Никогда

Рыжие листья       Лионелю становится холодно, и он перебирается ближе к огню. Пить больше не хочется: выпитое просится назад. Он подносит бутылку к глазам. Она наполовину полна, вино в ней мутное от взболтавшегося осадка. Мутно и на душе у Лионеля. Кто сказал, что все печали можно залить вином? Только не Лионель Савиньяк.       Лионель растёр лицо руками. Мысли путаются, тонут в мутной глубине одурманенного сознания. На смену унынию приходит ярость, хочется идти и драться. С кем, почему? Неважно. Ему можно. Ему всё можно. Он же ходячая статуя, бездушная сволочь, отродье Леворукого. Как ещё его называют? Сбежать бы. Сбежать бы от них в рыжий осенний лес... Нельзя, нельзя. Да и нет больше этого леса. Сорвал ветер, сбил дождь с веток на сырую землю рыжие листья. И они потускнели, потеряли свою яркость, стали бурыми, словно запёкшаяся кровь. Ничего, когда он малость проспится - будет им Леворукий.       Лионель даже с трудом приподнимается, но отяжелевшее от вина тело не слушается, падает обратно в кресло. Выскользнувшая из рук бутылка звякает, качается, но не падает. Мужчина снова забывается пьяным сном, съезжает в кресле, его голова клонится набок. Из своего угла выбегает осмелевшая мышь, нюхает воздух. В комнате пахнет отвратно. Потом       Гостиная, в которую проводили Лионеля, была большая, светлая, обставленная с большим вкусом. Когда лакей проводил его туда и забрал принесённые цветы, в комнате уже располагался Леонард Манрик, а хозяин занимал его беседой. Манрик сидел на софе, положив согнутую ногу на другую. Капуль-Гизайль примостился в кресле сбоку и рассказывал последние сплетни. Взгляд Леонарда был пустым, он лишь иногда что-то односложно бурчал в ответ. Перед ними на столе стоял поднос с угощением и вином. На одном из столиков стояла ваза, в которой находился роскошный букет чайных роз. Почему-то он показался Лионелю неуместным в этой комнате.       Увидев нового гостя, барон вскочил и довольно убедительно удивился его приходу. Губы Лионеля чуть дрогнули при виде барончика, как он презрительно называл про себя хозяина этого дома. Он не мог не презирать человека, торгующего своей женой, или кто она ему. Нет, это не мешало Лионелю пользоваться благосклонностью прекрасной Марианны, но тем не менее. Увидев Савиньяка, Леонард оживился. Он вскочил и начал торопливо прощаться. Но его никто, конечно же, не отпустил.       — Останьтесь, Леонард, — сказал Лионель, заступая дорогу, — или вы боитесь меня?       Леонард Манрик вскинул подбородок:       — Я не боюсь вас, граф. Я просто не хочу вас видеть.       — А я хочу вас, - голос Лионеля прервался.       Нет, не так. Лионель хотел сказать о своих чувствах по-другому. Но судя по выражению лица Манрика, тот всё понял правильно.       В комнате воцарилось неловкое молчание. Густой солнечный свет лился из больших окон, благоухали чайные розы, щебетали морискиллы в отдалении. Барон что-то пробормотал о флейтах и оставил их одних. Некоторое время мужчины не двигались. Глаза Лионеля беспокойно рассматривали Леонарда. Он был сегодня в зелёном. Зелёный камзол, золотые пуговицы и отделка. Такие же штаны. Правда, чулки и туфли сегодня на нём были обычных цветов: белые и коричневые соответственно. Ярко блестели пряжки. И бледное лицо, и медные волосы, небрежно завязанные чёрной лентой. Всё Лионель запомнил. И понял, что никогда не отпустит Леонарда Манрика.       Сам Манрик смотрел куда-то поверх плеча Савиньяка, наблюдая как пляшут пылинки в солнечном луче. Лишь слегка полуоткрытые губы и учащённое дыхание выдавали его состояние. К пению птиц присоединилась флейта.       — Я... я не разделяю ваших склонностей, — наконец сказал тихо Леонард. — И попрошу впредь не называть меня по имени. Мы с вами на брудершафт не пили.       Нет, Лионель понимал, что этим всё и кончится, но всё равно в его душе нарастала обида, будто что-то Манрик ему пообещал, а теперь отказывается. И вместе с тем появилось упрямство, желание подавить, завоевать. Нет уж, так просто он не отступится.       Леонард попытался обойти Лионеля, но тот схватил его за запястье, сминая кружево манжеты. Запястье тут же напряглось, Манрик молча дёрнул руку, подавляя желание прошептать: «Отпустите». Хватка у Савиньяка была, что и говорить, железная.       Леонард нервно дёрнулся. Вот попал он в историю. Он снова взглянул в глаза, чтоб его, Савиньяка и понял, что тот так просто не отступится. Сердце у Манрика заныло: ну почему он, почему это ему так не повезло. Почему Савиньяк, этот кошкин сын, обратил внимание именно на него?       — Мы ещё выпьем, Леонард, на брудершафт, — сказал Лионель, криво улыбаясь.       Манрик нервно покосился на стол, где ещё стояли графин и бокалы с недопитым вином. Лионель чуть ослабил хватку и неловко погладил запястье Леонарда большим пальцем:       — Не сейчас. Потом.       Он разжал пальцы и посторонился. Леонард поспешил уйти. Лионель же упал на софу и налил себе вина. Он осушил бокал в два глотка и некоторое время сидел, часто дыша. В его крови горел огонь. Потом...       Потом была дуэль из-за этой сахарной милашки — Селины Арамоны.       Сверкали на солнце, скрежетали и звенели, сталкиваясь, клинки, всё тело гудело от напряжения, кипел в крови азарт, на губах чувствовался солёный вкус пота. День был жаркий. Леонард Манрик погонял тогда Лионеля Савиньяка. Был момент, когда он почти... Но нет, победил Лионель Савиньяк. Конечно же, было бы странно, если наоборот. Всё-таки лучший друг Ворона не мог быть посредственным фехтовальщиком, не мог проиграть кому попало.       Дрались они до первой крови, Лионель проткнул Леонарду плечо. И эта победа, когда он смотрел как морщится Манрик от боли, зажимая рану, как темнеет рукав его рубашки от крови, наполнила Лионеля неясным предвкушением.       Потом Лионель Савиньяк уехал, подчиняясь приказу, на север.       Потом Леонард Манрик отправился на юг, в Эпинэ, подавлять восстание.       Потом...       «Потом» превратилось в «никогда». В Закате       Короткое забытьё освежило Лионеля, и в голове немного прояснилось. Он сидит и ворошит прогоревшие угли в камине. Мысли медленно кружатся, словно опавшие листья на поверхности озера или лужи. Хотя после сегодняшнего дождя многие лужи похожи на озёра. В Эпинэ тоже шли дожди, когда Симон Люра застрелил Леонарда Манрика и перешёл на сторону Ракана. Лионель от всей души надеялся, что Леонард погиб сразу, а не лежал в грязи, всеми брошенный, и умирал, умирал... Как невыносимо это представлять!       Лионель откидывается на спинку кресла, выронив кочергу. Он снова хватается за бутылку, подносит ко рту, но к горлу подкатывает тошнота, и он раздумывает пить. Но бутылку на пол не ставит, вертит в руках, гладит бок. Люра, Люра... Пальцы с лёгким скрипом скользят по толстому стеклу бутылки. Останься Савиньяк в Олларии, «перевязью» мерзавец бы не отделался. Он вообще пожалел бы, что на свет родился. Что ж, они ещё встретятся. В Закате. А пока пожалеют о своём появлении на свет другие.       Его мысли перескакивают с места на места. Леонард мёртв, но остальные Манрики очень даже живы. И старик-тессорий, и его оставшиеся сыновья - Фридрих и Арнольд. Ещё бы, лицо Лионеля исказила злая гримаса, этих из столицы не выманишь. И выводок Фридриха: Иоланта, Константин, Лионелла и Леопольд - перечислял про себя Лионель, загибая пальцы. Иоланта...       Он честно постарался припомнить, как она выглядит, эта Иоланта. Но лицо её упорно тонуло в тумане. Помнилось лишь, что она рыжая и у неё светло-карие глаза. А может, жениться на ней? Не сейчас - потом, когда закончится эта война. Излом... Или когда выпадет достаточно длительная передышка, чтобы найти эту девушку и жениться на ней. А вдруг она будет уже замужем? Лионель хмурится при этой мысли, но потом пожимает плечами. Что ж, есть ещё Лионелла. Забавно будет звучать. Лионель и Лионелла Савиньяк. Почему-то маршалу важным кажется сейчас взять в жёны именно девицу из семьи Манрик. Сколько же крови попила у него эта семейка в своё время! Это будет... Да, своего рода, компенсацией.       Успокоившийся Савиньяк зовёт своего адъютанта. И вот в комнате никого. Лишь поблёскивают в густеющей полутьме пустые бутылки, из угла доносится снова осторожная возня мыши да стучит в окна снаружи дождь. Меркнет и без того тусклый день. Ему на смену идёт ночь. Кому-то она несёт бессонницу или кошмары, а кому-то покой и сладкий сон.