Никогда

Дождь...       Затяжной осенний дождь стучит в маленькие оконца, стёкла в них толстые, мутные, с пузырьками воздуха по краям. В комнате темно, темно на душе и у человека, что сидит у камина и пьёт вино. Пламя камина мечется и трещит; багровый, словно воспалённый, свет образовывает неровный яркий круг. Но он лишь немного рассеивает темноту в комнате и никак не может рассеять темноту в душе у человека.       Звякает бутылка о край бокала, стучит мерно дождь в окна, жарко трещит в камине огонь. Жарко. Слишком жарко, яркий свет режет воспалённые глаза. Не выдерживает — человек встаёт и пересаживается за стол. Голова болит и кружится, а на губах — горький привкус. Запах дешёвого вина. Сегодня Лионель Савиньяк пьёт, чтобы забыться.       На столе лежит мятый лист бумаги, влажный, весь в пятнах. Лионель сжал его в руках. Ох, уж это письмо. Нет, ему сказали раньше — у дурных вестей длинные ноги. Но Лионель не поверил, не верил до конца, пока не пришло это письмо. Тогда не было времени, и он затолкал свои переживания в самую глубь души. Но теперь весь мир заливает дождь, и боль выползла, ядовитыми зубами впилась в сердце. Сейчас бы корпеть над картами, допрашивать пленных, да и мало ли дел найдётся, а он сидит и вспоминает, вспоминает...       Громкий дробный стук капель. Лионель вздрагивает от неожиданности. Это ветер, просто ветер. Огонь режет воспалённые глаза, и мужчина опускает голову, трёт лицо руками. Локтём он задевает бокал, тот опрокидывается, катится по столу и замирает на самом краю. Недопитое вино вытекает тонкой тёмно-красной струйкой, капает на пол.       Савиньяк бездумно смотрит на стол. Словно кровь вытекает из раны... Он всё-таки напился. Вино творит с ним скверные вещи. Всё перед глазами расплывается, кружится, тонет в окружающем мраке. И лицо кажется каким-то мокрым. Он что, облился? Он протягивает руку и касается пролитого вина. Кровь, вино, вина... Но в чём же виноват он, Лионель Савиньяк?       А дождь всё идёт, усиливается, и вот мелкие капли просачиваются в щели плохо законопаченной рамы, стекают вниз, капают с подоконника. Кап-кап-кап. А вино лоснится и блестит в огненных отблесках, бежит кривой узкой дорожкой по деревянной неровной столешнице, тёмно-красное, словно кровь бежит из свежей раны. И тоже с края стола — кап-кап-кап.       Но Лионелю Савиньяку на это наплевать. Он тяжело наваливается на стол и засыпает тяжёлым пьяным сном. Тяжело, тяжело... Запах перегара смешивается с запахом сырости. Розовое, розовое       Когда, когда же всё началось? Была весна, та самая пора, когда уже не холодно, но и особенного тепла нет. И был очередной тягучий приём у Марианны. Лионелю в тот вечер было скучно, в тот вечер его всё раздражало. И вино кислое, и хозяйка некрасивая и манерная. Впрочем Марианна быстро поняла его настроение и тактично оставила в покое после неудачной попытки завести разговор. Кажется, его настроение огорчило её. А барон Капуль-Гизайль со своими птицами всегда раздражал Лионеля. Но что поделаешь. Идти домой не хотелось, а в остальных местах Савиньяку было бы также тошно, если не больше.       И вот он прохаживался среди гостей с бокалом вина в руке, обмениваясь малозначащими фразами, немного посмотрел на игру. Лионель уже решил откланяться и безыскусно надраться в одиночку, когда поднялся какой-то шум, раздался чей-то смех. Савиньяк пошёл туда и увидел Леонарда Манрика. Тот как раз говорил что-то с крайне раздражённым видом какому-то щёголю. Нет, Манрик старался держать лицо, но маска невозмутимости то и дело шла трещинами. Недовольно кривились губы, щурились глаза.       И в каком же виде был Леонард Манрик! Он был с ног до головы одет в розовое. Розовым был камзол, розовыми были штаны и чулки с подвязками, розовые банты на розовых же туфлях. Да-да, того самого нежного, поросячьего оттенка, который так обожают блондинки из простонародья. Лента, стягивающая медно-рыжие пряди в хвост, тоже была розовой. И камзол, и штаны были обильно украшены кружевом, тоже розового цвета.       Лионель не удержался, прыснул. Он допил вино и отвернулся. Однако образ Манрика зацепил его. Он разговаривал с... кем-то, а в голове нет-нет да и мелькала мысль о том, как всё же идёт розовое рыжим людям. Как красиво блестели рыжие завитки на розовом бархате, как вилась мелкая прядь у виска, выбившаяся из хвоста Леонарда Манрика. Как этот самый бархат обтягивал его плечи, широкую грудь; камзол был пошит отменно и подчёркивал все достоинства фигуры сына тессория. А какие у Манрика оказались икры... Он явно не нуждался в специальных накладках, чтобы придать им привлекательную форму. И почему Лионель не замечал этого раньше? Да, странные мысли мелькали в голове капитана королевской охраны в отношении мужчины, несомненно, ему не стоило пить сегодня вечером.       Так или иначе, Леонард Манрик не ушёл. Савиньяк то и дело замечал светлое, розовое пятно то тут, то там. Зато скуки как не бывало. Они однажды даже столкнулись, и Лионеля вдруг охватила пьяная нежность, захотелось прижать к себе Леонарда, стереть с его лица это кислое выражение, разгладить складку у рта, стянуть дурацкую ленту с волос, ощутить вкус его губ... Его восхитительных розовых узких губ...       — Простите, а почему вы, граф, на меня так смотрите? — выдернул из пьяных грёз Лионеля вопрос, заданный самим предметом мечтаний.       Савиньяк вздрогнул и очнулся. Он принял как можно более скучающий и надменный вид и сказал:       — Простите, господин Манрик, я не заметил вас. Замечтался.       Кто-то рядом — все лица смешались и тонули в каком-то тумане — сочно хохотнул. Мечтающий Лионель Савиньяк? Как смешно! И правда, смешно...       А Лионель жадно смотрел на Леонарда, вбирал в себя подробности. Волосы объекта внимания растрепались и выбились из-под ленты, лицо зарозовело, стало почти красным, наверное, Леонард тоже напился. Ну чего он не уходит! Лионелю с каждой минутой, проведённой в обществе Манрика, всё труднее становилось держать себя в руках. Что за вино подают сегодня у Марианны? А может, в него что-то подмешали? Но кто, но что?       — А чего вы не уходите? — вдруг спросил Лионель, — не думаю, что вам приятно внимание... сегодня.       — Я с радостью, но пари есть пари, — усмехнулся криво Леонард.       Савиньяк оживился, стал что-то говорить, но Леонард неожиданно холодно осведомился:       — Я удовлетворил ваше любопытство, господин капитан?       — Да, но... — растерянно ответил Лионель и протянул руку, дабы ухватить за рукав Леонарда, но тот не дался.       — Тогда позвольте откланяться. — Леонард в самом деле коротко поклонился и ушёл. Савиньяк растерянно и обиженно смотрел ему вслед. Ну чего это он? Неужели что-то почувствовал? Какой же он... Манрик! Этот вопрос он задал чуть позже Марианне, оказавшись неведомым образом в её спальне.       — Ах, Лионель, — они были достаточно близко, хм, знакомы, чтобы куртизанка могла называть его по имени, разумеется, исключительно наедине, — вы смотрели на него таким взглядом... Куда делась ваша знаменитая выдержка?       — Это всё ваше вино, — пробормотал Лионель, заваливаясь на бок, — что вы туда подмешали?       Розовый цвет потом его преследовал повсюду. Розы в вазонах, девушки в розовом на улицах и во дворце, какая-то картина, платок, выпавший из рук королевы, дурацкая брошка на груди у одной из фрейлин, физиономии большинства придворных... Однажды, во время очередного совета Меча, стоя на своём посту, Лионель поймал себя на том, что бормочет себе под нос: «Розовое, розовое». К счастью, громкий голос ликтора заглушил его.       А может быть раньше, в тот день, когда он случайно подсмотрел гулянья Манриков в одном из городских парков, открытых исключительно для благородных особ. Что же занесло его туда? Стёрлось из памяти. Но как стереть из памяти беззаботный смех, и улыбку, и тёплый светло-карий взгляд, и волосы, блестящие на солнце? Да, больше всего в Леонарде Манрике Лионелю Савиньяку нравились волосы. Так и хотелось, до зуда, запустить руку в медную гущину, и перебирать, и трепать, и накручивать на пальцы блестящие пряди.       Леонард Манрик что-то, смеясь, рассказывал, подкидывал шарик в бильбоке, а Лионель всё смотрел на него, не в силах оторвать глаз, и в груди стало вдруг жарко и тесно. Леонард Манрик, кто бы мог подумать, что... Рядом вертелась ещё эта его племянница. Иоланта, кажется. Именно она заметила капитана королевской охраны, что-то весело закричала, чем и загубила восхитительный момент.        А Леонард.... А Леонард был жив, жив, жив... Шёпот...       Звяканье упавшей бутылки, стук усилившегося дождя о стекло, шаги за дверью, возня и скребыхание мыши в углу. Или это в дверь скребутся? Все эти звуки и заставляют очнуться Лионеля от своего забытья. Он с трудом разгибается — от неудобной позы всё затекает — откидывается на спинку стула, трёт глаза. Он сначала не понимает, где находится. Потом вспоминает.       Чудесный сон-воспоминание стремительно тускнеет, и Лионель снова оказывается в тёмной и сырой, несмотря на жар камина, комнате. За дверью слышится возня, осторожный шёпот. Не подавать признаков жизни? Всё равно не отстанут. К тому же, Савиньяк бросил беглый взгляд на пол, ему нужна была новая бутылка. Уж как-нибудь обойдутся без него вечерок. Тем более, что на ногах-то он ещё стоит, а вот мозги уже ничего не соображают. Неужели стареет?       Лионель распахивает дверь, почти ожидая: послышалось. Нет, стоят. Оба. Савиньяк собирается, говорит почти как обычно:       — Что случилось? Дриксы? Конец света? Депеша?       — Нет, мой маршал!       Лионель поморщился: Сэц-Алану только на подмостках выступать.       — Тогда что в приказе «Не беспокоить» вам не понятно?       — Просто мы, — Давенпорт кривится, и Сэц-Алан поправляется, — я решил узнать, не нужно ли вам что-либо.       Лионель незаметно хватается за косяк. Пол начинает качаться под ногами, перед глазами плывёт. Вот тебе и местное вино. Валит с ног даже маршалов. А запах какой от него сейчас идёт! Лицо Савиньяка искривляется в глупой пьяной усмешке. Давенпорт еле заметно кривится, отворачивается. Сэц-Алан мужественно терпит, ждёт ответа.       — Ещё вина. И не тревожить, даже если явится сам Леворукий!       И снова тёмная комната. Снова камин, снова уныло тарабанящий дождь. Как поливает. Лионелю становится вдруг страшно, ему не хочется быть одному. Он не хочет больше вспоминать. Сейчас он был бы рад и дриксам. Но в такую погоду и гуси могут утонуть. Что уж говорить о людях.       Пьёт маршал теперь прямо из горла, огонь в камине всё горит, по стенам мечутся тени. Зашуршали по стене обвалившиеся кусочки штукатурки. Завозилась, обманутая тишиной, в своём углу мышь. Но мыслями Лионель Савиньяк не здесь.