Опасная игра - прекрасная игра

Красный от крови песок Колизея был изрыт ногами сражающихся гладиаторов. Сверху, со ступеней, на которых застыли поглощенные зрелищем зрители, арена напоминала густое страшное море - море крови, в котором барахтались перепачканные взмыленные тела воинов, и всполохами молний сверкали острия мечей. В этот раз воспроизводили сражение при Трое, и оно получилось в достаточной мере захватывающим - император Клавдий был доволен и уже решил, что выжившим рабам закатит настоящий пир, а своему любимцу, огромному мавру Марсию, он подарит какое-нибудь из своих украшений. Однако, массовая битва подходила к концу. Вскоре на песок Колизея выскочили рабы, чтобы убрать тела павших, пока публика, взмыленная не хуже сражавшихся, волновалась и аплодировала победителям. Возбужденная запахом крови и пота, видом смерти, красивой и не очень, полуобнаженными мужественными телами гладиаторов со вздувшимися от многочасового боя мышцами, публика хотела еще! Еще острее, еще жестче, еще трагичнее и ожесточеннее. Им всегда было мало. Они теряли голову и вопили страшные слова. "Убей". "Отруби". "Задуши". Но выходя из стен Колизея, снова становились добропорядочными и благопристойными жителями счастливого города Рима. И старались не вспоминать о том, как вели себя пару часов назад. На своем обычном месте, в ложе немного ниже ложи императора, сидели Томмион и Тит. Тит был необычайно спокоен и даже можно сказать отстранен. Он все еще оплакивал смерть своего любимого гладиатора и по совместительству любовника, златовласого красавца Цесия. Тот все же не выкабакался после ранения, нанесенного "дикарем" - так прозвал Тит Адама. И Тит до сих пор не мог ему простить того удара. Да, он соглашался с Томмионом, что это бой, что либо он его, либо наоборот, но смириться с гибелью любимца оказалось очень сложно. И сейчас он невольно злорадствовал, видя в каком ужасном положении находится Томмион - с минуты на минуту на арену выйдет его "дикарь". Выйдет, чтобы провести свой последний бой. Томмион сидел, ни жив ни мертв. Бледное худое лицо его было обращено на головные ворота, через которые вот-вот на арене появится его любовник, а пересохшие обескровленные губы что-то непрерывно шептали. Точно возносили молитву все богам и богиням. Он был непривычно растрепан и даже как-то небрежно одет, и Тит с удивлением думал о том, каким образом такой как Адам смог настолько заставить потерять голову изысканного, избалованного Томмиона, что тот без конца говорит о нем, выкупил его за баснословную сумму и мечтает подарить свободу. Кстати... Тит скучающе оправил складки на своей тоге и таким же скучающим тоном спросил: - Так ты выкупил эту дикую кошку у Фавия, так? Но пока не успел дать ему свободу. Но почему он дерется на арене? Или он не может, чтобы кого не прирезать перед ужином? Пища без этого не лезет? Насмешка вышла слишком грубой, и Томмион мученически поморщился. У него нещадно ныли виски, а еще мучила жуткая жажда, но он боялся пропустить тот момент, когда Адам покажется на арене. Позарез нужно было знать, кого Фавий поставил ему в противники. Принялся перебирать в памяти, кого он сегодня еще не видел из известнейших бойцов. Выходило, что остались самые сильные головорезы, выигравшие на песке Колизея не одну-две битвы, а десятки. И мысль, что среди них затесался Адам, новенький и недостаточно выносливый в протяженных по времени боях, сводила римлянина с ума. Да, Адам, хорош. Да, его гибкость и быстрота представляют реальную угрозу. Но этого мало в сражении с теми, кого Томмион засчитал ему в противники. Кверий, Диметрий, Аквернон, Свирий, Марсий, Феспасион, Апполорий... Это непросто имена в Риме. Это любимцы знати, фавориты сенаторов и, чего уж скромничать, самого императора. Этих гладиаторов холят и лелеят, замечательно кормят и дают выспаться. Правда, лишают на долгое время любви женской или мужской, чтобы скопить достаточно энергии и здоровой агрессии. Вряд ли что-либо из этого было предоставлено Адаму. Ну, разве что, последнее... Слуги Фавия забрали Адама у Томмиона два дня назад, после их счастливой сладкой жизни в доме римлянина в течение двух недель. Посланцы напыщенно произнесли волю Фавия, что "нужно подготовить тело и дух гладиатора ко встрече с волей богов". И Адам ушел, нежно поцеловав на прощание Томмиона и хохотнув ему на ухо: - Подготовить тело - не есть ничего и лишь тренироваться. Подготовить дух - слушать визглявый голос Фавия, который считает себя самым умелым в воинском деле. А потом вдруг коснулся рукой щеки Томмиона и серьезно добавил: - Не грусти без меня, вот увидишь - два дня эти и третий, день сражения, пролетят незаметно, и мы снова встретимся. И думай о хорошем исходе, тогда я обязательно выиграю. И вот сейчас Томмион сидел среди шумной и распаленной толпы и чувствовал, что замерзает от страха. Осталось ждать так недолго - бой всего на несколько минут, один на один с противником. И пытка закончится. Он заберет с собой своего красавца-воина. Введет его в свой дом как свободного человека и своего любимого. А то, что он влюбился в Адама, в этом у него почему-то не было никаких сомнений. И ему даже было неинтересно, взаимны ли его чувства - настолько для него они были новы и сильны, настолько он упивался ими и горел, едва только мысль о черноволосом любовнике мелькала в голове. Это было ни с чем не сравнить. Наверное, это и есть та пресловутая влюбленность, о которой поэты поют свои песни, которую так напыщенно играют римские актеришки, и ради которой в мифах бесстрашные герои вызывают на бой самих богов. И он сам бы с удовольствием вызвал сегодня кого-нибудь на бой, только бы не отпускать Адама. Только бы не сидеть здесь безучастным наблюдателем, от которого, увы, ничего не зависит. Нехотя отозвался на вопрос Тита: - Я предложил денег Фавию. Много. Но он попросил еще больше и поставил условие: Адам должен будет биться в последний раз. Выйти сегодня на арену, победить, и тогда он станет моим. Как объяснил Фавий - им нужен один раб, достаточно умелый, чтобы встать в ряд с семеркой "Марсовых фаворитов". Всего будет биться четыре пары... - Да, и там бьется сам любимец императора, Марсий. Томмион побелел еще больше, хотя казалось бы, некуда. Отмахнулся: - Лучше молчи. Я не знал, что Фавий задумал подобный бой. Думал, что-то простое, как в тот раз... - "Простое"? Томмион! В этом "простом" бою от руки твоего Адама пал мой любимый! Томмион часто-часто заморгал длинными ресницами и беспомощно посмотрел на друга: - Прости меня, Тит! Сам не знаю, что несу. Так грубо получилось... Просто я так боюсь, что ничего не соображаю. Надо было сразу заподозрить неладное, когда Фавий, услышав такую сумму, уперся. Говорил, что не хватает одного бойца, что это непременно должен быть Адам. Даже уходить собрался без денег... И я согласился. Бог мой, зачем я это сделал? И добрый Тит растаял. Обнял друга и мягко провел по белым плечам: - Фавий та еще гадина. Да, он задумал недоброе, но и твоя еврейская бестия не промах! Будем верить в лучшее, но помнить, что на все воля всеведущих богов. Томмион успел отстраненно кивнуть, и тут головные ворота распахнулись. На арене под рукоплескание публики появились гладиаторы. Вышли след вслед друг за другом, а потом сорвались на легкий бег, стремясь быстрее оказаться в центре будущего поля боя. Бежали, позвякивая доспехами и оружием, а по зрительским рядам катился восторженный рев. Еще бы! Воины сегодня представляли собой невероятное зрелище. Боги. Каждый из прекрасных мощных гладиаторов воплощал собой одного из высшего пантеона римских богов. Их оружие и доспехи, фасоны их одежд были достаточно узнаваемы, но публика, с ума сошедшая от этого фокуса, свистела, вопила и спорила. "Это Юпитер... Его венок! А это Марс в шлеме со страшным гребнем. Смотри, Вулкан с молотом. А это Феб со стрелами. И Меркурий...Его крылатые сандалии. Воины теперь стояли в одной шеренге и приветствовали императора и знатных патрициев. А глаза Томмиона судорожно искали среди блестящих "богов" своего Адама и никак не узнавали его. И вдруг увидел. Одновременно с тем, как он узнал черноволосого, Тит тоже его разглядел и небрежно заметил: - Они его одели в одежды Эреба, божества тьмы и мрака. Надо сказать, ему подходит образ. Томмион молчал. Но несмотря на мучительный страх, беспокойство за исход предстоящего боя, не смог не заглядеться на черноволосого воина. Адам стоял среди гладиаторов, одетых в золотое, серебрянное и пурпурное, как само воплощение ночи. За спиной его развивался черный блестящий плащ Эреба, на груди поблескивала черная шелковая туника, поверх которой светился синеглазый амулет. На голове сидел как влитой шлем с блестящим черным гребнем, столь же черным как волосы, рассыпавшиеся по плащу. Стройные щиколотки были затянуты в красивые сапоги-кальцеус, а в руках у него был лишь обоюдоострый меч с зазубринами. - Хотя слишком красивый для Эреба. - Почему на нем нет защиты? Они произнесли это одновременно, а Томмион судорожно схватился за подлокотники своего кресла. Прошипел, чувствуя как сходит с ума: - Собачий сын этот Фавий! Продал его мне, а сам решил его убить на арене? Я... я уничтожу эту зловонную хитрую гадину. Но страдающий крик Томмиона потонул в реве толпы. Воины разделились на пары и разошлись по арене, готовясь начать "представление", которое для некоторых станет последним. Несчастному Томмиону не хватило сил на реакцию, когда он увидел, кто будет противником Адама. Римлянин лишь уронил голову и обхватил себя за плечи, тогда как Тит прошептал: - Он сразится с фаворитом императора! С Марсием! Это, конечно, огромная честь, но приговор к смерти! Томмион почти не слышал слов друга. В голове шумело, а пальцы рук тряслись. Марсий - один из страшнейших противников, которых можно вообразить в стенах Колизея, и один из самых жестоких. Он частенько устраивал своим жертвам настоящую пытку перед смертью, играясь на потеху публике. Император Клавдий обожал своего любимца и задаривал его подарками. Говорили, Марсий мог вполне себе купить дом на все золото, что скопилось у него, но ему это было не нужно. Он любил сражаться и ничем другим заниматься не хотел. Они встали друг напротив друга: огромный, мускулистый, точно мифический титан, темнокожий Марсий, представляющий, разумеется, бога войны и покровителя Рима Марса, и гибкий, кажущийся тонким и юным, но отчего-то не менее угрожающим, Адам. Казалось, Марсий что-то сказал Адаму, скривив толстые кроваво-красные губы. Адам лишь встряхнул головой с воинственным иссиня-черным гребнем и вдруг атаковал первым. А дальше точно по команде все противники бросились друг на друга. Зазвенели тяжелые мечи, засверкали в лучах садящегося солнца доспехи, замерли зрители, вытянувшись в струну на своих ложах. И сам император Клавдий довольно следил за своим могучим Марсием, с неприязнью поглядывая на недостойного по его мнению черноволосого противника. Слишком тонкий, мышцы груди не развиты до внушительных, ноги худые, да и щиколотки как у девушки. Марсий прикончит его в два счета. Однако, вопреки страхам Томмиона и преждевременному торжеству императора, Адам отлично держался. Неплохо атаковал и замечательно держал оборону. Быстрый и ловкий, он кружил вокруг тяжелого Марсия, оказываясь везде сразу и уворачиваясь от колющих ударов. Казалось, они оба лишь играют друг с другом и пока не рубятся по полной. Зрители, кто следил за их парой, шептали "Проверяют силу. Сам бой лишь впереди". Так и вышло. Едва в одной из пар пал первый гладиатор, изображающий бога Феба, положение на арене резко поменялось. Первая кровь на песке! Первая жертва во славу богов и Рима! Священный момент. Именно сейчас начинается настоящая битва. Марсий бросился атаковать, закрываясь щитом и нанося разгромные удары противнику. Адам перемещался молниеносно, то отражая удары, но успевая уйти от них. Мешал и одновременно помогал длинный тяжелый плащ, что путался в ногах и развевался подобно крыльям, но в то же время давал возможность сбивать с толку и отвлекать врага. Они сходились и расходились, взрыхляя песок вокруг себя, высекая искры из мечей, с силой толкая друг друга. Их гребни на шлемах, красный и черный, грозно развевались и были видны с любой точки Колизея. Взоры зрителей невольно все чаще обращались именно к ним. - Хорош этот "Эреб". Смотри, как долго держится перед Марсием! - А по внешнему виду и не скажешь. Тонкий слишком для воина. Откуда берутся силы? Томмион слушал рассуждения двух горожан ярусом ниже и пытался заставить себя смотреть на битву. Но сердце замирало, когда он ловил взглядом две высокие фигуры, вьющиеся вокруг друг друга. Они походили на пару реальных воинственных богов с красными и черными крыльями, вдруг спустившимися показать смертным свою мощь и красоту. Томмион смотрел и раз за разом начинал шептать свою странную молитву-скороговорку. Живи... Только живи. Только вернись оттуда! А мгновенье спустя Марсий вдруг со страшной силой налетел на Адама, сбивая с ног тяжелым щитом. Удар получился такой мощный, что черноволосый гладиатор упал с размаха на спину: шлем слетел с его головы и вокруг взметнулась туча песка. Марсий тут же атаковал, не давая Адаму подняться. Удар. Удар еще... Адам перекатился, спасаясь от жалящего меча, а потом вдруг извернулся как кошка и, на секунду открывшись врагу, с силой полоснул его по незащищенной ляжке. Зрители вздрогнули от вскрика "бога войны" и подались вперед, не веря глазам своим. За последние годы на памяти горожан никто ни разу не ранил могучего императорского фаворита. Чернь вообще считала, что Марсий оберегаем самим страшным богом, именем которого наречен. А тут черноволосый новичок-загадка, сумевший совершить невозможное! Диво. Между тем Адам снова перекатился в сторону и вскочил на ноги. Встряхнул черными волосами, перепачканными в песке, и одним движением отстегнул тяжелый плащ, оставшись перед защищенным нагрудным лориком, шлемом и щитом Марсием лишь в одной шелковой тунике. Встал в оборонительную стойку, выставив меч перед собой. Следил как медленно наливаются кровью глаза Марсия, как ходят желваки на его скулах, как он так же быстро отстегивает свой плащ и отшвыривает его, однако оставшись в защитном лорике, шлеме и со щитом. Толпа недовольно загудела, видя их столь неравное положение, но они уже ринулись друг на друга. Удивительно, но вышло так, что все остальные пары гладиаторов уже окончили свой бой. Четверо раненных, двое убитых - публика аплодировала и спасала жизни, но ни Марсий ни Адам не видели ничего, кроме друг друга. А спустя пару минут и весь Колизей не сводил с них глаз, включая дрожащего Томмиона и раздосадованного внимательностью и недовольством толпы императора Клавдия. "Давай, бей!" "Гони, гони его, он не сдюжит"... "Снимай лорик, "Марс"! Не стыди имени своего" "Что ты играешься? Бей! Рази! Хватай за его черные космы!" "Марс! Марс! Марсий!" "Эреб, давай, измотай его!" Крики толпы сливались в один оглушительный рев, из которого вскоре стало невозможно разобрать ни слова. Томмион сидел, закрыв уши ладонями и до рези в глазах вглядывался в две фигуры, бьющиеся ни за что, но насмерть. Он не чувствовал ни рук, ни ног своих, ни сердце, стучащего где-то в горле. Он не слышал воплей Тита, так же как все поддавшемуся пылу битвы и выкрикивающему несвязные тирады. Он по-настоящему молился. Он нужен мне... Он должен остаться в живых. Помогите ему кто-нибудь. Боги верхнего мира или боги нижнего, не оставьте! Спасите! Проведите его через мрак... А развязка битвы, похоже, была близка. Марсий на глазах у зрителей "превратился" в озверевшего сметающего все на своем пути быка. Кто-то из зрителей даже громко пошутил: "Гляньте, это уже не величественный Марс на арене гоняет прекрасного властелина тьмы, а сам фырчащий Минотавр! Разве у нас сегодня игры-бестиарии со зверьем?" Публика сдержанно смеялась, и многие невольно стали болеть за победу гибкого и красивого "Эреба", который сражался фактически без защиты. К тому же Марсий, разозленный отпором врага, стал вести себя уж совсем непотребно: швырялся песком и слишком часто пользовался щитом как банальным тараном. А потом вдруг все в считанные секунды закончилось. Адам, не удержавший слишком мощного удара Марсия, снова упал. И тут уж фаворит не замешкался. Меч его блеснул в лучах красного солнца и молниеносно вонзился в незащищенное плечо, вызывая сдавленный вскрик Адама и задыхающийся стон Томмиона на трибунах. Марсий сразу же выбил оружие из ослабшей руки противника и, дрожа от слабости и злости, но теперь уверенный в своей победе, отбросил свой щит за ненужностью. А потом и шлем. Опустился на одно колено рядом с Адамом и грубо притянул его за волосы ближе к себе. Заглянул в красивое лицо, искаженное болью, и проговорил: - Хороший урок ты преподал мне, Адам. Твое настоящее имя Адам, так ведь? Я видел твой первый бой здесь, и я сразу понял, что ты неплох и когда-нибудь мы сойдемся один на один. Жаль, что это произошло так быстро, и ты не успел набраться опыта. Но, видимо, Фавию ты встал слишком поперек горла, раз он послал тебя на верную гибель против меня. Ладно, я обещаю, что убью тебя сразу, как только толпа вынесет вердикт - не буду долго мучить. А публика, конечно, захочет твоей смерти, ведь на нас сейчас смотрит мой император. Прощай, "Эреб". Отправляйся в свой мрак! И Марсий с силой выдернул меч из раны Адама, вырывая из груди того новый болезненной стон. Так и не вставая с колена, обхватил оружие обеими руками, намереваясь приставить острие к сердцу смертельно бледного поверженного гладиатора. И вдруг... Почувствовал как меч с силой вырывают из рук. А еще спустя секунду что-то холодное и плотное хватило его шею, мешая вдохнуть. Публика ахнула и замерла, не веря глазам своим. Томмион, с залитым слезами лицом, с обкусанными до кровавых ошметок губами, подался на край ложи и был схвачен крепкими руками Тита. Тот пораженно шептал на ухо другу, сам как и он, не веря глазам: - Что он сделал? Как? У него же выбили меч! Чем он обезоружил Марсия, не пойму! А Томмион, не успевая глотать слезы, с совершенно безумными глазами, забыв о приличиях и манерах, смеялся и говорил, и снова смеялся: - Цепочка... Мой подарок... Украшение, подаренное в пылу страсти! Он одел ее вместо пояса! Я даже не заметил... Он сдернул золотую змею, чтобы спастись... Для меня. И правда, теперь когда двое гладиаторов застыли - стоящий на коленях Марсий и напротив него окровавленный Адам - стало видно, что черноволосый гладиатор перехватил шею противника золотой цепью в виде змеи. Стянул так, что лицо Марсия мгновенно покраснело, а глаза полезли из орбит. А зрители между тем ожили. Крики, свист, проклятия, угрозы и хвала обрушились со всех сторон на черноволосую перепачканную в песке голову Адама. Однако, никто не осмеливался выносить приговор самому фавориту императора, все ждали, когда Клавдий примет решение. Томмион, обессиленный страхом, откинулся на спинку своего кресла, чувствуя, как возвращается отчаяние. Прошептал, запинаясь на каждом слове: - Император не станет прилюдно щадить гладиатора, которому была предоставлена защита и который, будь он смелее, снял бы ее, следуя примеру врага. Марсий бился зло и некрасиво, и мой Адам умудрился за эти минуты завоевать расположение всего Колизея. Император видит все это. Знает, что публика теперь жаждет расправы над Марсием за его отвратительное поведение! Римляне хотят точки в сегодняшнем страшном представлении. Однако, убив Марсия по воле императора, Адам станет для Клавдия врагом номер один, ведь он убьет его любовь. Это конец, Тит... А я, болван, еще на что-то надеялся. И словно в подтверждение его слов на пару ярусов выше, Клавдий медленно, глядя прямо в лицо своему умирающему любимому, поднял руку. С опущенным вниз пальцем. И Колизей замер, направив все свои тысячи блестящих жадных глаз на напряженную фигуру черноволосого гладиатора с золотой змеей в руках. Томмион закрыл глаза. Из-под пушистых ресниц потекли слезы, которые он даже не вытирал. Вот тебе и победа, которая на самом деле поражение. У Адама, оказывается, не было шанса... И так и эдак поражение. Тит рядом что-то шептал себе под нос, и успокаивающе гладил белую руку друга. Клавдий, проклиная свои собственные принципы и кодексы чести, которые сам ввел на поле боя, сквозь застилающие глаза слезы смотрел на ненавистное прекрасное лицо черноволосого "Эреба". Смотрел и сам не знал, чего ждал. И Адам вдруг... выпустил Марсия из захвата. Встал с трудом, кривясь от кровоточащей раны, и застегнул на узких бедрах свою золотистую змею. Стоял и смотрел прямо на трибуны, скользя сероглазым взглядом по ним в поисках того, кто спас сегодня ему жизнь своим подарком. Стало так тихо, что казалось, можно услышать жужжание пролетающей мухи. Зрители не верили своим глазам, у каждого билась мысль: "Он ослушался императора! Он не выполнил его волю!" Тит выдохнул и плюхнулся на свое кресло рядом с онемевшим Томмионом: - Твой еврей чокнутый! О чем он думает, не выполняя волю императора? И не успел Томмион отреагировать, как над головами зрителей пронесся звучный голос Клавдия: - Уже второй раз на моей памяти ты не выполняешь волю Рима, раб! И мою волю! Что, и на этот раз твой противник был слишком слаб для тебя? Поэтому ты брезгуешь убить его? Клавдий говорил, а сам дрожал от страха, что раб испугается и все же выполнит его повеление, оглашенное практически всему Риму. И тогда его любовь умрет... На его глазах, по его же приказу. И снова как в тот первый раз звонкий голос заставил сначала утихнуть, а потом и довольно рассмеяться толпу. Воистину отвлекая ее от смерти и крови: - Нет, повелитель! Противник мой более чем силен. Просто я подумал, что оружие мое слишком нелепо! Украшению для девчонок негоже становиться причиной гибели такого воина как Марсий! А вот украсить мои бедра... Почему нет? Подмигнул серым глазом и улыбнулся, глядя прямо в глаза императору. И стены Колизея дрогнули от смеха. Причем, наверное, громче всех смеялся император Клавдий, ни разу в жизни не испытывавший такой безграничной благодарности к простому рабу. Который оставил в живых его счастье. Надо будет при случае, отблагодарить его. И не одной "золотой змейкой"! А Томмион уже спешил. Бежал по каменным, нагретым жарким солнцем лестницам, не видя никого и ничего вокруг. Прижаться к широкой взмокшей груди... Заглянуть в уставшие, серые как сумерки Рима глаза... Поддержать за локоть и талию, довести до эскулапа, чтобы промыл и перевязал рану. Рассказать, как боялся и переживал... Пожурить за пропуск удара и расцеловать сразу же в перепачканные песком щеки. Радоваться в полный голос, что Адам скоро будет свободен и к тому же в фаворе императора. Что теперь начинается новая жизнь для них обоих! Тихо прижаться к крепкому плечу и сказать... Как за две эти недели стал бесконечно дорог. Томмион бежал, забыв о своем статусе, о своей изящной неторопливости, о своем патрицианском высокомерном выражении лица, и белоснежные одежды развивались за его спиной словно крылья готовившейся впервые взлететь птицы. Томми с трудом выдирался из крепкого, странно вымотавшего его сна, и никак не мог открыть глаза, будто склеенные клеем. Он вроде выныривал из темноты, но спустя минуту снова плавал там - среди странных образов,таких причудливых и далеких, и одновременно таких странно знакомых, тревожащих. Он словно был здесь, в мягкой, теплой постели, но и там... В дрожащем мареве сна. Несся по жарким неровным ступеням и все тянул тонкие руки. Тянул их будто слепой, пробегая мимо десятков непривычно одетых людей, не видя их лиц, даже не различая пола. Тянул пальцы, холодные на раскаленной жаре к тому, кто только что выиграл для них обоих новую жизнь. А потом пальцы коснулись, наконец, того желанного, горячего. А нос уткнулся в нежную, влажную от пота шею. Мой. Окончательно проснулся. Кажется, даже еще и от того, что произнес это слово вслух. Похлопал длинными ресницами, все еще кажется в туши, и встряхнул головой. Тут же ужасно пожалел об этом, ибо хмельная голова отреагировала дикой болью в висках, вынуждая сквозь зубы застонать и вцепиться крепче в... Томми вдруг с удивлением понял, что похоже его сон, или что это там такое было, не совсем закончился. Оказывается, его руки все еще держались за что-то теплое и нужное, да и собственно все тело к этому теплому прижималось! Он весь прижимался к чему-то на огромной мягкой кровати. К кому-то... Томми сначала по инерции отдернул руки от этого теплого и мягкого. Подышал, пооглядывался, признавая квартиру Адама, а потом и самого хозяина квартиры, лежащего рядышком на кровати. Певец лежал ничком на животе, раскинув руки в стороны, а черная челка разметалась по его лицу. Ну а он, Томми, оказывается дрых практически на певце, вжавшись всем телом и уткнувшись носом тому куда-то в район лопаток. Видимо, каким-то чудным образом они после вечеринки повалились спать вместе! Черт. А еще они вчера на ночь глядя вели все эти дурацкие беседы об обрезании и... Изображали гладиаторские бои?! Так это был его сон? Хм, странно, такой красочный и подробный. Томми редко видел такие долгие и сюжетные сны. Наверное, виски был очень хорошим. Но как они с Адамом оказались в одной кровати? А что если что-то было?! Томми вздрогнул и сел. Осмотрел торопливо себя и обнаружил, что абсолютно одет в то же, в чем был на вечеринке. Окинул взглядом фигуру Адам и... внезапно побелел. Чувство, что все это когда-то уже было, что он смотрел вот так вот сверху на сонного расслабленного Адама, мощное чувство дежавю заставило растерянно отпрянуть - они же с Адамом лишь коллеги и друзья! А потом вдруг словно в каком-то полусне наоборот податься вперед и улечься рядом. Рукой провести по горячему полураздетому телу и жадно, так привычно, потянуться к пухлым губам за поцелуем. Темные густые ресницы дрогнули и распахнулись. Адам, разбуженный таким необычным способом, изумленно взирал на своего вечного "только-друга", "мистера натурала" и "несбыточную мечту ночных грез", который самозабвенно и довольно напористо целовал его, наглаживая прохладной рукой чуть ниже поясницы. А потом Томми отстранился, глядя странно блестящим взглядом на Адама, и мягко задрал ему футболку. Провел ласково по пояснице, погладил по веснушчатому красивому изгибу спины, и спустился на бедро. Задумчиво проговорил: - Давай сделаем тебе здесь тату. Змея на бедре, держащая свой хвост в зубах! А я буду целовать там тебя нежно или сильно - как ты пожелаешь, Адам. Встретился взглядом с серыми удивленно заискрившимися глазами. А спустя секунду уже вдыхал такой невероятно знакомый, близкий, дорогой запах своего мужчины, наблюдая как тот неуверенно тянется к его губам за поцелуем.