Опасная игра - прекрасная игра

В огромные окна южной комнаты проникали лучи закатного солнца. Затапливали мягким светом большую кровать, застеленную шелком, подсвечивали мраморный пол, даря ему обманчивую внешнюю теплоту, и падали на изящный столик с кушаньем. На этом столике были излюбленные закуски Томмиона: виноград темный и светлый, оливы, орехи и кусочки запеченного и остуженного мяса. Над всей этой аппетитной красотой возвышался пузатый горшок с красным вином, а компанию ему составляли серебрянные бокалы изумительной тонкой работы. Раб стоял в углу, опутанный по рукам и ногам цепями, и глаза его нет-нет да и скользили по столику с едой. Он был голоден и зол - не получил обязательного ужина и отдыха после боя, да и мечта поплавать в термах осталось несбыточной. Да, его конечно омыли слуги белокурого римлянина, при этом экономя теплую воду и не скупясь на злые тычки и насмешки. А потом еще и чуть все волосы не повыдергивали пока по велению хозяина расчесывали. Во всех своих сегодняшних бедах Адам винил молодого патриция, ненависть к которому всеми силами взращивал в своей душе. Ухмылялся, вспоминая расстерянное и одновременно обиженное лицо того, когда он прервал ласки. И слегка розовел, пытаясь не думать, почему так сильно возбудился от вида обнаженного, распятого на полу Томмиона с беззащитной шеей, к которой он приставил кончик меча. Красная кровь на белой нежной коже. Красиво. Ускользающе прекрасная картинка. Такая же как та, что мелькала, непрошенная, перед глазами: золотистый мягкий песок, что в мгновенье вобрал без следа кровь его противников на арене, и меч-жало, лезвие которого вместо чистоты серебра заблестело алым. Он даже не знал имен тех, кого публично убил, и сейчас память услужливо стирала черты их лиц. Сглотнул голодную слюну и с тоской посмотрел в окно. И что он здесь делает? Для чего он этому ненормальному с золотыми волосами? Может, трахнуть его, как он этого хочет? Хоть отпустит побыстрее и не будет мучать. Но тут же в груди взыграла гордость. Мысль о том, что он смиренно раздевается и совокупляется с каким-то богатеньким сынком, который дал денег даже не ему самому, а Фавию, бесила до звездочек перед глазами и заставляла сцеплять белые зубы. Пошел он, эта сучка Томмион, к свиньям к хлев! Если хочет любви, пусть идет к шлюхам, а не к гладиаторам, которые... Которые что? Которые рабы и по сути еще более ничтожные существа, чем самая последняя шлюха города? Его могут заставить делать все, что угодно, и при этом он не смеет отказать, ибо за непослушание - наказание. И иногда бесчеловечно жестокое. Будь проклят тот час, когда он сел на тот корабль, думая, что поплывет искать удачи с обычными торговцами. Он лишь мечтал о странствиях и приключениях, а скромное торговое судно было средством пересечь море. В итоге "скромные торговцы" оказались обычными пиратами и к тому же не слишком удачливыми - попались имперской галере и были поголовно взяты в плен. Кто бы поверил, что крепкий умелый парень с черными как ночь волосами был лишь их случайным пассажиром. Сумбурные размышления Адама были прерваны скрипом открывшейся двери и легкими шагами Томмиона. Белокурый патриций вплыл в комнату, тут же рассеивая вокруг себя благоухание. Пахло так маняще и одновременно тревожно, так резко, но и приятно сладко, что Адам непреднамеренно жадно втянул воздух носом и тут же удивительным образом ощутил вкус на языке. Точно капнули в рот выдержанным терпким вином смешанным с медом и дымом от древесного костра. Томмион, не глядя на раба, неслышно прошелся по мраморному полу босыми ногами. Он был одет в тогу из невесомого полупрозрачного полотна и подпоясан золотистой цепочкой. При каждом его движении через неплотно запахнутую ткань показывалось стройное бедро и тут же исчезало в струящихся складках материи. Руки его, худые, но жилистые, были оголены, как и плечи, достаточно широкие и вовсе не женственные, как поначалу думал Адам. По шее скользили кончики белокурых волос, тщательно зачесанные назад. Он прошествовал к кровати и неспешно опустился на шелковые простыни и, по-прежнему игнорируя Адама, взглянул в окно. - Какой красивый закат. Я люблю наблюдать за ним отсюда. Солнце опускается за здание сената и словно не уходит совсем. Словно ночует в той высокой башке за закрытыми ставнями. Оставаясь в Риме. И пробуждая Рим поутру. А потом также отстраненно продолжил: - Ты же сегодня будешь наблюдать за мной и только. А утром... Утром я разбужу тебя, сладко спящего и удовлетворенного, прогоню и забуду твое имя. Перевел, наконец, взгляд на раба и заметил, как тот поспешно опустил ресницы. Улыбнулся про себя, отмечая интерес Адама. Улегся на бок, невзначай тронув легкую материю тоги. Этим движением оголил белоснежное бедро и даже немного торс, на талии которого остался поблескивать золотистый поясок. Принялся в открытую разглядывать черноволосого - товар нужно хорошенько изучить... Ноги раба были омыты и по-новой скованы кандалами, цепи от которых змеились по полу. Томмион прыгнул глазами на стройные загорелые щиколотки, потом на худые бедра, которые подчеркивал простой кожанный поясок. Остановился взглядом на мужественных плечах, чуть сведенных назад - видимо из-за скрученных за спиной рук. Долго рассматривал амулет на длинной шее - амулет был явно не простым украшением: нечто, напоминающее павлиное перо и одновременно звериный глаз, мерцающий глубоким синим огнем. Перескочил на лицо: любовался длинными пушистыми ресницами и черными в разлет бровями, идеально прямом носом и пухлыми прихотливо изогнутыми губами, блестящими волосами, явно тщательно расчесанными слугами, лежащие волос к волосу и напоминающие по гладкости шелк. Раб был настолько привлекателен, что у Томмиона в кончиках пальцев закололо - так сильно захотелось коснуться его. Но пока рано. Адам во время этих "смотрин" упорно глядел в сторону и пытался придать лицу равнодушное выражение. Однако от Томмиона не укрылось, что щеки его пылали все ярче. Улыбнулся и спросил: - Ты стесняешься, не смотришь в глаза? С чего вдруг, Адам? Еще пару часов назад ты не робел передо мной. Посмотри на меня. Но раб и не подумал послушаться. Звякнув цепями, перевел взгляд в окно и точно выплюнул: - Мне интереснее смотреть на закат, чем на твою тощую задницу. И вообще прикройся, вдруг кто-нибудь из твоих верных собак зайдет, а ты тут сверкаешь наготой перед рабом. Томмион улыбнулся шире. Грубость Адама завела его. Подумать только, ни капли не боится! Смеет говорить как с равным! И как с ним Фавий справляется? Чертова дикая кошка. Легко скользнул со своего места и в два шага оказался рядом с Адамом. Сдавив пальцами слегка щетинистый подбородок, грубо развернул его голову к себе. Поймал взгляд и... Серые глаза, такие красивые и такие холодные, глянули спокойно, уверенно. И словно на комнату, залитую лучами солнца, вдруг опустились мягкие сумерки. Сумерки, столь прохладные и свежие, что на коже мгновенно выступили предательские мурашки, а дыхание потерялось где-то в груди. Томмион дрогнул, ощущая над собой сковывающую власть этого сероглазого спокойствия. С трудом стряхнул дурацкое оцепенение, проведя пальцами по собственным волосам. Попытался замаскировать свою слабость и крепче сдавил подбородок раба, не давая отвернуться: - А ты повнимательнее смотри, Адам. Посмотри на меня. Ты забудешь про закат и про восход, и лишь меня ты будешь звать. Я - Томмион, и я позволяю тебе называть меня по имени. Это большая честь для тебя, раб. Произнеси. Я хочу слышать! Однако, Адам строптиво вырвался из захвата пальцев и сделал шаг назад. Оступился, запутавшись в цепях и, чтобы не упасть, прижался спиной к стене. Глянул насмешливо из-под черных ресниц и огрызнулся: - Ты играешь в опасные игрушки, римлянка. Я ведь способен разыскать тебя, когда захочу. И, поверь, могу быть очень грубым с твоей белой ухоженной попкой. Томмион вопреки ожиданиям Адама вовсе не испугался. Рассмеялся тихо и мелодично и направился к столику с явствами. Взялся за кувшин с вином и принялся разливать по бокалам. - Ты совершенно непуганный, Адам. Где тебя, такого дикого и своенравного, откопал Фавий? Знаешь, что делают с такими как ты, непокорными невольниками? Отрезают язык, чтоб не болтали, или бьют до тех пор, пока кожа кусками не полезет. Хочешь знать, почему с тобой до сих пор этого не сделали, несмотря на все твои выходки? Раб заинтересованно встрепенулся, но тут же спохватился и вернул лицу холодное и даже высокомерное выражение. Наблюдал, как Томмион, покачивая бедрами, приближается с бокалами вина. Пить хотелось безумно, и Адаму все же не хватило самообладания - посмотрел на гранатовую жидкость и шумно сглотнул. И тут же встретился взглядом с Томмионом, замечая, что его глаза похожи цветом на вино, но щедро смешанное с закатным солнцем. - Потому что ты очень красив, Адам. И Фавий не дурак уродовать приобретение, на котором можно отлично заработать. Он продаст тебя не один раз, и поверь, не все твои временные хозяева будут так же терпеливы и добры как я. Боги... Ты так смотришь! Ты хочешь пить? Как я не догадался? Поставил свой бокал прямо на пол у окна, а потом осторожно приблизился к Адаму. Сердце всполошилось, как попавшая в силки птица, когда серые глаза оказались так близко - Томмион даже сумел разглядеть себя в их отражении. Протянул руку, коснулся подрагивающими белыми пальцами загорелой груди Адама и одновременно поднес тяжелый бокал к его губам. - Пей. Оно терпкое и своенравное, как ты. И так же сильно кружит голову. Черноволосый с вызовом вскинул голову: - Освободи мне руки. Томмион мягко улыбнулся, однако его взгляд из-под длинных ресниц был твердым и не менее вызывающим: - Нет. Ты пока не заслужил свободы и будешь пить и есть из моих рук. Пей, Адам, а то мое терпение не безгранично, и я могу передумать. Раб глянул так, точно мечтал испепелить римлянина на месте, но голову не отвернул. И Томмион наблюдал, как обветренные пухлые губы жадно обхватили краешек серебрянного бокала, как заходил кадык при каждом глотке, как раб чуть вытянул длинную шею, подставляясь под его руку со спасительной жидкостью. Пальцы второй руки Томмиона между тем во всю исследовали беззащитную грудь Адама - блуждали по горячей коже, залазали под тонкую тунику, шарили поверх нее, задевая просвечивающиеся темные соски. А потом Томмион вдруг сам отстранился, не давая рабу допить, и отставил его бокал в сторону. Взялся за свой, полный, и поспешно пригубил. Нечаянно упустил пару капель, но не обратил внимания. Наслаждался замешательством Адама, его злым и слегка дезориентированным видом. Тот тщетно пытался не смотреть на своего белокурого искусителя - прятал глаза, смотрел в окно, но при этом все время возвращался взглядом на белоснежную гибкую шею, по которой ползла тяжелая капля вина. - Нравлюсь? Томмион мазнул каплю вина со своей ключицы, и поднес руку к губам. Услышал раздраженное "нет" от Адама и усмехнулся. Открыл рот и высунул кончик розового языка, медленно облизал палец, прикрывая глаза и сильнее запрокидывая голову. А потом встретил голодный взгляд черноволосого. Покачал головой и громко заключил: - Врешь. Шагнул вплотную к рабу и собственнически положил руку на его пах. Сразу чуть сжал, ощущая через тонкую ткань пока еще безучастную плоть черноволосого. А другой рукой со всей силы надавил ему на грудь, вжимая в стену. Адам яростно скрипнул зубами и, будучи теперь фактически беспомощным, попытался ударить Томмиона головой. Едва не разбил ему нос и получил за это хлестную пощечину. Томмион горящими от удара пальцами схватился за темные волосы и грубо дернул Адама к себе. Хотел было сказать, чтобы не смел переходить грань дозволенного и драться, но вместо этого вдруг на секунду задохнулся... А потом прильнул с поцелуем к подрагивающим от ярости губам. Он практически лег на Адама, вжимая связанными руками в стену. Он ласкал член раба через тонкую тунику, легко сжимал его яички, удерживая его у стены, и посасывал сладкие от вина губы. Раб никак не хотел пускать его поцелуй глубже - стискивал зубы, пытался отвернуться, даже кусаться. Но Томмион реагировал быстро и держал крепко - вжимал словно дикую кошку, вырывающуюся и фырчащую, в угол, не давал скинуть себя. Пальцы его то путались в иссиня-черных прядях, то сдавливали длинную шею, а собственные белокурые волосы в пылу поцелуя-борьбы растрепались и упали на лицо. В какой-то момент патриций совсем потерял голову от горячего непокорного тела, бьющегося и упирающегося под ним, от чувственных губ, что никак не желали раскрываться. Вздернул тунику Адама, хватил за крепкое бедро, скользнул по внутренней его стороне, и дотронулся до члена. Провел по всей его немалой длине и вдруг почувствовал, как раб задрожал под ним и невольно приоткрыл рот. Тут же туда скользнул горячий и юркий язык Томмиона, тогда как пальцы его обхватили достоинство Адама и переместились к головке. И снова черноволосый судорожно вздохнул, теряя контроль над собственным телом. Язык Томмиона уже вовсю хозяйничал в его рту, а рука дразнила и игралась с его достоинством. Поцелуи больше напоминали укусы, причем каждый из них стремился взять контроль над другим. И наверное, раб одолел бы своего хозяина, сминая и терзая его нежные губы, если бы Томмион вдруг не отстранился. Разорвал поцелуй и попытался привести свое дыхание в норму, то и дело облизывая опухшие губы. Смотрел через спутанные белые пряди волос на раба и не верил, что этот непокорный, наконец, сдается. Адам с запрокинутой головой и напряженными плечами тяжело дышал через приоткрывшийся рот. Совершенно бесстыдно тыкался набухшим членом в ласкающую руку римлянина и... смотрел в сторону. Томмиона это задело. Прекратил ласку и тихо попросил: - Посмотри на меня, Адам. Но раб лишь закусил влажную губу, а глаз не поднял. Тогда Томмион приказал: - Смотри на меня! И снова темные ресницы лишь дрогнули. Томмион вдруг почувствовал, как растекается по венам ярость и обида. Неужели он настолько отвратителен, что раб, даже получая удовольствие от ласк, не хочет его ни капли? Нет, видно, что хочет, но быть может, он думает о ком-то другом? Крикнул в красивое отстраненное лицо: - Я сказал, посмотри на меня! Не смей опускать глаза, точно ты стесняешься того, что ты здесь со мной, что тебе неприятны мои касания и ласки. Я же вижу, что приятны! Посмотри мне в глаза, признайся, что хочешь меня! Но раб словно окаменел. Лицо его снова приняло скучающее выражение, он не отвечал, но и не вырывался, задевая своим равнодушием Томмиона еще сильнее. И тогда патриций отшатнулся от "молчаливого изваяния" у стены и болезненно рассмеялся. Но почти сразу вернулся обратно и, схватившись за тонюсенький ворот туники Адама, рванул изо всех сил. Разорвал одежду до середины, хватанул за кожаный пояс и стянул его. А потом дорвал до конца тунику, оставляя раба фактически полностью обнаженным. Бросил ему в лицо: - Ну и молчи. Теперь я буду говорить лишь с твоим телом. Языком ощущений и чувственности. А ты можешь молчать, упертый дикарь! Щеки Адама пылали, а грудь с синеглазым амулетом судорожно вздымалась. Его приподнявшийся член немалых размеров жаждал ласки в независимости от желаний своего хозяина. Волосы рассыпались шелковистой волной, почти доставая до темных напрягшихся сосков. Он был так прекрасен, так притягателен, что у Томмиона болезненно заныло в паху. Его собственное достоинство уже давно натягивало ткань туники, желая чужих касаний, желая эти губы у набухшей головки. Но белокурый патриций видел, что опять проигрывает бой. Чертова "кошка" даже если кончит со слезами и криком, все равно останется дикой - вон как глазюки злобно горят, а по скулам ходят желваки. Нет, Томмиону, нужна была абсолютная победа! Словно в каком-то тумане он стянул с талии массивное золотое украшение и шагнул к Адаму. Коснулся его обнаженных бедер, протянул цепочку за его спиной. Защелкнул замочек в виде змеиной головы и отпустил холодный металл. - Не ты, а твое тело достойно подобного украшения. Цепь легла мягко и тяжело, подчеркивая стройную линию бедер, золотистый цвет кожи и обозначая ярче каждую впадинку, каждый изгиб. Еще она вызвала мурашки на коже раба, и Томмион с трудом удержался, чтобы не погладить, не притянуть сильное тело к себе. Поджал губы, убирая руки, повернулся к Адаму спиной. И вдруг скинул с себя тогу. Нежное, тонкое, белоснежное тело на секунду застыло под вспыхнувшим взглядом серых глаз. Худощавая спина с мягкими впадинками на лопатках, проглядывающие хрупкие позвонки, острые достаточно широкие плечи и узкие бедра с трогательно маленькими ягодицами - Адам охватил эту картину единым взглядом и задышал чаще. Неожиданно забыл, что руки его увиты тяжелыми цепями, и попытался вытащить одну из них, чтобы коснуться невиданно белой, точно молочной кожи. А Томмион, склонив голову с опавшими на лицо волосами к плечу, стоял и смотрел в окно. Не двигался, казалось, даже не дышал, точно что увидев среди закатных улиц города, точно пытаясь перед черной длинной ночью согреться под прощальными лучами солнца. Он напоминал сейчас воплощение вечно юного бога Меркурия - легкого и тонкого, порывистого и вспыльчивого. Тело его, растревоженное, обнаженное требовало прикосновений и ласк, горело и ныло, желая чужой нежности, но не отчуждения. Чувствуя, как пересыхает от желания в горле, догадываясь, что раб смотрит на него, Томмион взял и легонько, ласкающе притронулся к себе. Провел линию от ребер до бедра, все так же стоя к Адаму спиной. Спустился пальчиками по одной из ягодиц и мягко коснулся кожи ниже упругой окружности, вызывая у самого себя мурашки. А потом развернулся боком к рабу и, запрокинув растрепанную голову, скользнул тонким пальчиком между мягких половинок. Тихо застонал, прикусывая губу, и сомкнул длинные ресницы. Второй рукой сжал свой розовый маленький сосок и замассировал его, слегка выгибаясь навстречу руке. Сквозь поднявшийся шум в ушах услышал судорожный выдох Адама и звякнувшие цепи. Даже слегка улыбнулся такой явной страстности раба - упрямец, кричит, что ненавит, а сам наверняка уже течет. Некоторое время дразнил и измывался над собственным телом: проникал пальцами в себя все глубже и терзал сосок, доводя до красноты и припухлости. Тихо постанывал, облизывал пересыхающие губы и ощущал, как набухает, наливается кровью достоинство. Знал, что Адам смотрит, знал, что он возбужден не меньше его, но не собирался прекращать свою игру. Дикая кошка должна стать податливым котенком, ластящимся у его, Томмиона, ног! Через пару минут прекратил ласки. Ступая босыми ступнями по каменному полу прошел до столика с явствами. Задумался на секунду и снял капельку смазки с прижавшегося к животу достоинства, а другой рукой схватил темную ветку винограда. Все также водя пальчиком по красной головке члена, схватил губами спелую темную ягоду и раскусил. Потом то же проделал еще с одной и еще. Не обращал внимания на сладкий душистый сок, потекший по подбородку и даже капающий на грудь. Запрокидывал голову, хватал ягоды жадным ртом и развратно прогибался в пояснице, продолжая ласкать пальцами свою плоть. Потом, шумно дыша, вернулся к брошенным кубкам. Поднял их с пола и перенес на столик, наполнил. Взял один из них и выпил почти залпом. И лишь потом, наконец, посмотрел на Адама. Тот дрожал как в лихорадке. Смотрел в упор на Томмиона, пытаясь освободить немилосердно стянутые за спиной руки. Глаза, еще недавно такие гордые и равнодушные, холодные точно сумерки Рима, теперь искрились, напоминая бушующее бездонное море. В его явном желании не оставалось никакого сомнения, и Томмион едва не расплылся в довольной улыбке. Однако, хотелось большего. Много большего! - Пей. Адам, глядя широко раскрытыми глазами на тело патриция, на секунду замялся, но все же не сумел отвергнуть поднесенный Томмионом кубок. Глотал терпкое вино, но Томмион то ли нечаянно, то ли нарочно, наклонял бокал слишком быстро. Темно-рубиновые струйки капали рабу на грудь, оставляя сладкие дорожки, смачивая черные блестящие кончики волос. Томмион отставил бокал, встретил взгляд захмелевших серых глаз и склонился к следу от вина на длинной шее Адама. Мазнул язычком, наслаждаясь едва заметной дрожью сильного тела. Тут же больно укусил, вызвав тихий вскрик. Скользнул на ключицу. Сначала поцеловал, а потом сильно засосал сладко-винную кожу. Проследовал поцелуями ниже и схватился губами за темный сосок. Втянул мягко, заставляя Адама тихо застонать и податься грудью вперед, и тут же сжал зубами. Тело, красивое и горячее, выгнулось от боли и острого удовольствия, но Томмион почти сразу продолжил свое "путешествие". Дошел до золотой цепи на бедрах Адама и потянул ее вниз, ближе к паху. Некоторое время игрался языком с нежной кожей паховой области и цепочкой, засасывая их одновременно, прикусывая до красных отметин. Слушал как Адам вскрикивает от наслаждения, доставляемого его языком, и боли от ранящих до крови звеньев цепи. А потом снова прервал ласки. Отстранился от Адама, взмокшего и дрожащего, с затуманенными желанием глазами. Протянул руку и коснулся его лица: провел пальцами по скулам, губам, погладил черные густые волосы, слипшиеся на кончиках от вина. Томно спросил: - Теперь я нравлюсь тебе? И спустя пару секунд услышал тихое, но твердое: - Не знаю. Но я безумно хочу. Улыбка Томмиона вышла торжествующей. Но раб, опьяненный крепким вином, измотанный этим длинным и наполненным событиями днем, не заметил этого. Красивое молочное тело перед глазами хотелось схватить, сжать в объятиях, развернуть спиной, запустить пальцы в белые волосы и проникнуть изнывающим достоинством между маленьких ягодиц. Забыть обо всем и получить, наконец, долгожданную разрядку. Однако, игры Томмиона, похоже, еще не закончились. - Если ты хочешь меня, то сначала должен сделать то, что я попрошу. Слышишь? Говорил и целовал перемазанные сладким вином пухлые губы. А через мгновенье взял и с неожиданной силой надавил рабу на плечи, вынуждая опуститься на колени. Сразу склонился к нему, испуганно вскинувшему глаза, и ласково погладил по щеке. Запрокинул ему голову, делая его позу еще более уязвимой и открытой, хотя, казалось, это уже невозможно, и прижался к его губам с долгим поцелуем. А потом больше не имея возможности терпеть, с силой накрутил длинные волосы на руку и притянул Адама к своему паху. Выдохнул: - Возьми... Черные изогнутые ресницы взметнулись почти до бровей. Но Томмион снова погладил его по лицу, словно успокаивая и усмиряя дурные мысли. И раб неожиданно покорился. Спустя пару минут Томмион уже дрожал всем телом, теряя голову от вида собственного достоинства, крепко и так удобно обхваченного губами Адама. Теряя голову от волны удовольствия, которая каким-то исступленным пугающим жаром катилась по телу. Томмион выгибался и протяжно стонал, тогда как Адам вбирал все глубже и двигался все быстрее. Некоторое время римлянин сдерживал себя, пытаясь не вбиваться пахом в этот непокорный рот, который пару минут назад презрительно кривился и не пускал с поцелуями. Он специально не опускал глаз на раба, боясь, что кончит раньше времени. Отдался лишь ощущениям, слушал лишь звенящее, скручивающее удовольствие в мышцах и костях, в венах. Там дрожала неуемная, звериная энергия. Там сводила с ума сладость, украденная и присвоенная всего на несколько часов, и теперь жадно поглощаемая всеми порами кожи. Как же хорошо! Как же... Томмион все же не удержался и опустил глаза на раба. И задохнулся. Вывернутые плечи... Увитые цепями тонкие кисти и предплечья... Лицо с пылающими щеками... Капельки пота, бегущие по гибкой кошачей спине... Черная прядь, избежавшая плена пальцев Томмиона и змеей замершая у шеи... Губы, с влажным пошлым звуком заглатывающие его член... Опущенные ресницы, от которых на щеки падает длинная тень... Он... Он делает так сладко. Он делает так сладко и больно... Он сводит с ума. Да... Возьми еще глубже! Не отстраняйся, не жмурься, задыхаясь. Еще! Еще быстрее... Сводит с ума. Дикий, своенравный, притягательный, и наверняка неутомимый. Такие как он встречаются лишь раз на пути и исчезают, навсегда врезавшись в память. Сероглазый. Не пуганный. У его ног. Кажется, Томмион кончил с протяжным, сладким стоном. Он плохо помнил, ныряя в какое-то блаженное безвременное состояние. Повалился прямо на Адама, едва успев выпутать свою руку из его волос. Так и застыли: Адам, привалившись спиной к стене, и Томмион, уютно упавший на его широкую грудь. Дышали в унисон некоторое время, а потом Томмион поднял совершенно пьяные и сумасшедшие глаза на Адама и собственнически обхватил тонкой рукой за шею. Смотрел, как тот слизывает с губ беловатую сперму, и улыбался: - Ты похож сейчас на нашего дворового кота. Он любит сливки, а еще любит трахаться. Интересно, ты со своим особенным еврейским обрезанием так же способен к любовным утехам, как он? Адам перевел глаза на белокурого патриция и недвусмысленно качнул бедрами со стоящим колом достоинством, еще не получившим разрядки. Самовлюбленно ответил: - Попроси меня, патриций. И я тебе покажу, на что я способен. От низкого урчащего тона у Томмиона снова сладко заныло в паху. Он дразняще лизнул Адама прямо в губы, и... вдруг и вправду попросил: - Возьми меня. Хочешь, грубо. Хочешь, нежно. Но только так, чтобы я сошел с ума от наслаждения. - Тогда освободи мне руки. Томмион на мгновение замер, улыбаясь лишь краешком губ. А потом мотнул головой и неожиданно опустился прямо на бедра черноволосого, направляя в себя его влажную возбужденную плоть. Закусил губу от первых не слишком приятных ощущений. Однако, он был все еще достаточно разгорячен, чтобы боль вскоре сменилась наслаждением. Задвигался на Адаме, подкидывая собственные бедра вверх и наблюдая как растворяется в страсти тело под ним. А потом обнял черноволосого, мокрого и раскрасневшегося, прижал к себе, не переставая двигаться. И вдруг чем-то звякнул. И спустя минуту Адам уже крепко сдавил освобожденными руками его плечи. А потом Томмион в полной мере испытал на себе легендарную выносливость еврея, подвергнутого священной процедуре обрезания. Его бедра удерживали сильные руки с израненными кандалами запястьями - держали, точно тисками, пока большой член скользил между его ягодиц, то убыстряя темп, то замедляя. Томмион смотрел в серые блестящие глаза и без остановки стонал, испытывая восхитительную боль и бесконечное удовольствие от грубых размашистых движений. Его ноги были закинуты на плечи раба, а руки он раскинул в стороны, сминая в комок нежный шелк простыней. Он кончил, выкрикивая имя Адама. Упал к нему на руки и жадно целовал мокрые горячие губы. Потом пили вино... Долго. Неспешно... До момента, когда Адам вдруг молчаливо не повалил Томмиона на холодный пол и не засунул в него пальцы, перепачканные вином. Придавил поясницу римлянина к полу и слушал, как он срывает голос от одного лишь массирования простаты. Томмион ругался и ломал себе ногти, требуя разрядки и более бережного обращения, называл Адам дикарем и никчемным любовником. Кончил только от одних пальцев, почти потеряв сознание. Очнулся уже на постели - лежал точно покойничек со сложенными на животе руками, пока довольный Адам рядом поедал за обе щеки ароматное мясо. Снова выпили. Молчали, заинтересованно переглядываясь. Потом слуги бесшумно принесли новый кувшин с вином и также бесшумно исчезли. Лениво разлили по кубкам. А через некоторое время Томмион обнаружил себя на коленях у стены с разведенными в стороны ногами. Адам сначала языком дразнил его возбужденное достоинство, а потом, развернув к себе спиной, то же проделал с его задним проходом. Кусал его за ягодицы, целовал тут же, оставляя мокрые следы, и не давал отстраниться, удерживая за шею. Кажется, что-то рычал, а потом достаточно быстро вошел в Томмиона, больно вжимая в стену. Намеренно не трогал член римлянина, и тот злился, заводился, а потом снова и снова кричал от удовольствия от вбивающегося в него тела, от болезненно-приятных ощущений собственного достоинства, трущегося о холодную стену. Кончил в этот раз слишком быстро и сполз по стенке вниз. А когда пришел в себя, с размаху хлестнул усевшегося рядом удовлетворенного Адама по бедру его же кожаным ремешком. Проворчал: - Ты меня мало касался. А я люблю, когда меня касаются, ласкают. Ты же... кидаешься как дикая пантера и трахаешь до звездочек в глазах! А нежность? Адам, расслабленный, но похоже ни капли не уставший, рассеянно слушал ворчание любовника и хлопал пушистыми ресницами. Не дослушав, встал и прошествовал к столу, сверкая аппетитными ягодицами. Подцепил пальцами веточку с виноградом, а потом схватил еще одну гроздь и жадно набросился на сочные полупрозрачные ягоды. Ответил с набитым ртом: - Ну, ты тоже хорошими манерами не отличаешься. Сам виноград жрал, а мне не предложил. А я, между прочим, с утра ничего не ел. Ну, кроме вот этого замечательного печеного мяса и твоей спермы. Принялся за вторую веточку, аппетитно посасывая ягоды и от удовольствия жмуря глаза. Потом, не спрашивая разрешения, схватился за орехи и аппетитно захрустел ими, запивая прямо из горлышка винного горшка. Торопливо глотал и причмокивал, облизывался и встряхивал спутанными волосами. А Томмион смотрел на него, обнаженного, длинноногого, стройного, с упругой задницей, с блестящей цепочкой на узких бедрах, всего в сладких потеках сока и вина, и думал о том, что, кажется, хочет продлить обладание им еще на один день. И ночь. Ведь они даже толком не говорили! Какое упущение. Может быть, для этого понадобится еще пара дней. И ночей, конечно! А потом будет еще один день, в который он выкупит свое черноволосое непокорное наваждение. То будет замечательный день - обязательно солнечный и теплый. День, подаренный им великим, щедрым на дары Римом...