Опасная игра - прекрасная игра

Томми никогда особо не любил многочасовые тусовки и шумные посиделки у Адама. Пиво - да, любимого друга под боком - да. А вот еще тридцать человек, желающих внимания и общения - не очень. Нет, их Томми, конечно, тоже любил, но не в таком скоплении, а грубо говоря "поголовно". И конечно, он с готовностью каждый раз соглашался, едва в его сотовом раздавался звонкий голос шефа и его не терпящее возражений "Томми, приезжай! Без тебя не начнем." Он стонал и вздыхал, испытывая неосознанное удовольствие от того, как раздражался Адам на его попытки отвертеться, как начинал угрожать, что немедленно соберется и приедет сам, "схватит ленивого кота за его белый загривок и притащит силой". Было немного лестно и где-то за ребрами тепло, что его лучший друг, шеф их разношерстной музыкальной команды и по совместительству скандальная звезда глэм-рока Адам Ламберт, так привязан к своему гитаристу. Почему он так привязан, почему чуть что вертит растрепанной черноволосой головой в поисках своего "Китти", Томми старался не думать. Знал, что гомосексуальному и жадному до утех певцу нравятся парни его типажа, однако игнорировал намеки Сутана о том, что "ходит по краю пропасти". Конечно, Сутан знал о чем говорил - Адам частенько одаривал Томми такими взглядами, что у впечатлительного хрупкого парня ноги подкашивались и в сердце рождалось лишь одно желание: бежать, прятаться, спасаться, пока высокий, сильный, перманентно возбужденный "SexGod" не утащил в какой-нибудь угол и не уткнул лицом в стену, сдирая едва держащиеся на Томми штаны. Что-то такое однажды было - один единственный раз, когда Адаму сорвало крышу от вида гитариста, кокетливо принимающего даренный бокал пива у танцора, друга Терри. Тогда от перепуганного и дрожащего Томми в углу, с размазанной по всей физиономии тушью, Адама оттащил Сутан напару с Монти. Конечно, певец на следующий день, чуть не плача, отчаянно извинялся и говорил, что был пьян. Но он врал. Томми видел, что в тот вечер Адам выпил лишь пару бокалов Маргариты и все. И его испугала такая несдержанность и сила. Он, глядя прямо в серые глаза шефа, тогда произнес что-то вроде примирения с предупреждением: - Ладно, забудем. Ты мой друг... Да, мать твою, ты как брат мне, и я тоже иногда тебя ревную! Тебя и твое внимание. И я думаю, ты все равно бы остановился. Так? Адам тогда как-то странно посмотрел, но все же кивнул. Рассмеялся, хлопнув Томми по худенькому плечу. И вот сегодня сумасшедшая вечеринка у Адама дома. Томми всех здесь знал и сейчас почти расслаблен. Да, он не любил особо участвовать в их безумных спорах, пари, шарадах, но любил наблюдать за ними. Это питало его, давало встряску его меланхоличному нраву. Он любил наблюдать за Адамом. Тот почти всегда в центре внимания - пьет, танцует, кричит во всю свою луженую глотку, лапает девок, наплевав на собственную ориентацию, роняет посуду, хохочет, забавно жмурясь, и спаивает всех подряд. Томми наблюдал за ним, и думал о том, что наверное трудно иметь под боком этот вечно бурлящий несносный замес обаяния, похоти и легкомыслия. Он вынырнул из своих мыслей, когда услышал уж слишком пронзительный возглас Кармит. Она восседала на кресле, поджав под себя ноги и удобно откинувшись на спинку. В правой руке ее был огромный бокал с коктейлем, левой она подпирала голову и вызывающе блестела глазами на Сутана. Лямка ее топика сползла с плеча, и приоткрывшиеся холмики грудей притягивали взгляд пьяненького Томми. Вообще, похоже в их уединившемся кружке из пяти человек только он успел так укушаться. - Да вся жизнь женщин это сплошное жертвоприношение! Мы жертвуем карьерой, красотой, фигурой ради семьи и ребенка. Жертвуем молодостью, влюбляясь во всяких прыщавых юнцов, которые и не думают о серьезных отношениях. А взять историю. В античности язычникам только дай было принести женщин в жертву: то девственниц во имя священной войны, то избранных красавиц вместо откупа. А охота на мнимых ведьм при инквизиции? Это... - Я тебя умоляю. - Сутан вовсе не выглядел умоляющим, а скорее снизошедшим к глупости, сказанной сгоряча. Он был сегодня чрезвычайно эмоционален и драматичен. Участвовал во всех спорах и обсуждениях, и конечно не смог смолчать и тут. - Мужчины тоже не в масле катаются. И если уж ты берешь историю, то не мы ли приносим многомиллионные жизни войнам? - Вы сами их и затеваете. Я говорю про обычные ежедневные жертвы. - Ладно. Хорошо. Ежедневные жертвы, говоришь? Ну, давай возьмем к примеру... - оглядел разомлевших слушателей и вдруг остановил свой выбор на пробегающем мимо Адаме. - да вон того же Адама! Несмотря на свой здоровый эгоизм и он принес жертву. Причем, вряд ли его спрашивали о его желании! Вся небольшая кучка собеседников с интересом уставилась на замершего на полпути, как заяц в свете фар, певца, а Томми очнулся от дремы. Как и все забавлялся полуоткрывшимся ртом брюнета и с любопытством ждал ответа. - Сутан, ты о чем сейчас? Какая еще с меня жертва? Еще и без моего спроса? Амрулл блеснул чернющими глазами и хитро улыбнулся: - Да ладно? Ты что, не догадываешься? Очень необычная жертва и очень дорогая. Всем было позарез любопытно, что за жертва, но Адам все также изумленно таращился на друга. Тогда Сутан закатил подкрашенные выразительные глаза и пояснил как ребенку: - Ну, а как же обрезание, которое тебе делали? 8 дней от роду, кажется? Еврейский обычай. Тебя ведь не спрашивали, хочешь ли ты принести эту жертву или нет? Весь кружок собеседников с возросшим интересом уставился на ширинку Адама. Тот, скорчив недовольную гримаску, съязвил: - Спасибо за внимание. Я, между прочим, не считаю это жертвой. Это присутствует в еврейской культуре издревне, а значит, так должно быть. И вообще, Сутан, ты не мог привести какой-либо другой пример? Но было поздно. Такие же как и Адам, свободные в мыслях и общении, его друзья вовсю принялись обсуждать смысл процесса обрезания у еврейских мальчиков и обычай принимать это решение родителям ребенка. - Это разве жертва? - возмущалась Кармит. - На восьмой день жизни нельзя осознанно чем-либо жертвовать! - Однако, это все равно жертва, Кармит, пусть и неосознанная. Его плоть, его крошечный кусочек, отняли, таким образом принося богу жертву! Не стоит оспаривать очевидные вещи. - Вообще-то это не считается жертвой в иудаизме, Сутан. Это лишь связь бога и отдельного человека, мужчины. - буркнул Адам, вклиниваясь в их спор. Однако, его, похоже никто не слышал. - А я еще раз повторю. Не он сделал этот выбор, значит, и жертва не его. - Я считаю это именно его жертва - это его резали, его кровь проливалась! - Боже, Сутан, ты слишком драматизируешь. Неудачный все же пример. - Ладно, дорогуша. Если тебе не нравится этот пример, то давай вернемся к упомянутой тобой античности. А рабство, Кармит? А гладиаторские бои, где мужчины умирали на арене сотнями? - Причем тут это вообще? - Ну как же... Смысл всех гладиаторских боев? Жертва во имя всех войн. Тысячи жертв, убитых на аренах, чтобы утешить души воинов. - Хм... Ладно, это принимается. Но это все! Женщины несоизмеримо больше страдали во все времена истории. - Да? Не соглашусь. К примеру, их половые органы не трогали при рождении. Да ведь, Адам? - Сутан, отстань от моих половых органов, пожалуйста. - Да, Сутан, отстань! - тут Кармин подмигнула певцу и, сладко улыбаясь, добавила. - К тому же считается, что обрезание служит очень даже хорошую службу мужикам. Так что... - А что такого хорошего в обрезании? Томми даже не понял, что задал этот вопрос вслух. Смущенно заморгал и сделал огромный глоток пива, когда на него уставились несколько пар глаз. Сутан же важно повернулся к нему всем телом. Окинул взглядом тщедушную, одетую во все черное, фигурку и обворожительно улыбнулся: - Чего хорошего, говоришь? Когда в твою попку вставят член и смогут доставлять удовольствие беспрерывно и неутомимо, доводя до оргазма за оргазмом, ты запомнишь это "хорошее" надолго. Любовник с обрезанием - это невероятное приобретение. Попробуй на досуге, Глиттер-Китти. Неясно как так получилось, но именно в этот момент Томми встретился глазами с Адамом. И конечно, несносный пошляк не удержался. Поиграл бровями и, высунув розовый язычок, медленно провел по верхней губе. Абсолютно бархатным голосом, от которого у Томми даже волосы на голове зашевелились, прошелестел: - Если что, обращайся, Томми. Блондин не помнил, как и зачем вскочил со своего места и принялся выбираться из их "кружка". Слышал хохот Адама и сдержанное замечание Сутана "Какая ты идиотина, Ламберт", но уже пробирался через гостей к столику с напитками. Искал глазами пиво, а потом наткнулся на беспризорную бутылку с виски. Налил и торопливо выпил, даже не отдавая себе отчет в том, что твердит "Идиот.Идиот.Идиот..." Как закончилась эта вечеринка, Томми плохо помнил. Кажется, они что-то курили и изображали гладиаторские бои, причем Томми не понимал, кого изображал он, возвышаясь на спинке дивана с шелковым платком в руке и с ярко красной розой в волосах, откуда-то притащенной Адамом. Было, кажется, весело и шумно, но в какой-то момент у Томми зазвенело в голове и безумно захотелось спать. В итоге под утро он и заснул у кого-то под боком, так и не вытащив розу из спутанной челки... * * * * * * ...Роскошное зрелище. Поистине, роскошное. Похоже, император Клавдий решил превзойти всех предыдущих властителей Рима в размахе гладиаторского представления. Даже все повидавшие на арене Колизея римляне неприкрыто визжали от восторга, не в силах усидеть на своих местах, и то и дело швыряли серебряные монеты к ногам сражающихся. Все ступеньки арены как обычно были заняты, да и ложи знатных патрициев тоже. Вопли зрителей смешивались с криками сражающихся и стонами умирающих и были слышны на несколько кварталов от величественных стен Колизея. Император Клавдий, жестокий и самовлюбленный самодур, считающий себя творческим и тонким человеком, восседал в центральной ратуше и наслаждался "делом рук своих". Публика была довольна, публика сходила с ума от крови, льющейся на темно-рыжий взрыхленный песок, публика шептала его имя и удивлялась его выдающейся задумке. Это запомнится в истории. Его воссоздание Карфагенского сражения даст ему поддержку всего города и заглушит крики ропщущей на него знати с их упреками в расточительстве и деспотизме. Масштабность происходящего на арене поражала воображение. Полсотни сражающихся гладиаторов, изображающих римлян и карфагенян, возведенные каменные укрепления, обозначающие разрушенный Карфаген, и настоящая битва не на жизнь, а на смерть - зрелище, достойное вечного города с его жадной до развлечений публикой. Но даже сегодня имелись те, которым и подобное роскошное зрелище быстро наскучило. Чуть ниже ложи императора, на местах, которые обычно занимали сенаторы, сидели молодые люди. В отличие от остальных зрителей, они весьма сдержано реагировали на бой, развернувшийся у них перед глазами. Лениво переговаривались и иногда подшучивали над дерущимися, замечая их промахи и недостаточную решительность. Однако, некоторых гладиаторов они все же выделяли и следили за ними с повышенным вниманием. Один из молодых людей, курчавый и упитанный шатен, доверительно склонился к своему собеседнику и, указывая на кого-то из четырех гладиаторов, которые дрались ближе всего к их ложе, произнес: - Посмотри, Томмион, этот огромный как медведь - как думаешь, одолеет троих? Он очень неплох и безусловно страшно силен. Его собеседник, изящный привлекательный юноша с белокурыми, тщательно уложенными назад волосами, лениво скосил томные темно-карие глаза на друга и небрежно бросил: - Посмотри на него внимательнее, Тит! Он же как медведь неповоротлив. Слишком медленный. - А вот тот? Бронзовый от загара? Бывший пират, кажется. Смотри, какой он быстрый. Кстати, лицо у него очень приятное. Белокурый мужчина несколько мгновений следил за тем, на кого указал Тит. Потом презрительно изогнул нежно-розовые губы: - Он слишком суетлив. У него силы закончатся раньше, чем начнется вторая часть боев. Считай, он уже труп. Тит мечтательно закатил глаза: - Сегодня в парах будет биться мой любимчик Цесий! Я совершенно потерял от него голову. Томмион, изогнув тонкую темную бровь, насмешливо посмотрел на Тита: - Ты теряешь голову от гладиаторов чаще, чем происходят бои. Ты наверное, уже целое состояние угрохал на своих фаворитов. Отец еще не грозится выгнать тебя из дома? Тит жеманно захихикал, а потом с хитрецой взглянул на друга. Оглядел его скучающее прекрасное лицо, его расслабленную позу - такую, точно он сидел не на кровавом представлении о падении могучего Карфагена, а дома, за кувшином белого вина. Съязвил: - Кто бы говорил. Ты так же как я после каждой игры подыскиваешь себе развлечение на ночь из победивших. Да только они не приносят тебе радости, ведь так? Ты слишком пресыщен! С тобой пойдет любой, поскольку у тебя прекрасное тело и лицо. Но привязаться к кому-либо из них ты не способен. Белокурый мужчина не спеша откинулся на спинку кресла и уложил голову, демонстрируя белоснежную стройную шею. Равнодушно проговорил: - Я прихожу сюда от скуки, которая меня сжирает подобно адской гидре. Все надеюсь найти здесь лекарство от нее. Мне хочется испытать нечто новое и захватывающее, то, о чем говорил ты - страсть к пусть и низшему по роду, но к настоящему воину, мужчине. Руки которого обагрила кровь не одного человека, которые казнили и миловали. Ты сам знаешь, такие руки сжимают в объятиях так, как никто не умеет. - Так что тебя останавливает? Вон, выбирай! Здесь сражаются лучшие из всех. Найди себе лекарство от скуки! Томмион улыбнулся. Улыбка его была несколько женственной, но это очень шло его нежному лицу. Он смотрел как загорелись глаза друга, когда распорядитель боев объявил представление оконченным. Рабы бросились убирать тела убитых с арены, а обагренные кровью победители под овации потрясенных зрителей шеренгой направились на отдых. Это означало, сейчас начнутся парные бои, которые с таким нетерпением ожидал Тит. Там сражался его фаворит, который, если останется жив, снова будет выкуплен Титом для любовных утех. Томмион, конечно, тоже кого-нибудь выберет, но не факт, что не прогонит, не дождавшись утра. - Они умеют драться, Тит, но в вопросах любви обычно полные неучи. Я раздеваюсь, они отводят глаза. Я предлагаю отсосать, они немеют. Я подставляю зад, они кончают. Что это за издевательство? Я иногда за целую ночь не могу получить разрядки! Тит весело рассмеялся: - Ты выбирай тех, кто уже заработал себе репутацию в постели. - Да? Тех, которые трахаются со всеми любителями мальчиков в городе? Нет уж. Я хочу себя нечто исключительное. - Ой, смотри, началось. Где моя златокудрая дорогуша? Тит вытянулся в струнку и вперил внимательный взгляд в выходящих на арену гладиаторов. Почти одновременно с этим по Колизею разнесся одобрительный гул публики, и Томмион тоже не удержался и взглянул на гладиаторов-рабов, направляющихся к центру арены на "площадь Карфагена". Оказывается, рабы, шесть человек, были абсолютно обнажены. Отсюда гул одобрения - в прошлые века, еще при зарождении гладиаторского зрелища, именно так выходили на смерть. Нагими, как при рождении. Лишь небольшой круглый щит, короткий меч и амулеты на шее. Без шлемов и защиты, открытые воле богам и готовые уйти в землю к героям прошлого. Зрители поневоле стихли, рассматривая прекрасных бойцов. А это были лучшие бойцы - именно лучшие демонстрировали свои навыки в паре. Три пары и остаются в живых трое победителей, которые в финале бьются друг с другом. Это было самое интересное и непредсказуемое зрелище - сражение тройкой. Тем более интересное, что это были искуснейшие воины, обычно известные на весь Рим. Гладиаторы шли к центру арены шеренгой. Палящие лучи солнца скользили по совершенным загорелым телам - по рельефам спины, груди, по витым жилам рук, шеи, по округлостям крепких ягодиц, по крепким ногам и мужскому достоинству. Они были прекрасны, словно древние боги. Они были опасны, как меч в их руках. Они были спокойны и неторопливы, как львы перед сокрушительным прыжком. И они уже были мертвы. Все, кроме кого-то одного. Томмион думал о смерти и грустил. Прекрасное не должно умирать! Хотя есть в такой смерти тоже нечто прекрасное. Очнулся от своих меланхоличных мыслей, когда Тит под боком вдруг недоуменно выпалил: - Ладно, этих всех я знаю. И мой дружок Цесий златокудрый здесь. А кто этот черноволосый? Томмион без особого интереса взглянул на того, про кого говорил Тит. Гладиатор как раз отошел в сторону со своим противником, огромным бритым бывшим преступником, известным по кличке Валлиец Фирра. Томмион внимательно оглядел черноволосого и... вдруг почувствовал как споткнулось и заколотилось сердце. Тит, похоже, смотрел туда же. Прошептал, пребольно сжимая изящную ручку белокурого друга: - Томмион, ты смотри на него! Какой красивый, бестия! Действительно, бестия, подумалось Томмиону. Бестия... Дикий зверь. Красивый уверенный в себе зверь. Мужчина, на которого были обращены взгляды друзей был молодым, возможно их сверстник. Высокий, длинноногий, с широкими загорелыми плечами и гордо посаженной головой он стоял, принимая приветствие зрителей, слегка отставив стройную ногу в сторону. Солнечный свет высвечивал его подтянутую грудь и развитые плечи, темные шишечки сосков и амулет с каким-то камнем, тонкие запястья рук, бугорки мышц на ногах и красивый большой член. По арене пронесся шепот "Кто это?", "Кто этот черноволосый?", "Почему сражается с лучшими гладиаторами Рима?", "Он недостоин!". Тит тоже не остался в стороне и, обращаясь к Томмиону, ворчливо проговорил: - Да, кстати. Почему какой-то безымянный новичок дерется с любимчиками города? Это нечестно. Он действительно не достоин. Куда смотрит распорядитель боев? Но Томмион молчал. Давно он не испытывал интереса столь глубокого и необъяснимого, и будучи весьма разборчивым и пресыщенным в любовных делах, еще ни разу не вспыхивал так, как сейчас, когда смотрел на черноволосого красавца. Поза того, спокойная и даже слегка ленивая, говорила о том, что среди лучших бойцов Рима он себя чувствует как минимум уверенно. Так что замечание Тита выглядело глупым. И Томмион, неожиданно захотев позлить друга, уверенно выдал: - Погоди. Эта черноволосая бестия уделает твоего Цесия в два счета. Вот попомнишь мои слова. Бой начался. Гладиаторы, секунду назад спокойно принимавшие приветствия Колизея, сорвались друг на друга, взбивая песок, атакуя и отбиваясь. Римляне затаили дыхание, забыв себя от красоты смертельного зрелища. От совершенства обнаженных тел воинов, от их грациозных и ловких движений, от ослепительного блеска лезвий мечей и от оглушительного звона щитов. Томмион не отрывал взгляда от черноволосого раба. Следил за ним, вцепившись до бела в пальцах в подлокотники кресла, и с трудом дышал. Черноволосый был великолепен - быстрый, несмотря на немалый рост, гибкий и ловкий, напоминающий дикую пантеру, он словно игрался со своим противником, видимо, получив приказ развлечь публику на славу. Около его стройных щиколоток клубился взбиваемый песок, а черные длинные волосы достающие до плеч, взметались при каждом движении, блестели на солнце. Он выглядел точно воплощение бога Марса, и Томмион вдруг понял, кто будет победителем в этой схватке из шести человек. Когда черноволосый опрокинул на спину своего соперника, гул восторга пронесся по арене. Томмион довольно улыбнулся и заметил: - Смотри-ка, они тоже оценили навыки "недостойного". Он очень хорош! Тит, все это время не сводивший взгляда со своего любимца Цесия, раздраженно буркнул: - Задница у него хороша, вот они и хлопают ему. Подумаешь, с кем справился! Этот Валлиец всегда был слишком медленным. Томмион тем временем наблюдал, как гордый красавец чуть запрокинул голову и встряхнул копной черных волос. Ждал приговора зрителей, вдавив тяжело раненного гладиатора-врага в песок арены и приставив лезвие меча к его шее. Римляне один за одним поднимали руку с опущенным вниз пальцем, означающим смертельный приговор поверженному, а он все стоял и не поднимал свой меч. Двое других гладиаторов, в том числе и Цесий, уже расправились со своими противниками и теперь присматривались друг к другу. А черноволосый все медлил, несмотря на то, что публика Колизея уже вынесла приговор. А потом вообще вдруг взял и отошел на пару шагов от Валлийца, показывая, что не собирается его убивать. Гул недовольства пронесся по арене. А Томмион, побледнев, подался вперед. - Сумасшедший! Что он делает? Его сейчас разорвут за неповиновение. И словно в подтверждение его слов на арене стремительно появилась пара личных гладиаторов императора Клавдия. Дойдя до черноволосого и Валлийца они разделились: один быстрым и точным ударом добил раненного гладиатора, а второй повернулся к зрителям и продемонстрировал толстый кожаный кнут. Публика загудела, поддерживая решение императора наказать раба за возмутительное непослушание. Императорский воин замахнулся, раздался противный свист, и прекрасное тело черноволосого гладиатора лизнул жалящий кнут. Молодой раб лишь вздрогнул, не отступил, а Томмион искусал все губы до крови, глядя как императорский воин замахивается снова. Публика вдруг загалдела, не желая, чтобы раб не смог из-за побоев сражаться. Тогда сам Клавдий вскинул руку, и его гладиатор послушно замер. Голос императора, скрипучий и властный, пронесся над ареной: - Он ослушался воли римлян. Показал свое неуважение к стенам великого Колизея. Он будет наказан за это, но позже. Я вижу, мои любимые римляне хотят продолжения битвы. Ты, чужестранец, еврей и раб, ты готов сражаться дальше? Или, не смея убивать, ты сразу сложишь меч к ногам моих лучших гладиаторов и умрешь? Отвечай! И звонкий, чистый, слегка насмешливый голос черноволосого пронесся над ареной: - Я готов, император. А не убил его я только потому, что он не ровня мне - а я не обижаю слабых! Тишина на арене, секундная, на осознание, прервалась нестройным смехом зрителей. А потом и вовсе раздались аплодисменты. У Тита отвалилась челюсть, а Томмион восторженно рассмеялся: - Нет, ты слышал? Вот чертова бестия и в самом деле. Боюсь, мой друг Тит, теперь у публики Рима новый фаворит! Смотри, как они хохочут и аплодируют ему! То что произошло дальше, заняло не более тридцати минут. Цесий и второй гладиатор, видимо, сговорившись, принялись наступать на новичка. Атаковали яростно, наносили удары поочередно, не давая черноволосому передышки, гоняли его по всей арене, проверяя его силу и мастерство и безжалостно выматывая. Томмион не мог отвести взгляда от мускулистой спины, от взмокших напряженных плеч, по которым бились кончики черных блестящих волос. Он вдруг понял, насколько сильно понравился ему непокорный раб, и как он отчаянно не хочет его гибели. Он вытянулся весь и подался вперед, от волнения то и дело запускал пальцы в уложенные белые волосы и в итоге растрепал их. Кусал нежные губы и вздрагивал, когда черноволосый спотыкался или с трудом отражал удар. А вредный Тит ржал и издевался: - Понравился он тебе, да? Вон как красивые глазки твои заблестели. Как ты дышишь, как пылают твои щеки! У тебя встал на него? Хочешь его в своей кровати? Мять его аппетитную попку и трогать его большой член? Да только обломишься, милый. Твой еврей уже устал и еле двигается - Цесий и Дарион загнали его до полусмерти. И вправду. Томмион видел, с каким трудом отбивается черноволосый от наседающих на него врагов. Оба гладиатора почувствовали, что противник медленно и верно, но сдается, и стали бить смелее, уже не заботясь особо об осторожности. Они загоняли черноволосого, тесня его к краю арены, как раз к той стороне, где сидели Томмион и Тит. И вот вся троица у самого первого ряда - бьются, обливаясь потом. Зрители кричат, беснуются, свистят, вдыхая запах сильных мужских тел и горячего песка, ощущая жажду жизни, жар победы, предчувствуя кровь и смерть. И вдруг, когда Томмион, кажется, даже перестает дышать, ожидая с минуты на минуту смерть черноволосого, тот совершает невероятное. Неуловимо быстро, снова напомнив гибкую и стремительную пантеру, он вдруг бросился напрямик между предвкушающими победу противниками. В лучах солнца сверкнул его меч, так быстро, что зрители не смогли уследить за его движением. Томмион, с детства занимавшийся военным искусством и имеющий неплохие навыки владения оружием, успел лишь заметить зигзагообразное движение лезвия. И вот уже черноволосый гладиатор развернулся и крепко встал на свои длинные загорелые ноги, а на песок осели тяжело раненные Цесий и Дарион. Публика мгновенье просто не верила своим глазам, а потом разразилась оглушительными аплодисментами. Раздался свист, вопли восторга, к ногам победителя полетели цветы, монеты, украшения. Среди этого рева были слышны и проклятия - поклонники поверженных гладиаторов выкрикивали оскорбления в адрес черноволосого, но они быстро потонули в овациях. Победителей не судят! Только почитают. Томмион обернулся к бледному как смерть Титу и встряхнул его: - Чего ты сидишь? Беги к своему Цесию. Может, есть шанс его спасти? Тит подхватился, но через минуту вернулся обратно. Пояснил на вопросительный взгляд Томмиона: - Я послал раба. Он заплатит местному врачу, чтобы тот сделал все, что в его силах. - всмотрелся в горящее лицо друга, заметил полыхающие небывалым огнем глаза и выпавшие из укладки мягкие пряди волос. Потом перевел взгляд на шествующего через всю арену под гул аплодисментов черноволосого и заметил. - Хитрый еврей. Сделал вид, что устал. И наши расслабились, потеряли бдительность. Умно, ничего не скажешь. Ты переживал за него? Томмион опустил глаза, пряча их выражение под длинными темными ресницами. Он не мог сказать другу, что последние минуты, наблюдая за обнаженным черноволосым, принимающим почести, он испытал настоящую эрекцию. Даже сейчас в паху сладко ныло, и он страстно желал разрядки. Однако, все это после... - Пойдем со мной, Тит. Я должен узнать его имя! Должен познакомиться с ним. Я... хочу купить его на эту ночь! Тит внимательно посмотрел на непривычно взволнованного друга и улыбнулся. Но почти сразу перекроил улыбку в трагическую гримасу: - Я рад, что ты, наконец, не скучаешь. Но сдается мне, ты выбрал того, с кем тебе не совладать. Томмион уже поправил тогу и направился к выходу. Бросил через плечо: - Ерунда. Кстати, быть может, он так же скучен в постели, как и его братья по профессии. К тому же, он устал и вымотан, так что я все еще могу разочароваться в нем. - Это вряд ли. Он же еврейский мальчик! Ты не заметил кое-чего, когда он был близко к нам? Восклицание друга заставило Томмиона остановиться и поинтересоваться: - О чем ты говоришь? Тит сначала недоверчиво хмыкнул, а потом вдруг расплылся в пошленькой улыбочке. Кокетливо коснулся плеча белокурого друга и проворковал: - Я о том, мой ненасытный Томмион, что над ним свершен еврейский обряд обрезания! А это значит, он должен быть неутомим в постели и может доставлять удовольствие неоднократно. Ты будешь, наконец, удовлетворен по уши, если, конечно, он захочет тебя. Кстати, с чего ты взял, что он не любитель женщин? Томмион задумался. Словно невзначай приспустил дорогую ткань тоги с ослепительно белого нежного плеча и снисходительно бросил: - Он будет любить того, кого ему велят. Он - раб. К тому же я знаю много способов его распалить. Когда они, наконец, достигли гладиаторских бараков, черноволосый попался им почти сразу. Стоял с распорядителем боев и с еще парой гладиаторов императора. Томмион, не медля и не стесняясь, направился прямо к ним. Глаза так и желали прыгнуть на лицо черноволосого, которое хотелось рассмотреть вблизи, но положение вынуждало обращать свое внимание в первую очередь на распорядителя игр. - Примите мое искреннее восхищение, дорогой Фавий! Выбранные вами воины достойны похвал и денежных вознаграждений! Зрелище было потрясающим. Фавий, крепкий и уже не молодой воин, с несколько неприятным лицом и слишком пристальным взглядом почтительно склонил голову: - Я безумно рад, что сын самого сенатора Ромия лицезрел моих гладиаторов и остался доволен. Жаль, ваш отец неважно себя чувствует - он всегда любил бои. Чем я еще могу доставить вам радость? Томмион, совершенно не стесняясь рабов-гладиаторов рядом, слегка прищурился от солнца и не спеша начал: - Я остался под большим впечатлением от вашего нового гладиатора. К сожалению, не знаю его имени. Я тоже неплохо владею воинским искусством и... хотел бы выкупить его на весь день для себя. Потренироваться. Сумма не имеет значения, вы знаете. Конечно, Томмион понимал, что корыстный и вечно пытающийся нажиться на гладиаторах Фавий, заломит немалую цену за сегодняшнего триумфатора. Но также знал, что распорядитель не переступит некие грани - торговля телом рабов была частой практикой, и Фавию не захочется терять такого клиента как он, Томмион. Пока Фавий отвечал, белокурый римлянин, неожиданно робея, перевел глаза на предмет, который собирался приобрести. - Его зовут Адам. Это еврейское имя, он еврей и привезен сюда в качестве пленника с иностранной галеры. Его стоимость за день составит... Томмион не слушал. Отстраненно сообщил, что пришлет раба с деньгами. Прямо на него хладнокровно и властно взирали серые как вечерние сумерки Рима глаза Адама. Ослепительно красивое молодое его лицо было спокойно и немного отстраненно, а поза тела расслабленна и одновременно грациозна. Брови, густые и прихотливо изогнутые, прямой благородный нос и рот, от которого у Томмиона не сразу получилось оторвать взгляд - совершенно развратные, невыносимо чувственные и пухлые губы, слегка обветренные от солнца, и белые ровные зубки, показывающиеся тогда, когда гладиатор невольно облизывался от жажды. Он был одет в легкую свободную тунику, подпоясан кожаным поясом и причесан - скорее всего для ужина после боя, догадался Томмион. Но нет! Ужинать он будет уже у него в покоях. Фавий, разумеется, согласился на условия. И Томмион вступил в права хозяина. Поднял на Адама томные блестящие глаза и, снова отчего-то робея, негромко велел: - Пойдем со мной. Ты получишь что-то более интересное, чем ужин. Мягко улыбнулся, глядя из-под длинных ресниц, и начал было поворачиваться, уверенный, что раб последует за ним. И замер, услышав звонкий насмешливый голос за своей спиной: - Вряд ли ты предложишь мне что-то, что меня удивит. Я бы, честно, лучше поужинал! И я не даю уроки боя нежным нимфам. Глухой удар. Томмион, все еще не веря ушам, обернулся. Черноволосый вставал с земли, вытирая кровь с разбитой брови, а один из гладиаторов императора разворачивал меч острием к нему - это он ударил Адама рукоятью и готовился применить оружие, если Фавий даст знак. Фавий между тем яростно заблестел глазами на невежественного раба и тут же обратился к Томмиону: - Простите его! Он еще плохо разбирается в наших нравах и сословиях. И чересчур непокорен. Я велю наказать его. - Нет. Не надо. Томмион снова улыбнулся, пряча за красивой улыбкой непреодолимое чувство робости перед гордым и своенравным рабом. Это дурацкая робость случилась с ним пожалуй впервые, и он терялся от непривычного и неудобного чувства. Не понимал, откуда оно вдруг родилось и как с ним следует справляться, но знал точно, что робеть перед рабом это верх ненормальности. Провел по белым волосам, пытаясь взять себя в руки. Неотрывно следя за выражением лица Адама, сообщил: - Не надо наказания. Он же сегодня победитель, не позорьте его. Просто доставьте его в мой дом. Заметил, как зло потемнели серые глаза, как заходили желваки на щеках, и неспешно повернулся к дикарю стройным обнаженным плечиком. Склонив белокурую голову, попрощался с Флавием, и направился в сторону головной улицы. Тит, отстающий от него на два шага, искренне сокрушался: - Такой нежный и изящный, чувственный... Зачем ты выбрал себе эту дикую кошку? Он же явно непуганый, наглый, вон что позволяет себе говорить! Как ты собираешься с ним ладить? Томмион, ты хоть оковы с него не снимай, а то мало ли... Он может сделать с тобой что-нибудь! А лучше всего передумай. Да, он, конечно, красивый. Но, говорят, и смерть бывает прекрасной! Выбери кого попроще, слышишь меня? Но белокурый мужчина лишь мотнул головой. Шел по мощеной камнем улице и не видел никого вокруг. Ветер трепал полы его тонкой дорогой тоги, солнце ласково, словно боясь попортить, обжечь, скользило по белому плечу, ветер, теплый и сухой ворошил пушистые волосы и обдувал худое лицо. Он шел по великому городу, который еще не так давно казался ему скучнейшей клеткой, а сегодня вдруг преподнес ему роскошное и несомненно опасное излечение от скуки.