Опасная игра - прекрасная игра

Солнце клонилось к горизонту, когда Томмион прошествовал из своих покоев насладиться вечерним воздухом. Скинув богатую тогу, вышел в одной белоснежной тунике и легких сандалиях. Застыл у парапета лестницы, облокотившись тонкими руками, и расслабленно запрокинул голову. Наслаждался теплым сухим воздухом и едва уловимым запахом моря, усиливающимся как всегда к ночи. Наслаждался тем, как вечерний ветер пробирается под легкую полотняную одежду и остужает разгоряченную кожу. Он горел. Сгорал от необычного по силе ожидания встречи со своим новым избранником. Такого прежде с ним ни разу не случалось - да, он не любил проводить вечера и ночи в одиночестве, но чтобы так сходить с ума от нетерпения... Увидеть, остаться наедине, покорить и... покориться. Целовать и получать поцелуи от того, кто сегодня смотрел в лицо самой смерти. Ласкать и принимать ласки того, кому рукоплескал весь Рим. Гладить черные как ночь волосы. Касаться невыносимо чувственных губ. Обнимать красивые мужественные плечи... Одна мысль о близости с неукротимым рабом заставляла покрываться мурашками с ног до головы и торопить желанную встречу. А еще Томмион до сих пор удивлялся своей немыслимой иррациональной робости, которая охватила его при первом разговоре с Адамом. Он даже несколько раз проиграл в памяти этот момент, чтобы понять, что же так смутило его? Что заставило быть мягким в ответ на грубость? Что заставило быть милостивым, когда стоило позволить наказать дикаря за слишком дерзкие слова? Но ответ так и не пришел на ум. А потом увидел его. Два императорских гладиатора конвоировали Адама в широкий двор перед домом Томмиона. Шли неспешно, поскольку ноги раба были опутаны поблескивающей в лучах заходящего солнца цепью. Впрочем, так же как и руки. Это удивило Томмиона - какой раб будет пытаться бежать среди бела дня, зная, что попытка побега это верная дорога на мучительную казнь? Смотрел на идущих и чувствовал, как сердце колотилось, готовое вступить в занятную схватку. Предугадывая единственную в своем роде ночь - неповторимую, ни на какую другую не похожую. Быть может первую и последнюю их ночь... Но как же хорош сегодня вечер! Как же красив город, тонущий в розоватых сумерках. Какая энергия натягивает кожу изнутри. Это возбуждение от неизвестности, от рискованности, даже от смертельной опасности. От того, что пробуждает прямо сейчас к жизни. Процессия двигалась среди снующих туда-сюда рабов, и от белокурого патриция не ускользнуло, с каким независимым видом вышагивает гладиатор. Несет свою черноволосую голову словно на ней по меньшей мере находится императорский венок, словно это не цепи звенят при каждом его шаге, а дорогие браслеты и ожерелья, словно на его плечах не дешевая тонюсенькая туника, не скрывающая рельефов обнаженного тела, а дорогая тяжелая тога, расшитая пурпуром и каменьями. А потом серые гордые глаза остановились на Томмионе. Белокурый патриций не спеша выпрямился, опустил изящные руки и слегка запрокинул голову, непреднамеренно демонстрируя красивую шею. Улыбнулся, показывая жемчужно-белые зубы, и поприветствовал свое "приобретение": - Добрый вечер, Адам. Я давно поджидаю тебя и вот мучаюсь вопросом. За какие такие грехи тебя ведут через весь город опутанным цепями? Ты же сегодня триумфатор, отчего же цепи? Неужели из-за меня? А я надеялся, что мы пообщаемся по обоюдному желанию! Неожиданно императорский прислужник справа от Адама подал голос: - Господин, этот раб чрезмерно дерзок и невежественен. Господин распорядитель игр, Фавий, зол на него. По его велению этот чужестранец должен появляться на улицах города ни как почитаемый гладиатор, а как непослушный раб, в позорных цепях. До тех пор пока он не уймет свою гордыню. Улыбка Томмиона чуть померкла. Он свернул глазами на прислужника и резко спросил: - Я разве к тебе обратился? Тебе задал вопрос? Видимо, господин Фавий мало вас сечет, что вы позволяете себе обращаться к господам! - перевел взгляд на черноволосого раба и, облизнув пересохшие губы, снова обратился к нему. - Говори ты, гладиатор. Адам скользнул по привлекательному лицу своего нового властителя и насмешливо скривил губы: - Боюсь, прекрасный господин спутал меня с урожденным рабом, который не знает, что такое воля, а соответственно и не знает, что такое принуждение. Я родился свободным. И когда-нибудь я выиграю свой самый лучший бой и получу свободу. А это... Эти цепи лишь наказание, выбранное Фавием, чтобы потешить свое самолюбие. Он думает, что владеет мной. И ты тоже так думаешь, господин? Не знаю, что тебе от меня надо, но лучше выбери себе другую ручную зверушку. Я тебе не по зубам! Он говорил громко и вызывающе, и Томмион кожей ощущал силу и властность, идущую от него. Слуги белокурого патриция аж затряслись, возмущаясь словам наглого раба - то и дело поглядывали на Томмиона, ожидая приказа взяться за палки. Однако, Томмион молчал. Снова эта непреодолимая робость... Даже не робость, а какая-то скованность - точно это его сейчас опутали цепями по рукам и ногам. А еще и в рот кляп вставили. Адам смотрел как неуверенно затрепетали длинные темные ресницы патриция, как слегка побледнели нежные словно у девушки щеки, и ухмыльнулся. Встряхнул головой и нетерпеливо обвел широкий двор взглядом. - А живешь ты неплохо. Дай угадаю, все это принадлежит твоему отцу? И деньги на развлечения он тебе дает? У молодого хозяина даже уши вспыхнули и приоткрылся рот. А раб смотрел ему в лицо и бросал вызов. Дерзко, безрассудно, уверенный в своей силе и безнаказанности. Вот... бестия! Непуганная, обозленная дикая кошка. Томмион вдруг успокоился. Провел рукой по белокурым мягким волосам и, очаровательно улыбнувшись черноволосому, кивнул прислужникам: - Отведите раба в приемную залу. Я подойду через минуту. Отвернулся, ступил на лестницу, физически ощущая горящий взгляд Адама, упершийся ему в спину, и неспешно направился в свои покои. Белокурый патриций восседал на богатом широком кресле, когда в атриум для приемов с потрясающим полом из мозаики и изящными колоннами по периметру, привели раба. Светловолосая голова Томмиона покоилась на мягкой обивке спинки, а ухоженные тонкие руки небрежно лежали на подлокотниках. Подол его тоги, расшитой светло-фиолетовыми каменьями, не скрывал изящные щиколотки, как и сандалии, открытые и легкие, через которые легко просматривалась гладкая кожа миниатюрных ног. Лицо Томмиона казалось спокойным - длинные девичьи ресницы делали карие глаза еще темнее, почти черными, а прядки белокурых волос красивыми волнами были уложены назад. Светлая туника чуть съехала на одно плечо, приоткрывая худые ключицы. Закованный раб несколько секунд лицезрел своего нового хозяина, а потом неожиданно сглотнул. Отвел взгляд и сразу наткнулся на белесо-голубые глаза императорского прислужника. Тот с неприязнью смотрел на него, а потом, выталкивая на середину зала, прошипел на ухо: - Ты дурак, иудей! Распорядителю игр не терпится от тебя избавиться из-за твоего дикого нрава. Когда-нибудь он сведет тебя в битве с таким воином, которого ты не сможешь победить. Ты умрешь, катаясь на кровавом песке Колизея от боли, а господин Фавий наконец вздохнет спокойно! Так что воспользуйся шансом, который дает тебе судьба. Делай, что велит тебе этот красивый господин и, быть может, тебя выкупят и сохранят жизнь. Черноволосый лишь тряхнул тяжелыми волосами и повел плечом, сбрасывая с себя руку императорского прислужника. Между тем Томмион громко приказал: - Оставьте нас наедине! - Но господин... Это верный раб Вергий бросился к своему любимому хозяину. Но Томмион и бровью не повел. Непререкаемым тоном добавил: - И снимите с него цепи. Он не самоубийца, чтобы набрасываться на сына почитаемого всем Римом сенатора. И прислужники императора не посмели ослушаться - две минуты, и хозяин и раб остались наедине. Томмион выпрямился в своем кресле и неосознанно крепче вцепился в подлокотники. Ощутил как кровь забурлила в венах и рывком поднялся со своего места. Сделал шаг к черноволосому и остановился на ступеньках. Поборов опять накатившую робость, начал: - Я вижу, ты из тех людей, с которыми бесполезно играть в игры, поэтому я скажу тебе все начистоту. Ты здесь для того, чтобы стать моим любовником. Я выбрал тебя из всех, кто сражался сегодня на арене Колизея, и ты должен считать себя польщенным. А еще я очень щедр с теми, кто радует меня! Если ты порадуешь меня и сделаешь все, что... Томмион говорил, глядя сверху вниз на замершего раба. И наблюдал, как в процессе его речи меняется выражение лица черноволосого: сначала он настороженно смотрел в глаза своего нового хозяина, потом его густые черные брови удивленно поползли вверх. На последних словах белокурого патриция Адам вдруг расхохотался. Звонкий переливчатый смех пронесся по залу, заставив Томмиона умолкнуть. Римлянин на секунду растерялся, даже метнулся глазами к своему креслу, где в дорогих ножнах лежал его любимый тренировочный меч. Дерзкий раб смеется над ним, глядя в глаза - это уже чересчур! А черноволосый, отсмеявшись, вдруг начал в открытую разглядывать Томмиона - скользил взглядом по белокурым волосам и лицу, по шее и открытым ключицам, по спрятанным под тканью рукам и красивым кистям, по торсу и оголенным щиколоткам. А потом его чувственные губы растянулись в полуусмешку: - Значит, тебе приглянулась моя задница? И я должен радоваться, что ты меня выкупил для того, чтобы трахнуть? Или ты хочешь, чтобы это я трахнул твою беленькую попку? Скорее всего так и есть. Тебе нравятся сильные и грубые мужчины? Может, тебе нравится, когда тебя самого заковывают в цепи и мучают ласками ночи напролет? Хм... Неожиданный поворот в моей гладиаторской карьере. Махать на потеху богатеньким сыночкам Рима не мечом, а своим членом. А ты, безусловно, очень привлекательный. Вот только боюсь, мой темперамент не для тебя, моя хорошенькая римлянка! Он открыто издевался. А Томмион чувствовал себя беспомощно и глупо. Совсем не так он представлял их разговор. Совсем не так... А еще он привык к тому, что рабы обычно молчали и уж точно не так откровенно хамили. За подобное он давно бы приказал избить любого другого раба палками, но не этого. Жаль портить такое тело. Вздохнув, решил действовать как задумал. Сверкнул глазами на развеселившегося гладиатора и гаркнул: - Вергий! Черноволосый и тут не смолчал. Издевательски хохотнул: - Что, уже зовешь подмогу? А как же ты и я наедине? Томмион сцепил зубы крепче, сдерживаясь изо всех сил и желая исполнить то, что придумал с полчаса назад. Едва появился раб, Томмион тут же велел принести меч. И как только Вергий исполнил приказ, кивнул в сторону Адама: - Отдай меч этому рабу. - Но дорогой мой господин, вы же не собираетесь... - Вергий! Я прикажу наказать тебя, если ты не прекратишь вмешиваться в дела, которые тебя не касаются! Слуга вынужден был послушаться. Приблизился к черноволосому гладиатору и подал ему небольшой легкий меч. Скорее прошипел, чем прошептал: - Только попробуй причинить вред моему господину! Сенатор Ромий, его отец, тебя прибьет к кресту, а потом, когда ты с неделю промучаешься, с живого кожу сдерет! Адам, в полуха слушая угрозы, принял меч и грубо оттолкнул раба от себя. Смотрел только на Томмиона. А потом патриций и гладиатор остались наедине. Томмион грациозно спустился с лестнице и поманил к себе гладиатора: - Я предлагаю сразиться со мной! И когда я приставлю острие к твоей шее, ты покоришься мне. Станешь моим на эту прекрасную теплую ночь. Что скажешь? Раб прокрутил меч в руке. Изогнув шелковистую темную бровь, ответил: - Даже интересно посмотреть на такую смазливую римлянку с оружием. Ну, давай, нападай, милашка. Он еще не договорил, а Томмион уже метнулся к нему с занесенным мечем. Удар оказался неожиданно сильным для такого невысокого и худощавого тела, к тому же белокурый патриций почти сразу же атаковал снова и снова. Адам, слегка сбитый с толку его умелой атакой, почти сразу получил укол кончиком меча чуть ниже ключицы. Сдавленно зашипел, чувствуя как рассеклась кожа и потекла кровь, и с обороны перешел на атаку. Белокурый Томмион в самом деле оказался ловким и чрезмерно быстрым противником. Какое-то время его невысокий рост и легкий вес служили ему неплохую службу, но вскоре Адам приспособился к невысокому противнику и начал предугадывать каждое его последующее действие. А еще через некоторое время заметил, что Томмион наносит удары с непостоянной силой - видимо из-за нечастой практики мышцам не хватало выносливости. Томмион дрался, используя все свои навыки и знания, полученные у рабов-воинов, которых когда-то нанимал для него отец. Но черноволосой раб точно дикая кошка ускользал за секунду до того, как меч патриция наносил свой удар. Томмион видел взметающиеся черные волосы, серые блестящие азартом глаза, сильные красивые руки, словно прирожденные держать победоносный меч, и чувствовал как желание одолеть дикаря становится навязчивым. Однако достаточно скоро он начал уставать, чаще промахиваться, и радость от того, что ему удалось ранить гладиатора, выигравшего сегодняшнее сражение в Колизее, померкла. Раб не выглядел усталым, двигался все также быстро и мощно. Гибкое тело казалось идеальным оружием смерти. Но только ли оружием смерти? Томмион даже не понял, об чего он споткнулся. Звонко отразил удар сероглазого, а потом начал заваливаться на спину. И за минуту до падения сообразил, что споткнулся он, собственно, о ловко подставленную ногу Адама. Похоже, поражение. От удара спины с мраморным полом весь воздух вышибло из легких, а из-за отбитого локтя в момент онемела рука. Выронил меч, а когда поднял глаза, к нему сверху уже опускался Адам. Присел рядом и приставил меч к его шее, а другой рукой отшвырнул оружие патриция подальше. И вынес вердикт: - Ты неплохо дерешься, римлянин. Лучше, чем мои противники сегодня. Но все же ты недостаточно хорош для меня. Хотя... Серые глаза скользнули по вздымающейся груди Томмиона, потом по белоснежным лодыжкам, и остановились на чуть задравшейся тоге. А потом Адам, одной рукой все еще держа лезвие меча приставленным к шее Томмиона, второй рукой с силой рванул подол его тоги вверх. Томмион дернулся и задышал чаще, чувствуя, как крепкая теплая рука раба по-хозяйски легла на оголившееся бедро. Чувствовал как слегка шершавые пальцы с нажимом прошлись вниз, словно очерчивая напрягшиеся от боя мышцы, а потом эти пальцы вдруг прыгнули на внутреннюю сторону ноги. Томмион задохнулся и попытался приподняться - поза на полу, с приставленным к шее мечом и задранным как у гулящей девки подолом казалась ему чересчур унизительной. А еще и блестящие превосходством и издевкой глаза Адама выводили из себя. Не так он представлял их первую близость! Не таким должно было быть выражение глаз раба, которого он хотел заставить любить себя. Однако, подняться ему не дали. - Шшш, не дергайся. Какая нежная кожа - как у девушки... Какая горячая. Хм, нравится? Черноволосый раб улыбался пухлыми губами, с силой водя по внутренней чувствительной стороне бедра Томмиона. Там, где кожа была молочного цвета, никогда не знавшая солнца. Сжимал ее длинными пальцами, оставляя следы, заставляя гореть и саднить. А спустя минуту рванул ткань нижней туники, задирая ее выше и оголяя пах побежденного патриция. Томмион снова дернулся и сразу охнул от боли, чувствуя, как острие царапнуло нежную кожу горла. Прошептал, заливаясь краской: - Что ты делаешь? Я побежден, но не смей надо мной издеваться! Ты не ласкаешь, ты издеваешься, дикарь. Немедленно убери от меня меч! Но раб и ухом не повел. Смотрел на беспомощного римлянина, на беззащитную его наготу, наслаждался его смущением и злостью. Небрежно провел пальцем по всей длине его члена, коснулся розовой головки и дразняще сжал ее пальцами. Хохотнул, видя, как отозвалась плоть на его касание. - А ты и впрямь хочешь. Может, отодрать тебя прямо здесь на полу, вывернув твои слабые руки за спину? Ты же наверняка любишь, когда берут так? Любишь, чтобы там у тебя все болело? Этого от меня хотел? Склонился над Томмионом, щекоча его приоткрывшуюся грудь кончиками черных волос. Еще сильнее прижал лезвие меча к горлу поверженного. Заглянул в расширенные карие глаза и вдруг скользнул пальцами между поджавшимися ягодицами своего "господина". Наблюдал, как напряглось миловидное лицо Томмиона, как затрепетали длинные темные ресницы, как задрожали розовые губы, и, намеренно не церемонясь, пропихнул палец в сжатый анус. Томмион не сдержался и застонал, задрожал, ощущая одновременно боль и наслаждение. Проклятый раб чувствительно задевал железу удовольствия внутри Томмиона. Задевал и смотрел, как выгибается стройное тело под его руками, как Томмион, не в силах ничего с собой поделать, подкидывает нагой пах с неумолимо возбуждающимся достоинством. Лезвие ножа царапало его шею, и по белой чистой коже растекались тонкие ручейки крови. А потом Адам добавил сразу два пальца, заставляя Томмиона вскрикнуть и попытаться увести бедра. Дернул его бедра обратно и снова надавил на железу удовольствия так, что у несчастного побежденного звездочки заплясали перед глазами. Настойчиво массировал некоторое время, глядя как дрожит белокурый патриций, как его достоинство твердеет, почти прижимаясь к животу, истекает смазкой, прося ласки. А потом неожиданно вытащил руку. Опустил меч и медленно поднялся с пола, оставив лежать Томмиона раскрасневшимся, растрепанным, с задранной туникой и порванной тогой, со стоящим колом членом и раной на шее, из которой слабо бежал красный ручеек крови. Несчастный Томмион даже не сразу понял, что произошло. Лишь минуту спустя он увидел вокруг себя зал и отступившего в сторону Адама, а чуть позже свой меч, валяющийся в паре шагов. Поднял растрепанную голову на раба и дрожащими пальцами убрал с глаз белые взмокшие пряди. И даже не сразу узнал свой голос: - Ты... ты - дикарь! Что ты позволяешь себе? Облизнул пересохшие губы и недовольно добавил: - Почему ты остановился? Я хочу, чтобы ты продолжил! Черноволосый смотрел сверху серыми равнодушными глазами: - Я поигрался ради забавы, но мне надоело. Ты красивый, но я не хочу с тобой секса. Позови своих слуг, пусть кто-нибудь из них дотрахает тебя, а меня отпусти к Фавию. Ты проиграл бой, малышка. Сказал и спокойно протянул руку, предлагая помощь. Кровь отхлынула от лица Томмиона. Задрожал от унижения, нечаянно прикусывая щеку до крови. Пытался вдохнуть полной грудью, но почему-то не выходило - словно к его горлу до сих пор был приставлен острый блестящий меч. Проклятый дикарь стоял и протягивал руку, а он сидел у него в ногах, отвергнутый как больная никчемная шлюха, и истекал собственной смазкой. С силой ударил по протянутой руке и сам вскочил на ноги. Набухший изнывающий от желания член натянул тонкую тунику, а в анусе по-прежнему сладко ныло. Голос его зазвенел яростью, когда он прокричал слугам: - Вергий, Доминиан, Эллойс! Вызванные рабы в мгновенье ока влетели в зал, точно все это время стояли за дверьми. Замерли в шеренге, потупив глаза и послушно ожидая приказа любимого господина. И этот приказ последовал незамедлительно: - Отведите этого дикаря для омовения, а потом в мою южную комнату. И верните цепи - они очень идут ему! Только руки сцепите за спиной. Он не умеет вести себя цивилизованно, и мне придется его этому научить. Перевел гневные темные глаза на Адама. Выражение лица раба было настолько равнодушным и отстраненным, что Томмион с трудом сдержался, чтобы не ударить его. Но нет... Это дикую кошку он укротит по-другому. Поправил на плече тунику, встряхнул складки тоги, вскинул изящную голову и направился к выходу, спокойно кидая ему через плечо: - Зря ты решил играть со мной в игры, раб. Не хочешь повиноваться, не хочешь по-хорошему - ладно. Мои слуги отведут тебя в одну из комнат, и там будет моя очередь сыграть, Адам. И обещаю, ты будешь кричать от желания, умолять на коленях, только чтобы я позволил тебе коснуться меня. До скорой встречи, раб-гладиатор. Вергий! Проследи чтобы его помыли и тщательно причесали. Вышел, так больше и не взглянув на раба. Медленно шел в свою любимую северную комнату и ощущал, как после всего пережитого трясутся ноги. А еще изнывал от возбуждения и ярости, которые сумасшедшим коктейлем клокотали в крови. Добравшись до постели, упал на спину. Закрыл веки и залез рукой под тунику. Пара движений рукой и мысленно вызванный образ Адама, склонившегося над ним - длинные волосы, черной змейкой скользнувшие на красивую грудь, непокорные глаза, блестящие из-под темных пушистых ресниц, широкие плечи, опаленные солнцем. И Томмион бурно кончил, кусая белые руки до бордовых отметин, едва слышно выдыхая имя "Адам"...