Эльф тёмный, эльф светлый...

Итак, здравствуйте. Меня зовут Тириэль. Просто Тириэль, а здесь и вовсе номер триста сорок четыре. Я попал сюда случайно и очень нелепо…  — Шевелись, скотина!  — От скотины слышу! Ай-яй-яй… а окованным железом носком сапога по ребрам — это больно! Так вот, на чём я там остановился? Ах да, попал я сюда… мне стыдно, но я заснул на поле боя, в надежде, что примут за мертвого, а проснулся уже в бараке для пленных, связанный по рукам и ногам. Такой вот идиот. В бараке меня продержали около месяца, и за этот месяц я уяснил две вещи: первое — не всё то золото, что блестит. Несмотря на то, что светлые эльфы по определению должны быть светлыми, добрыми и аристократически утончёнными как со своими, так и с чужими, в бараке они вели себя как дикие степные орки. И вторая — прежде, чем заснуть на поле боя, подумай трижды о последствиях. Потом, через месяц с хвостиком, было объявлено Вечное перемирие. По-честному, нас всех должны были отпустить на все четыре стороны, но не тут-то было! Вместо этого так называемые светлые эльфы решили загнать нас на рабском рынке как бессловесную скотину! Несмотря даже на то, что рабство официально запрещено. Сейчас мы все длинной шеренгой идём пешком до города Саэверна, крупнейшего невольничьего рынка в стране, где я нахожусь. Моих собратьев здесь около сотни. Это — выжившие, нас было намного больше. Раза этак в три. Куда мы делись все, спросите? Дело в том, что в бараках нас заставляли работать на каменоломнях во благо чужой стране, при этом кормили нас чем и когда попало, и многие не выдерживали ужасных условий. Кто вешался, кто пытался сбежать и был убит, кто просто умирал от истощения… Не хочу вспоминать, но ни одного утра не проходило без трупа в бараке. Идём мы все связанные одной цепью, причём так, что если хоть один замедлит шаг, цепь начнёт впиваться в тело и больно будет всем. Надзиратели, естественно, светлые эльфы. За время, проведённое в плену, я начал относиться к ним философски. Они, может, ребята и неплохие, их жестокость по отношению к нам после войны вполне объяснима. Не оправдана, но объяснима. И регулярные побои, и тяжёлый труд, и еда раз через раз, и ругань, и злые насмешки. Я не был на них в обиде. Потому что знал — будь наоборот, будь они моими пленными, виновными в гибели моей семьи — а война не проходит иначе — поступал бы точно так же, если не хуже. Я солгал бы, если бы сказал, что привык или смирился с участью раба. Дроу — гордая и свободолюбивая нация. Наверное, я принял действительность, как и то, что брыкаться чревато и бесполезно. Пока что. Первое время меня преследовали сны о родной земле и о семье, переходящие в довольно жуткие кошмары. Потом сны стали потихоньку пропадать — я возвращался с работ настолько изнурённым, что всё чаще спал без сновидений. И всё же, как я говорил, смириться я не мог и не хотел, вынашивая план побега.  — Стоп! — раздался приказ. — Прибыли! Нас начали отстёгивать от общей цепи по одному, держа так, словно кто-то из измученных дорогой, побоями, голодом и жаждой пленников мог на них напасть. Юмористы! Точно так же по одному нас и выставляли на рынке рабов — средних размеров площади на окраине города, где повсюду стояли люди и нелюди всех мастей, звенели кандалы и то и дело был слышен посвист кнута. Всех нас выводили по одному вперёд из общей шеренги, и чаще бедолагу отправляли обратно, чем покупали. Когда пришла моя очередь, мне было плевать, купит меня кто-то или придётся возвращаться в барак. Да и не рассчитывал я на то, что найдётся чокнутый, который заплатит за меня. Хотя план побега и возвращения домой, если меня не купят, пойдёт грифону под хвост. Из бараков сбежать невозможно, а те, кто пытались… что ж, о мёртвых либо хорошо, либо ничего. Толпа, застывшая возле помоста, рассматривала меня так пристально, что мне стало неловко. Конечно, проверяют, крепко ли стою на ногах, смогу ли работать и не помру ли по ходу дела. Мерзость.  — Я покупаю этого дроу! — неожиданно раздался сильный мелодичный голос из гомонящей толпы. Нашёлся-таки чокнутый…  — Двадцать серебряных! — назначил цену неприятного вида торговец с немытыми длинными волосами цвета прогнившей соломы. Нормально! Это что я, выходит, стою дешевле чем корова? Ну да! Корова, даже самая паршивая, стоит от двадцати пяти серебряных. Меня продали за двадцать. Прекрасно, Тириэль, поднимай с пола свою самооценку. А эльф, который меня купил, вышел за мной сам. Интересно. Хм… а внешность довольно приятная, надо сказать. Пепельные длинные волосы, перехваченные серебряным обручем с ониксом, достигали пояса, были ухоженными и красивыми. Я вспомнил свои кое-как, неровными прядями, остриженные тупым мечом чёрные патлы до плеч, торчащие во все стороны, и понял, что самооценку придется отскребать ножом. Глаза, как у всех остроухих народностей, огромные, миндалевидной формы, были поразительного сине-зелёного цвета, похожего на океанскую волну. Таких глаз я никогда ещё не встречал. Да и вообще, эльф был хорош, как кружка рассола после хорошей пьянки, красив той дворянской красотой, которая и может быть только у аристократов. Но, что удивительно, не слащав и не женоподобен, как большинство эльфов-дворян. Хотя мне-то теперь что? Я — раб, существо без прав, зато с кучей обязанностей. Здравствуй, новая жизнь. Уж лучше бы я помер, раздери меня Триада!