — Я никогда не говорил, что дело в нем.        — Тогда что, черт возьми, происходит? — умоляет Зейн. — Почему такое чувство, что мы теряем тебя? — и Луи пытается прикусить язык, когда Малик говорит это. Он не просил об этом.        — Ты не теряешь меня, Зейн. Просто сейчас в нашей жизни есть другие люди.        — Но Гарри другой, ясно? Он изменил тебя. Ты уделяешь ему все свое внимание и…        — Его избили и изнасиловали Зейн! — кричит Томлинсон, кусая щеку, когда ударяет кулаком в стену, в то время как кулак в животе полностью раздавливает его сердце, и это чертовски больно. — Изнасиловали блять, — шепчет он, как будто не может в это поверить, и он не может, он все еще не может поверить, что кто-то мог так поступить с Гарри. Его Гарри.        — Лу…       — Нет, блять, не извиняйся, — практически шипит Томлинсон, слезы наворачиваются на его глаза, когда он сжимает больной кулак.       — Я не знал, Луи, я… — Зейн чертовски сбит с толку, он не… он не… Гарри… что?        — Вот именно. Ты, блять, не знал, — с горечью произносит Луи, тряся кулаком, пытаясь заставить боль уйти. Это никогда не уходит. — Это даже не половина истории. Я даже не знаю, через что он прошел, потому что он, блять, он мне ничего не рассказывает, и… — Луи вытирает слезы, — ты знаешь, как это тяжело? Как тяжело слышать, как ты называешь его чертовым мальчиком-игрушкой, потому что это не так, это не так, — его голос срывается, и Зейн подходит ближе.       — Прости, Лу, — бормочет он. — Я просто… я не хочу тебя терять, ты мой лучший друг. И… и вот в чем дело, — Зейн останавливается, осторожно хватает Луи за плечо, потирая его большим пальцем. Томлинсон начинает рыдать сильнее, разрываясь от прикосновения.        — Я не… я переехал к Гарри — официально, — кричит Луи, отступая от Зейна и с отвращением качая головой. — Ты можешь забрать все, что здесь еще осталось.        — Лу, пожалуйста. Мне так жаль.       Тослинсон качает головой. Он любит Зейна больше всего на свете, они через многое прошли вместе, в детстве они всегда были против всего мира. Но прямо сейчас Луи имеет дело с вещами более масштабными, чем он может себе представить, и это так тяжело ложится на его плечи; руки в волдырях, а мысли кружатся, когда он пытается собрать одного человека вместе, оставаясь при этом невредимым. Ему не нравится думать, что последствия того, что случилось с Гарри, высасывают жизнь, но это так. Однако это тоже Гарри, и Гарри всегда целует всю жизнь и даже больше, возвращая ее обратно в него. И прямо сейчас ему нужен Гарри. Ему нужно уйти от Зейна и добраться до Гарри. Его Гарри.       Он идет к двери, игнорируя Зейна, игнорируя громкий треск, который он слышит, когда идет по коридору, и каждое ругательство, которое вылетает из его рта. Он плачет, он знает, что плачет. Он может чувствовать это не только физически, но и ментально. Он чувствует, как внутри его все разрывается на части, вода вытекает из каждой поры и каждой вены, опустошая больше, чем разбивающиеся бутылки с капающим алкоголем.       Как только он открывает дверь обратно в их квартиру, Гарри поднимает взгляд с дивана. Рядом с ним стакан клубничного молока, и он одет в одну из футболок Луи. Она короткое на его бесконечном торсе, обнажая края его мягкого животика и бедер, белоснежные трусики свободно облегают его.       Луи все еще чувствует, как слезы текут из его глаз, когда брови Гарри хмурятся, и он встает. — Малыш, ты в порядке?       Томлинсон качает головой. Кажется, что костяшки его пальцев пульсируют, как и все остальное в нем. Он устал всегда быть сильным и всегда быть рядом. Он просто так устал.       Так устал.       Он чувствует себя таким маленьким и уязвимым, когда Гарри подходит к нему.       — В чем дело? — тихо спрашивает Гарри, не касаясь Луи, но он находится достаточно близко, чтобы увидеть, насколько покраснели его глаза и как поникли его плечи.        — Нуждаюсь в тебе, — выдыхает Луи, и он это делает. Он так сильно нуждается в нем прямо сейчас, когда прикусывает губу. Он знает, что ему нужно. В последнее время он был так напряжен. Такое ощущение, что это убивает его.       Гарри понимающе поджимает губы. — Ох, малыш, — бормочет он. И, черт возьми, думает Луи, его губы — такие полные, розовые и красивые. — Я позабочусь о тебе.       Прежде чем Луи осознает это, Гарри целует его в шею, так нежно, едва касаясь кожи зубами, после чего нежно посасывает кожу, перехватывая дыхание Луи прямо из его горла. Его руки повсюду на нем; на лице Луи, на его плечах, на его спине, выгибающейся к груди Гарри, на его заднице, хватая ее сквозь спортивные штаны, притягивая Луи ближе, ближе, ближе и двигая их бедрами в унисон, ища размашистые движения трения.       Луи всхлипывает, и Гарри снова смотрит в ответ, покрывая поцелуями щеки, вытирая их, чтобы избавиться от высохших слез, прижимаясь носом к носу Луи.        — Я ненавижу видеть тебя таким, Луи, — шепчет он в губы Томлинсона, одной рукой сжимая его бедро, а другой проводя вверх и вниз по животу под футболкой Луи, заставляя живот сжиматься изнутри, мышцы трепещут под нежными прикосновение рук Гарри, покрытых лосьоном, и ухоженных ногтей. — Хочу, чтобы тебе стало лучше.       Глаза Луи закрываются. Он забывает все это, забывает все, что копилось в нем, все, что давит и сжимает его существо, и позволяет пальцам Гарри скользить по его спортивным штанам. Он позволяет ему нежно провести ладонью по своему твердеющему члену, его губы целуют его собственные так же нежно, как и его прикосновения.       — Я люблю тебя, — бормочет Луи, пытаясь прижаться губами ближе, пытаясь соединить их навсегда, обвивая руками шею Гарри. — Так чертовски сильно.       Гарри улыбается одними губами, мягко прикусывая и вызывая удивленный возглас Луи, когда проводит языком по губе и успокаивает пульсацию. — Иди сядь, ладно? — наконец бормочет он.       Это все, что нужно для убеждения Луи, когда он неуверенно оседает на диван, его член твердый и выпуклый в спортивных штанах, четкие очертания проступают сквозь их ткань, когда Гарри раздвигает колени и устраивается между ними на полу.       Пальцы бегают вверх по его бедрам, а затем снова опускаются, сжимая то тут, то там, пока Гарри покусывает его живот, задирая носом футболку — дразня… Гарри всегда такой чертовски дразнящий, а Луи купается в этом, да.       Руки Гарри, наконец, добираются до верхней части спортивных штанов Луи. Смотряпрямо в расширенные глаза Луи, он стягивает их вниз вместе с бельем. Член Луи потемнел, шлепаясь об кожу и изгибаясь у него на животе, и Гарри, не теряя времени, прикасается к нему губами.       Он втягивает головку губами, двигаясь круговыми движениями, пока его язык касается щели, заставляя Луи тихонько ахать от резкого жужжания, которое проносится по его телу, вплоть до кончиков пальцев. Гарри облизывает нежгую плоть, закрыв глаза, как будто он наслаждается вкусом Луи; который покрывает его член, и его кожу, и его прекрасное тело.       Он приподнимается, глядя на Луи широко раскрытыми глазами, когда поджимает губы, позволяя своей слюне стекать по подбородку, капая на головку члена Луи. Он сильнее сжимает член Луи у основания длины, медленно надрачивая, пока слюна стекает на красный кончик, делая Луи приятным, влажным и скользким между кончиками его пальцев.        — Ох, блять, Гарри.       Луи ничего не может поделать, но прижимается к крепкому кулаку Гарри, закрывая глаза и издавая прерывистый стон. Гарри заставляет его чувствовать себя так хорошо — так мило, с его широко раскрытыми гребаными глазами и великолепными губами, сосущими член. Прямо сейчас он чувствует себя таким чертовски счастливым, как будто, несмотря ни на что, и не важно каким образом, Гарри будет заботиться о нем так же сильно, как он в ответ. Будь то объятия, слова, еда или минет, чтобы отвлечься, они будут делать это друг для друга, и это чертовски здорово.       Он застигнут врасплох, когда губы Гарри возвращаются к нижней стороне его члена, покрывая горячими влажными поцелуями одну из выступающих вен на его члене, а затем он скользит дальше вниз, нежно посасывая его яйца, издавая вздохи и «Мм Гарри», срывающиеся с его укушенных губы.       Ему плевать на что-либо, кроме губ Гарри, языка Гарри, и рук Гарри, и ебаного Гарри.       Прежде чем он осознает это, кончик его члена ударяется о заднюю стенку горла Гарри — скользит в его рот и выходит из него, его горло —давится, слезы наворачиваются на глаза, но Гарри берет член глубже, оставляет свои глаза открытыми, чтобы он мог видеть лицо Луи, несмотря на слезы, скапливающиеся уголках глаз. Он следит за каждым прерывистым вздохом, прищуром глаз — Гарри это нравится не меньше. Нравится, как член Луи ощущается у него во рту, как он растягивает его горло, как вкус преэякулята стекает ему на язык.       Он глубоко стонет, заставляя член Луи чертовски содрогаться у него во рту, для верности обводя языком головку, после чего отстраняется. — Хочу, чтобы ты трахнул меня в рот, — хрипит он, заставляя Луи скулить, — трахни меня жестко.       Он снова прижимается губами к члену Луи, широко открывая рот и втягивая щеки, пока Луи ошеломленно смотрит на него, как ругательства слетают с его губ, когда он почти умоляет об этом. Это чертовски много. Гарри всегда слишком чертовски много.       (И на мгновение Луи задается вопросом, кто, черт возьми, мог когда-либо воспользоваться этим мальчиком, как он мог быть недостаточно хорош.)       Но сейчас он отбрасывает эти мысли прочь. Это Гарри и он, никто другой. Это будут Гарри и он, и никто другой. Все в порядке, это нормально, напоминает он себе, нежно запуская пальцы в кудри Гарри, медленно начиная проникать в его горячий гребаный рот, не желая причинять ему боль. Он совершенно забывает о своем ушибленном кулаке.       Он немного приподнимается, сильнее насаживая голову Гарри на свой истекающий член, наблюдая, как Гарри ласкает себя ладонями в своих узких чертовых трусиках. Он возбужден и член сочится у него между ног, настолько твердый, что кончик высовывается из-под самых невинных трусиков, ярко-красный на фоне целомудренного цвета. Луи стонет при виде того, насколько это непристойно, хмуря брови, когда жар от рта Гарри переходит в огонь разливающийся в его животе.       Его глаза закатываются к затылку, и он снова откидывается на спинку дивана, откидывая голову назад, пока его бедра двигаются, а член входит и выходит изо рта Гарри. Единственные звуки в комнате — это всхлипы Луи, Гарри, давящийся членом Луи, и голос Джеймса Мэя из телевизора, повтор Top Gear, слегка играющий на заднем плане.       — Блять, Гарри, принцесса, у тебя чертовски грешный рот, — хмыкает Луи, оттягивая Гарри, чтобы он мог перевести дыхание, и Луи просто… блять… Луи действительно хочет поцеловать его. Так он и делает. Он наклоняется и грубо целует его в губы. Он чувствует, как слюна Гарри и его собственная преякуляция трутся о его подбородок, откуда она стекает по подбородку Гарри. Стайлс тяжело дышит через нос, но не прерывает поцелуй, желая всего Луи, каждой его частички. Сейчас он важнее воздуха, потому что он такой возбужденный и нуждающийся, а это Луи.        — Чертовски красивый малыш, ты чертовски потрясающий, — рычит Луи в губы, крепко обнимая за шею. Гарри стонет в ответ, облизывая языком губы Луи, и Луи прикусывает их зубами, непристойно втягивая в рот, открывая глаза, чтобы наблюдать, как трепещет сам Гарри.       Рука Гарри начинает надрачивать быстрее, щелкая запястьем и проводя подушечкой большого пальца по щели, размазывая преякулят по кончику. Луи отрывается от губ, начиная тяжело дышать в изгиб шеи Гарри, все еще крепко прижимая его к себе, к своей груди, которая горячая по сравнению с его собственной через их футболки, проводит одной рукой по спине Гарри и мнет пальцами его дерзкую маленькую попку с мягкой, молочно-белой кожей. <tabВ какой-то момент они оба целуют друг друга в шею, втягивают кожу ртом и оставляют маленькие следы, стонут и тяжело дышат друг другу в уши, ресницы трепещут на коже друг друга.       — Блять, Гарри. Я скоро кончу.       И всего этого слишком много. Гарри всегда такой, блять, и именно поэтому это так волнующе. То, как он прикасается к Луи, то, как он дышит на его кожу, сладкий аромат, который покрывает его тело и проникает в поры Луи, впитываясь в его тело. Гарри знает, как прикасаться, знает, как пользоваться своим ртом и языком. Луи убивает мысль о том, как он стал таким хорошим, но здесь он в безопасности, все в порядке.       Гарри отрывается от Луи, устраиваясь поудобнее у него между ног, убирает руку с его члена, начиная тереться о живот Луи, чувствуя, как его мышцы трепещут с каждым резким толчком, щелчком и касанием члена. Он наклоняется и облизывает полоску снизу вверх, а затем опускается обратно, снова засасывая одно из его яиц в рот, сжимая кулак вокруг члена Луи.       Томлинсон громко задыхается, жар, скопившийся в его животе, переливается через край, глаза закрываются, а брови сходятся на переносице, когда он издает задыхающийся стон, кончая сильно, сильно, сильнее, с одним только словом «Гарри» на губах.       Через несколько мгновений он открывает глаза и видит лицо Гарри, покрытое его спермой; на ресницах, на губах, на щеке. Он стонет, лениво показывая Гарри рукой, чтобы тот забрался к нему на колени.       Гарри садится верхом на его бедра, быстро и жадно надрачивает собственный член своими великолепно накрашенными ногтями и длинными гребаными пальцами. Луи просто наблюдает, затаив дыхание, пораженный тем, насколько красив Гарри и как красиво выглядит его член. Такой темный, красный и готовый кончить. Луи подносит большой палец к кончику, размазывая предэякулят, который пузырится сверху и стекает по нижней стороне.        — Кончай на меня, — шепчет он. — Это справедливо, так как я кончил прямо на твое хорошенькое личико.       Гарри хнычет, закусывая губу, когда большой палец Луи втирает круги по его мягким и выбритым бедрам, загипнотизированный тем, насколько красив его мальчик, насколько он совершенен.        — Давай, принцесса, — тихо призывает Луи, чувствуя себя таким теплым и ошеломленным, — кончи на меня.       И это все, что требуется, после чего дыхание Гарри прерывается, а его рука дрожит на члене, бедра дрожат, когда горячие белые струи покрывают грудь и шею Луи, немного доходя даже до подбородка.       Гарри прижимается к Луи, закрывая глаза и переводя дыхание, медленно спускаясь с вершины. Томлинсон откидывает назад кудри, слегка влажные от пота. Он проводит большим пальцем по щеке, стирая слезу. Прямо перед тем, как он вытирает ее о футболку, Гарри хватает его за запястье, обхватывает губами большой палец и облизывает сперму, заставляя Луи застонать от того, как чертовски греховно он выглядит.       — Идеальный малыш, такой идеальный, — бормочет Луи, не находя лучших слов, — большое спасибо.       Гарри тепло улыбается, глаза блестят. Он тяжелый и ленивый, облокачиваясь на Луи, когда бормочет:       — Расскажешь мне, почему ты был расстроен?       — Зейн и все такое, тебе не о чем беспокоиться, love.       Гарри кивает, затаив дыхание, передвигаясь на коленях Луи, чтобы устроиться поудобнее.       Томлинсон улыбается, осторожно убирая мальчишеские кудри Гарри со своего лица. — Ты такой идеальный, ты знаешь это?       Гарри замирает, отстраняется и хватает Луи за руку:       — Твой кулак.       Глаза Томлинсона расширяются. — Это не-       Гарри отстраняется, в его глазах страх. — Ты… ты не ударил его, не так ли?        — Гарри, боже, конечно, нет. Я… я ударил кулаком по стене.       Луи чувствует, как слезы пузырятся у него в груди, когда Гарри снова осторожно расслабляется у него на коленях. — Почему? — шепчет он.        — Он просто продолжал говорить ужасные вещи о ком-то, кто мне дорог, ясно? Мне так жаль, я даже не знаю, зачем я это сделал», — вздыхает Луи, так обеспокоенный тем, что думает Гарри, — Это чертовски больно, если честно.       Гарри качает головой, нежно проводя пальцами по костяшкам пальцев Луи. — Тебе нужно приложить лед прямо сейчас, Лу, хотя бы на 15 минут. Я-я могу пойти за противовоспалительным…       Луи нежно сжимает руку Гарри, несмотря на то, что ему больно, потому что прямо сейчас ему больше всего больно внутри, потому что Гарри прошел через это, он сталкивался с этим снова и снова.        — Все, что я хочу сделать прямо сейчас, это вздремнуть с моим прекрасным мальчиком, это то, что заставит меня чувствовать себя лучше, — улыбается Луи, все еще чувствуя себя ошеломленным своим оргазмом, (и Гарри, и это.) Он проводит большим пальцем по бедру Гарри, наблюдая, как щеки парня краснеют, и он застенчиво опускает глаза.       (Когда они обнимаются в своей постели, и голова Гарри нежно опускается Луи на грудь, и тот прижимает его к себе, вдыхая его знакомый запах, Гарри шепчет:        — Я не хочу, чтобы тебе было больно.       И Луи отвечает:       — Вот что я чувствую к тебе каждый день.       И делает вид, что не чувствует, как горящие слезы Гарри скатываются по его голой коже.)