Ты рисуешь мою жизнь

OST: Brandi Carlile – The Story       Сегодня особенный день. Для меня.       И для Пита, хоть он еще и не догадывается об этом.       Пока мой любимый усердно замешивает тесто для сырных булочек, я всячески пытаюсь занять себя чем-то, лишь бы не смотреть на сильные руки Пита, ловко мнущие тугую массу, на его напряженные мышцы, которые неприлично просвечивают сквозь тонкую ткань белой футболки, на то, как он сосредоточенно прикусывает кончик языка, – это распаляет во мне неутолимое желание. И он знает об этом, поэтому делает все недопустимо медленно, бессовестно грациозно и чертовски сексуально, демонстративно выделяя каждое движение - запрещенный прием.       Обычно я не могу устоять перед волшебными чарами этого мужчины, но сейчас я не позволяю себе такую роскошь, даже несмотря на то, что вся горю, – еще не время.       Привычными движениями достаю почти полностью исписанный блокнот и аккуратно карандашом вывожу каждую букву: «Пойдешь со мной на пикник?»       Неторопливо на цыпочках, походкой кошки, подкрадываюсь к любимому со спины, обвиваю его талию, заключая его в кольце своих рук, и невесомо касаюсь губами его лопатки, блаженно закрывая глаза и вдыхая запах пряностей, выпечки и его собственный – самый родной, самый желанный. Помню, когда-то от него пахло красками, но с тех пор, как он вернулся в Двенадцатый, он ни разу не брал в руки кисти. Пит всегда уходит от этой темы, как только я спрашиваю, но, может быть, однажды он расскажет мне эту историю.       Поднимаю правую руку, в которой держу вырванный из блокнота листок, чтобы Пит прочитал мою запись, продолжая все так же крепко жаться к любимому. Он останавливается и несколько секунд медлит.       – Ты шутишь? – он резко поворачивается ко мне, а я немного напрягаюсь от его вопроса. – Да я почти два года ждал этого! Пит наклоняется вперед, нежно целует меня и, не разрывая наши губы, он поднимает меня на руки и кружит в воздухе. Люблю…

***

      – Красиво… – шепчет Пит, глядя на живописный закат, который мы наблюдаем, сидя на луговине, а я отрываюсь от столь завораживающего зрелища и перевожу взгляд на любимого.       Я счастлива.       Мы счастливы.       Только пройдя через столько испытаний, потеряв все, что у нас было, умерев и заново воскреснув, мы обрели это счастье.       Нам обоим больно говорить о своем прошлом, больно вновь проживать те муки ада. Я до сих пор не знаю, почему Пит сделал операцию, а сама так и не осмеливаюсь рассказать ему о Хоторне, о том, как он продавал мое тело, и сам его использовал, о моей дочери, которой так и не суждено было родиться, которой предназначено быть ангелом...       И сейчас мы сидим здесь, на этой луговине, куда я никого раньше не пускала, вдвоем. Вместе. Я начинаю ему открываться, медленно, неуверенно, иногда пугаясь и отступая назад, но я постепенно обнажаю перед ним свою душу с огромными, уродливыми, но уже не такими кровоточащими ранами.       Я с теплой нежностью смотрю на красивого юношу, чьи волосы переливаются, горят в лучах заходящего солнца. Он заворожен, околдован, пленен величием заката, любуясь его сказочными оттенками, а я любуюсь им самим.       Невольно на моем лице расцветает улыбка, а, когда Пит поворачивается, уголки моих губ натягиваются еще сильнее. Глаза в глаза, душа в душу, мы смотрим друг на друга, заглядывая глубоко внутрь. Любимый тоже расплывается в томной улыбке.       – Я люблю тебя, – тихо, боясь нарушить наш момент, эту магию, говорит он, а я лишь безмолвно киваю в ответ, не способная произнести хоть слово.       Но он и без этого знает, что я испытываю к нему то же светлое чувство.       Пальцы Пита ласково, словно лепестки роз, касаются моей щеки, опускаются ниже, обхватывая подбородок и притягивая мое лицо к его губам. Мы сливаемся в легком неизбежном поцелуе, который стремительно перерастает в более жаркий и пылкий.       В одно мгновение Пит оказывается надо мной, и я под тяжестью его сильного тела, ложусь на пушистую траву. Дыхание учащается, кровь в венах кипит, заставляя виски шумно пульсировать. Разгоряченные, покрасневшие, стертые губы любимого покрывают каждый миллиметр моей, пылающей от нарастающего огня внутри меня, кожи влажными поцелуями, покусывая, посасывая оголенные уголки тела.       Его руки гуляют по моим бедрам, животу, груди, по-хозяйски проникая под ненужную ткань и властно лаская меня в самых сокровенных местах, заставляя мое тело изгибаться, дрожать и принадлежать ему. Узел, что завязался внизу живота, становится все туже, натянутей и вот-вот разорвется в клочья. Но Пит не дает этому произойти.       Он порывисто снимает с меня лишнюю одежду, а потом обнажается и сам. Одним плавным, мягким толчком он овладевает мной, окончательно покоряя себе. Он двигается неторопливо, давая привыкнуть, полностью почувствовать его, насладиться им. Каждое следующее движение глубже, сильнее, желаннее.       Я отдаюсь ему полностью, без остатка, я вся принадлежу ему. Только ему. Тугая тяжесть в животе накапливается с каждым толчком и, наконец, лопнув, словно натянутая до предела струна, приносит долгожданную эйфорию.       – Я люблю тебя, – шепот, смешанный с хрипом, треском и шуршанием, вырывается откуда-то из глубины моей груди.       Пит внезапно останавливается, тяжело дыша. Сверху на меня смотрят голубые омуты, полные жажды, возбуждения и недоумения.       Что не так? Почему он остановился?       – Китнисс, ты только что… – он переводит дыхание. – Ты только что сказала, что любишь меня, – продолжает Пит. – Ты. Сказала. Что. Любишь. Меня. Понимаешь? – повторяет он, отделяя каждое слово.       Я неуверенно качаю головой, продолжая удивленно смотреть на любимого.       – Китнисс, ты можешь говорить, – на секунду мне кажется, что глаза Пита блестят от набежавших слез. – Твой голос вернулся.       Осознание произошедшего приходит только сейчас, и я все равно не могу до конца поверить в то, что я издала звук и даже произнесла слова впервые за столько времени, хоть это и не совсем похоже на человеческую речь.       Слезы неудержимым потоком стекают по моим щекам, и я отчего-то начинаю смеяться.       Смеюсь и плачу.       Плачу и смеюсь.       Пит тут же подхватывает, и мы вместе искренне радуемся.       Радуемся тому, что все самое страшное уже позади, что раны затянутся, что мы здесь, вместе, и мы счастливы.       Многое изменилось, и хоть сейчас Пит и не пишет картины, покоряющие своей красотой и естественностью, не марает мазками кистей холсты, умело нанося краски, он – художник, который рисует мою жизнь.