Ты рисуешь мою жизнь

OST: Christina Perri – A Thousand Years       Сердце учащает свой бег, но тело так и остается неподвижным, налитым свинцом, когда Прим оказывается сидящей у моей койки. Так хочется коснуться ее светлой кожи, ощутить кончиками пальцев ее шелковые волосы, заплетенные в тугую косу, обнять… Но мои кости, словно гвоздями, намертво прикованы к твердой постели.       В голове кружится бесконечно много слов, что тяжким грузом копятся во мне уже несколько лет, но губы безмолвно шепчут единственное: «Прости».       На лице сестренки появляется добрая улыбка, в уголках которой таится спрятанная где-то глубоко внутри горечь и нескрываемое сочувствие, а ее глаза покрывает пелена непролитых слез, и даже через нее я могу разглядеть в них что-то, что нестерпимой болью отдается в горле.       Делаю отчаянную попытку спросить, в чем дело, но голос будто застрял, вцепившись острыми когтями в глотку и неугомонно царапая ее изнутри. Волна тревоги, зародившаяся в отдаленных уголках сознания, постепенно поднимается, превращаясь в жестокий и безумный страх. Паника.       Дышать становится трудно.       Я задыхаюсь.       Задыхаюсь до тех пор, пока внезапный глоток кислорода, поступивший в маску, не выравнивает сбившееся дыхание и позволяет мне снова дышать спокойно.       Неожиданное тепло ладошки на моей щеке заставляет меня взглянуть на склонившуюся сестренку. Она смотрит на меня все теми же глазами, полными слез, которые сейчас неудержимо скатываются по ее белой коже.       – В момент аварии твои голосовые связки были сильно повреждены, и…, – тихо произносит Прим и, не закончив, останавливается.       Ей и не нужно договаривать, чтобы понять: я - птица, у которой выдрали крылья; я – роза с опавшими лепестками; я – немая.       – Врачи сказали, шанс есть, - начинает она, без слов понимая мой вопрос, - и, возможно, ты снова сможешь говорить.       Я потеряла любимого.       Я потеряла дочь.       Я потеряла свой голос.

***

      Прошло чуть больше года с того момента, как я вернулась в Двенадцатый. Меняются люди, власть в стране, какие-то ценности, меняется все, но только не этот дистрикт.       Здесь все по-старому близкое, греющее душу… Кажется, ничего не изменилось с того самого дня, когда я надолго покинула родной дом: угольная пыль, витающая в воздухе и плавно покрывающая каждый миллиметр земли; утомленные шахтеры, каждый вечер возвращающиеся домой после изнурительной работы; грязные улицы, кишащие голодными детьми. На первый взгляд – отвратительная картина, но я люблю это богом забытое место.       Прим настолько погружена в свою работу, что почти все свободное время она проводит в госпитале, присматривая и ухаживая за больными. Мама сутками напролет сидит в своей комнате и выходит только для того, чтобы поесть и справить нужду. А я…       Каждый день я прихожу в лес и просто сажусь на луговину, наслаждаясь тихим умиротворением и желанным покоем, которого мне так не хватает ночью – кошмары, где меня насилуют, избивают, используют, не оставляют меня ни на секунду во снах.       В этом месте я не чувствую себя одинокой, здесь забывается все плохое, все те ужасные вещи, которые я пережила в Капитолии. Приятные воспоминания о папе, о том, как он пел мне в детстве, залечивают глубокие раны, но я знаю – шрамы от них навсегда останутся на моем искалеченном сердце. Здесь хочется петь, обнажая свою душу, сливаясь с музыкой, но теперь такая роскошь мне не по силам – единственный звук, который я могу издать – отрывистый выдох. Прим говорит, что надежда на то, что мой голос вернется, есть, но я устала верить в пустые иллюзии. Чудес не бывает, а если они и происходят, то, только пройдя мимо меня, безжалостно толкают в спину и нагло плюют в лицо. Единственный лучик света в моей мраком окутанной жизни – Пит.       Вот и сейчас я сижу и думаю о своем художнике, что когда-то дарил мне краски. Где он сейчас? Что с ним? Жив ли он вообще? Может быть, я просто тешу себя мыслями о человеке, которого больше нет, а если есть, то где-то далеко от меня. Хотя, какая уже разница, ведь мне все равно не суждено его увидеть? Наверное, он меня ненавидит за то, как я поступила с ним, исчезнув из его жизни, бросив его одного, оставив лишь какие-то ненужные бумажки – деньги. Но все же, я упорно надеюсь, что он воспользовался ими правильно.       Сегодня, как раз, один из таких теплых весенних вечеров, когда хочется наслаждаться вдохновенным уединением, и совсем нет желания возвращаться домой. Но я должна – не могу допустить, чтобы сестра волновалась. Поэтому я заставляю себя подняться и пойти в город.       Когда я, после неторопливой прогулки, оказываюсь у дома, в нем уже горит свет – меня ждут. Открыв дверь и пройдя на порог, в нос врезается отчетливый запах свежей выпечки, который вызывает массу манящих воспоминаний о Пите, но я несколько раз качаю головой, пытаясь отогнать нахлынувшие мысли – глупый мираж.       Прим, как обычно, радостно встречает меня, и, пока мы идем до кухни, чтобы поужинать, она заваливает меня рассказами о своей работе, а я делаю вид, что слушаю, и лишь изредка улыбаюсь, чтобы ее не обидеть, потому что сейчас все мое внимание приковано к источнику дурманящего запаха – сырные булочки на столе.       Я помню, Пит часто угощал меня такими в школе, ведь он знал, как я люблю их. Да, его родители содержали пекарню, и сами же готовили выпечку. Но именно эти булочки всегда делал только Пит, вкладывая в них всю свою доброту, всю душу. Но…       – Знала, что тебе понравится, – от неожиданности я вздрагиваю. – Купила, когда шла с работы.       Я, отрешенная от всего мира, погруженная в свои мысли, прохожу вглубь комнаты и медленно сажусь за стол, нерешительно беря одну булочку с тарелки. Вижу, как Прим, следит за каждым моим движением. Чего она ждет? Думает, я куплюсь на ее розыгрыш? Наивная.       Откусив кусочек, я тщательно пережевываю его, чтобы убедиться в том, что булочки готовил не Пит, но не могу проглотить – мешает внезапно образовавшийся ком в горле. Прим не поступит так со мной, она не посмеет меня ранить ложной надеждой, которая никогда не станет правдой.       Не может быть.       Не верю.       Через силу глотаю пережеванный кусок, который уже превратился в кашу, и откусываю снова.       Это они. Их готовил он.       Судорожно вытягиваю одну салфетку, нахожу карандаш, который всегда ношу с собой, и дрожащей рукой вывожу: «Скажи, что он здесь. Скажи, что Пит в Двенадцатом», и зачем-то закрыв глаза, передаю записку сестре.       – Я не знаю, – она поджимает губы. – Правда, не знаю. Я просто увидела эти булочки в бывшей пекарне его родителей, я часто там бываю, и сразу купила их. Пита я не видела, там была какая-то старая женщина.       Несколько секунд я сижу неподвижно, уставившись в одну точку, а потом резко срываюсь с места и направляюсь в сторону двери.       – Китнисс! – вскрикивает сестра и быстро догоняет меня. – Пекарня уже закрыта, если ты туда собралась.       Я накидываю куртку, ласково целую Прим в лоб и выхожу из дома.       Нет, в пекарню я и не собиралась – там его нет. Но я знаю, где он может быть, и я знаю, что меня уже не остановить.

***

      Минуя пустые улицы дистрикта, поглощенные ночной темнотой, немым затишьем и сонным покоем, я оказываюсь у дверей помещения, в которое Пит привел меня в ночь выпускного – его мастерской. Ладони потеют, в груди учащенно стучит сердце.       Я боюсь.       Чего?       Пустоты за дверью.       Боюсь до дрожи во всем теле.       Страх только усиливается от осознания того, что в воздухе нет привычного запаха красок.       Неуверенно стучу, и с каждым движением кисти оставшаяся надежда превращается в пыль.       С противным скрипом дверь неожиданно открывается, и я вижу красивого белокурого юношу с глазами, полными удивления и нежности. Я нерешительно касаюсь кончиками пальцев его левой щеки, которая еще год назад была сплошным шрамом, а сейчас она практически гладкая с еле заметными шероховатостями.       Он сделал операцию, убрал последствия пожара – уродство. Но зачем? Ведь я любила его и таким. Но сейчас это неважно. Важно то, что мы здесь, и мы вместе.       Хочу сказать ему, как сильно люблю, но не могу.       Я порывисто подаюсь вперед и, крепко обняв Пита, вжимаюсь лицом в его левое плечо. Безмолвные рыдания судорожными разрядами пронзают мое тело, но Пит только сильнее прижимает меня к себе, гладя своей ладонью мои спутанные волосы.       – Тише, тише, – шепчет он. – Я никуда не уйду. Я с тобой.       Эти слова вырванными когда-то кусками сердца возвращаются на место.       Я на мгновение отрываюсь от Пита, но только для того, чтобы вновь слиться уже в пламенном поцелуе.       Сейчас я точно знаю, что я никуда его не отпущу, и сама не уйду.       Все вокруг смешивается, время превращается в вечность, а вечность – это и есть мы…       Все цвета в палитре моей жизни, некогда мной утерянные, ставшие блеклыми и затертыми, вновь обрели яркость, а новые мне еще только предстоит познать.