21 century toyz

POV Кенни.       После того, как Кайл меня целует, мне только и остаётся, что бережно отлепить его от моей груди и уложить к себе на колени.       - Он пьян в суку, - говорю я.       Все молчат. Я даже не знаю, что думать. Либо Кайл напился и перепутал меня с Бебе, либо Кайл напился и подумал, что я - заказанная шлюха, либо Кайл напился и решил пошутить, ну, или Кайл просто напился и вообще не понял, что делает. Он только исполнял веление Стэна, ничего не понимая своим бухим мозгом.       - Ня-ня-ня-ня-ня-ня, а Кайл у нас пи-идо-ор ха-ха-ха-ха-ха-ха, ня-ня-ня-ня-ня-ня, - затанцевал Картман.       - Он просто напился, - говорит Клайд, и его тут же поддерживают.       - Бедняга не виноват, что Кенни такая красивая девочка, - ухмыляется Стэн.       - Трахнешь меня? - подмигиваю ему.       - Не, дорого, - смеётся Стэнли, и все тут же ему поддакивают.       Я тем временем своими холодными пальцами убираю влажные кудри с липкого лба. Все тем временем аплодируют спящему еврею. Решают, что Кайл не совсем в состоянии играть, так что крутят дважды: в первый раз выпадает Клайд, а во второй раз Токен. Клайд целует черномазого и думает, что бы загадать.       - Токен, - говорю. - Я отнесу его наверх, ладно? Пусть проспится.       Токен кивает и говорит, чтобы я не воспользовался девственной задницей рыжего.       - Не волнуйся, задница Кайла вернётся завтра к Шейле в самом девственном состоянии, - обворожительно улыбаюсь я и снимаю с ног туфли.       Я выше и сильнее Кайла, так что поднять его не составляет труда. Краем глаза я замечаю Баттерса. Видимо, он не верит, что задница Кайла останется нетронутой. Вернее, наверное, он думает, что злой и хитрый Кайл специально притворяется спящим, чтобы заманить бедняжку Кенни в постель. Эх, Баттерс. Юн ты ещё и наивен.       Я поднимаюсь со своей бесценной ношей в одну из спален на втором этаже. Передо мною комната с большой кроватью, зашторенным окном и диваном. Вот и славно. Вхожу в комнату и, ступая по мягкому ковру, укладываю Кайла в постель. Потом стягиваю парик, кидаю его на пол, распахиваю шторы, окна. В комнату врывается морозный декабрьский воздух. Мне становится холодно, я же в одном кружевном платье. Закрываю окно, закрываю дверь. Возвращаться вниз нет смысла, они скоро закончат, практически вся выпивка выпита пятью дюжинами людей на этом сборище. Значит, скоро они соберут все остатки и выпьют всё до последней капли, танцуя под нигерскую музыку нигерского Токена. Левые упадут в гостиной, ковры и миллионы подушек заменят им постели. Токен и Клайд уснут в комнате Токена на кровати, трахнув друг у друга в ванной, а на раскладном диване в той же комнате заночуют Твик и Крэйг (Твик безмятежно будет сопеть, пока Крэйг, как Гумберт над Лолитой, будет думать, воспользоваться ли нервным блондином в отключке). Стэн и Вэнди пойдут трахаться в комнате родителей Токена. Обычно, Бебе спит одна в гостевой комнате (в этом доме их три), но в этот раз с нею будет Баттерс. Во второй гостевой я и Кайл, а в третьей Картман. Диван в гостиной уступят Джимми, инвалиду, он первый претендент на место в нашей тусовке, а Тимми Стэн перенесёт на диван в их с Венди комнате, он всё равно не проснётся.       Вздыхаю. Силы покидают меня со скоростью света. Я смотрю на Кайла, мирно спящего в кровати и расстёгиваю ему две пуговицы на рубашке. Когда Карен, моя сестра, засыпает не раздевшись, я проделываю ту же операцию.       Я засыпаю, сидя на диване и думая о чём-то левом.

***

      Просыпаюсь я рано утром. Шевелю затёкшими руками и тут же понимаю, что на мне спит Кайл, положив голову мне на колени. Слегка побледневшее небо слабо освещает его нос, губы, веки, чудесные волосы, над которыми в детстве я посмеивался, а теперь восхищаюсь. Должно быть, он спросонья привлечён был моими платьем и размытыми глазами и губами.       Кайл морщится во сне. Он весь красный, ему жарко. У меня прохладные руки, так что, закатив глаза, я прислоняю их к его щекам, ко лбу. Касаюсь влажной шеи. Он сразу успокаивается и расслабляет веки. Глядя на пухлые губы, я вспоминаю вчерашний поцелуй. Я думал, он Бебе поцелует. А этот шатающийся еврей прислонился ко мне, а потом рухнул. Это было самое неожиданное за весь...я даже не знаю, за какой промежуток времени, если честно. В душе я прокручиваю мольбы о том, чтобы нихрена это не значило, Кайл не должен быть геем, он же еврей, да и к тому же Кайл не должен быть геем, которому нравится Кенни Маккормик, он же еврей.       Никто не должен любить шлюх. К тому же кто-то такой невинный, такой неискушённый и неопытный, как сопящий и розовощёкий Кайл.       Впрочем, и так хорошо. С на удивление девственной задницей (да-да, те двадцать пять процентов мужчин, трахать которых мне не составляет труда, почему-то ни разу не хотели трахать сами) и более-менее вменяемым рассудком я точно могу сказать, что всё у меня будет хорошо.       Я просовываю под еврея руки и отношу его в постель. В комнате воняет спиртом, я бросаю на жидяру одеяло, приоткрываю окно и вхожу в ванную. Там мои парка, джинсы и футболка. Я снимаю с себя платье и колготки и иду в душ. Тщательно смыв с себя липкий пот, наверное, каждого со вчерашних посиделок, почистив зубы (в бездонных карманах парки удобнее носить щётку и одеколон, чем в каком-нибудь портфеле или сумке), я смотрю на себя в зеркало.       - Ёбаный в рот, - шепчу я, когда вижу весь пиздец у себя на лице. Красная помада, чёрная тушь, синие тени и ещё бог знает какое дерьмо смешались в одну огромную лужу на моём ебале. Я нахожу среди всяких скляночек и тюбиков мамы Токена жидкость для снятия макияжа и яростно тру им лицо. Потом смываю эту тёмно-фиолетовую пену и с удовольствием пялюсь на свою красную взъерошенную рожу. Почему-то меня успокаивает смотреть на себя в зеркало. Не потому, что я типа фэбьюлос, а просто...ну не знаю, удостовериться в том, что я жив, что ли.       Не люблю тему своей смерти. Я выхожу из дома Токена, закуриваю. Да, я слишком часто умираю. Раза четыре в неделю, хотя положено раз в жизнь. Но, дерьмо случается.       Слышу сзади бег. Наверное, какой-то спортсмен.       В следующую секунду я чувствую ослепляющую боль. Краем уха улавливаю свой же слабый стон, а потом падаю на холодную землю.

***

      Я прихожу в себя от голода. Чувство напоминает мою жизнь до проституции, когда всё, что у нас было - это вафли. Я даже пугаюсь, что всё происходящее с октября - длинный-длинный сон, что никакой Пенсильвании, никакого бухла, никаких КФС по понедельникам, но, открыв глаза и вспомнив боль, я успокоился...настолько, насколько это возможно, будучи подвешенным холодными цепями в каком-то тёмном помещении.       Источника света нет нигде, везде одна тьма. Я кашляю. Вроде бы комната небольшая. Выпрямив ноги, я понимаю, что могу стоять. Просто руки над головою подвязаны.       Вдруг открывается дверь.       - Вообще-то, мне сюда нельзя, - негромко произносит кто-то после того, как полоса света вновь исчезает. - Но больно ты милый.       Блять. Нет. Нет. Сука. Только не ебаное насилие. Ненавижу боль.       - Ты умрёшь минут через двадцать, - продолжает голос, - по твоим венам распространяется яд. Это чтобы ты не мучился, жирдяй нам нужен гораздо больше его пидорообразных друзей.       - Вы хотите ему отомстить? Все сразу? - мой голос слышится хриплым, но не слабым. - Пиздюки.       Я слышу быстрые шаги, а затем резкую боль на скуле. Я стискиваю зубы.       - Не смей сквернословить, тварь, это не лучшее для тебя на данный момент.       - А что, блять, лучшее? Подставить свою задницу и разрешить тебе спокойно получать своё пидорское удовольствие?       Меня бьют в солнечное сплетение. Я глухо выдыхаю.       - Ну можно и так, - голос мне не знаком. Это парень лет двадцати пяти, скорее всего. Он не так уж и высок, но силён. От него пахнет пеной для бритья.       - Мандовошь вшивая, я мать твою имел, дай мне сдохнуть, - и спокойно возродиться через пару часов у себя на кровати.       Получаю пару ударов в спину.       - Заткнись, щенок.       - А то что, уёба?       Я слышу усмешку. Глаза застилает какая-то пелена, я абсолютно слеп.       - Да ладно тебе. Ты же шлюха. Самая востребованная шлюха Южного Парка. Подставлять зад - твоя работа.       - Для справки, моя работа - ублажать клиентов, еблан, а все они только и хотят, что подставлять мне свои дырки, - говорю я чистую правду.       - Да не пизди, - усмехается голос. - Тебя драли все, кому не лень.       - Как и твою мамашу, могу предположить, - выплёвываю я и получаю сногсшибательный удар в грудную клетку       - Сука, - хриплю я.       Вдруг я чувствую, как меня разворачивают лицом к стене. Я всем сердцем проклинаю весь род этого вонючего гондона сгнить во всех кругах все вонючих Адов. Сука драная, говно собачье, блять, вонючая пиздятина, чтобы тебя разом трахали все негры мира, блядина.       Он прохладными пальцами стягивает с меня штаны. Я тем временем молюсь о том, чтобы и хомяки, и рыбы, и палки, и яблоки, и ананасы, и Пэрис Хилтон переместились из задницы мистера Мазохиста в задницу этого обмудка. С меня стягивают трусы, и вдруг я чувствую, как мой член берут в рот.       - Можешь не стараться, пиздюк, он всё равно не встанет, - пытаюсь двинуть ему коленкой по сукиному черепу, но не получается.       Тварь всё продолжает обсасывать. Головку, яйца, шершавым языком проводя по всему периметру моего члена. Он смазывает его слюной, проводит по нему руками, да вот только что-то совсем не возбуждает.       Тогда он встаёт сзади меня. Шепчет мне на ухо, что мне понравится, я размахиваюсь и с последних сил бью его макушкой по носу.       Он ругается, гнойный урод. Выдавливает на ладонь, скорее всего, смазку. Водит ею по своему члену туда-сюда, чтоб он подавился, конча вонючная. Мгновенно возбудившись, он задирает руками мою футболку, прижимаясь грудью к моей спине. Потом засовывает палец мне в анус, я шумно сглатываю, после чего палец убирается, и я чувствую что-то влажное и твёрдое.       В следующую минуту моим криком оглашается вся тёмная комнатка. Я шумно вдыхаю через нос и прислоняюсь лицом к стене. Мои зубы крепко сжаты. Я просто не понимаю, хули мне так больно, неужели я настолько узкий, блять!?       - Ничего себе, а ты целка, - удивлённо произносит уёбок.        - Блять, сам знаю, мразь, - шёпотом выдавливаю из себя я.       Когда эта скотина начинает двигаться, к горлу подходит тошнота. Я чувствую, как она заливает мои глазные яблоки, как сжимается желудок.        Я не слышу и его слов, ни собственных мыслей из-за тошноты и из-за этой всепоглощающей боли, раздирающей мне мышцы.       - Сукин сын, - я сжимаю руки в кулаки, ногти впиваются в ладони.       Откидываю голову назад. Этот урод и правда получает максимум ссаного пидорского блаженства, а я тем временем ликую. Этот подонок трахает труп, ибо приветливые объятия смерти уже забирают меня, в который раз поглаживая мою макушку длинными холодными пальцами.