Между строк

Весь вечер я провожу перед темным экраном. Это мука. Я знаю, что Юра ждет меня. Наверняка, хочет поделиться своими впечатлениями о «встрече». Но я не готов. Сейчас я не Локи. Богдан вылез на первый план. Он сидит в своем кресле, сжимая и разжимая кулаки. Бессилие. На самом деле, мне было бы полезно узнать. Узнать все до мельчайших подробностей. Почувствовать, как боль пеленой накрывает тело. Он не будет моим. Боль отрезвляет. Боль уничтожает. Боль учит жить. Если бы мои ноги чувствовали боль – они были бы живыми. Но они бесчувственные, мертвые деревяшки. И я хочу быть таким же. Кто вообще решает, кого нам любить, а кого ненавидеть? Почему Юра? Когда череда случайностей превратилась в закономерность и сломала строго выверенную мной систему? Вечные вопросы без ответов. Так просто случилось. И никто не виноват. Я тянусь пальцами к кнопке включения. Может быть, еще не поздно? Останавливаюсь. Тьма клубится вокруг меня, с ней хорошо и спокойно. Не хочу разрушать ее потоком беснующихся электронов. Сегодня только я и она. - Богдан, сколько времени? – мама разрывает нашу связь с темнотой. Ей можно вторгаться в мою комнату, когда вздумается. Привилегия родителя, чей ребенок в любой момент может оказаться слишком беспомощным. - Ты чего в темноте сидишь? – я вижу, как ее силуэт взмахивает руками, пытаясь разогнать темноту, словно кучку зависших в воздухе мух. - Думал начать курсач, но понял, что устал, - я притворно зеваю в тот самый момент, когда щелкает выключатель. - Правильно, тебе лучше не перетруждаться! Не уверен, что она действительно понимает значение слова «перетруждаться». С моих тринадцати лет при любом удобном случае она вворачивает это скользкое словечко. Я мог бы неделями отсиживаться дома под этим благородным предлогом. Ведь мне нельзя перетруждаться! Но все время пялится на четыре стены и не видеть ничего кроме маленького дворика для меня пытка. Я родился свободным, но по ошибке кто-то ампутировал мои крылья, и впихнул меня в это убогое, не транспортируемое тело. В небесной канцелярии лихо просчитались, и у них скопился солидный должок передо мной. - Я уже собирался ложиться. Мне не нужно больше ничего говорить. Все остальное - череда привычных, заученных до автоматизма движений. Меня окатывают к кровати, помогают подняться и перебраться на постель. Теплые, мягкие руки стягивают с меня футболку и тренировочные штаны. Смешно, но когда-то при этих манипуляциях я испытывал стыд. Глупое и бесполезное чувство, неспособное ничего изменить. Теперь мне все равно. Безразлично, когда меня щупают или когда пялятся. Я уже не читаю о новых методиках или каких-то научных открытиях. Что-то давным-давно перегорело внутри, оставив лишь замыленный, черный огарок. Когда все формальности улажены, а я лежу пластом, вытянувшись на все свои сто семьдесят сантиметров, мама нагибается и чмокает меня в лоб. Прохладные, влажные губы оставляют пульсирующий след. Иногда я задумываюсь, а не стал ли он для нее такой же рутиной, как и все остальное? Ее мягкий взгляд кажется мне укором за этот немой вопрос. - Спи, родной, - шепчет она и разворачивается, собираясь уйти. - Мам, - слабым голосом протягиваю я, и она мгновенно поворачивается обратно. Ей сорок пять, а кажется, будто до сих пор нет и тридцати. Откуда столько сил, когда я каждый день вытягиваю все ее соки? - Что такое? - Может быть, я не уверен, но один парень с курса хотел зайти к нам в пятницу. Познакомиться с тобой, - я закрываю глаза и улыбаюсь. Практически верю, что это действительно правда. - Со мной? - Он хотел отвезти меня на Воробьевы, но я сказал, что ты не разрешаешь гулять с незнакомыми, - с каждым словом мой голос становился все слабее. Зачем я это говорю, если он не придет? Мама молчит, обдумывая мои слова. Она всегда хотела, чтобы ко мне приходили друзья. Она хотела, чтобы я был обычным. Только нельзя быть обычным, когда к тебе набиваются в друзья только из жалости. И, какая ирония, теперь она сомневается, что мне стоит иметь такого друга, как Юра. Для нее он опасен, словно хищник, желающий утащить ее овечку в свое логово и съесть. - Хорошо, пусть приходит, я приготовлю что-нибудь особое, - выдавливает мама из себя. Я киваю, а возможно, мне это только кажется. Выключатель настойчиво щелкает, и я проваливаюсь в темноту. Утром между обычными процедурами я бросаю: - Мам, насчет вчера. Не нужно ничего готовить, мне кажется, он не придет. Мама подает мне полотенце и пожимает плечами. Играет в безразличность. Я весь в нее. Утро отрезвляет, и сказанные вчера слова превращаются в дым. Я позволил себе на секунду поверить, что Юра хочет дружить со мной. Святая наивность. - Может быть, ты уточнишь у него на неделе? – деловито рассматривая мое свежевыбритое лицо, замечает мама. Социальные тонкости, чтобы не попасть впросак. А вдруг он все-таки придет? Я горько хмыкаю. - Может быть. *** Как назло до пятницы мы не пересекаемся. Я кружу по университету, но Юры нигде не видно. Он даже не приходит на пару по истории и место рядом со мной остается безнадежно пустым. Он точно струсил. Наобещал с три короба, а теперь решил притвориться невидимкой. Потом объявится и скажет, что был болен или слишком занят. Я знаю все эти трюки на три хода вперед. Локи тоже упивается своим одиночеством. У меня не хватает сил снова нацепить на лицо маску ехидного Бога и выслушивать Юрины причитания. В конце концов, я ему ничем не обязан. Он сам меня нашел. Мы оба можем играть в эту игру. Правила мне знакомы. Гейм. Сет. Матч. В пятницу у меня чудовищное настроение. Его усугубляют тучи, черным пятном расползшиеся над университетом. Гром через каждые пять минут пытается заглушить слова профессора по международному праву, а молния высвечивает наши сгорбленные над тетрадями фигуры. Еще больше все обостряет внезапная контрольная по мат. анализу. Я не могу сосредоточиться. Смысл и значение всех этих букв и цифр ускользает от меня. Я могу подсмотреть в конспект, и никто не скажет мне даже слова. Но хоть в чем-то я хочу быть похожим на других. Стоит хоть раз завалить контрольную, чтобы почувствовать себя настоящим студентом. Все равно я лишь суррогат, созданный толерантностью нашего правительства. После того, как мой туго набитый каракулями листок ложиться на парту преподавателю, становится немного легче. Дождь закончился. А с ним ушли и все тревоги. Этот день ничем не будет отличаться от всех остальных. На что я рассчитывал? На то, что Юра ни такой как все? Он слабак. Как и я. Как и все остальные. Не хуже и не лучше. Мне стоит уже научиться принимать его таким, какой он есть. Я хватаю куртку, которую мне протягивает морщинистой рукой гардеробщица и выкатываюсь к выходу. Дверь открывается и меня обдает прохладным воздухом. Осень стала полноправной хозяйкой. Она напоминает о себе при каждом дуновении ветра, при малейшем шелесте листьев. Еще не выехав на улицу, я уже чувствую запах сырого асфальта. Он кажется мне приятным. Как такая простая вещь может поднять настроение? И, тем не менее, я улыбаюсь. Пугливо, украдкой, боясь, что кто-то может увидеть, что Богдан умеет улыбаться. - Разрешите проводить вас до дома и напроситься на чашечку чая? Я разворачиваюсь и едва не падаю, скользя колесами по влажному крыльцу. Юра смущен. Он теребит в пальцах язычок молнии. Нервничает. Как он вообще тут оказался? Я оглядываюсь, ища глазами его друзей. Мне кажется, что это розыгрыш. Сейчас они выпрыгнут из кустов и начнут гомерически хохотать. - Я искал тебя всю неделю, чтобы договориться, - медленно произношу я и вижу, как что-то в лице Юры меняется. - Младший брат заболел, мне пришлось с ним сидеть. Я хотел позвонить, но оказалось, что никто не знает твоего номера, - он переступает с ноги на ногу. – И я забыл его спросить. В общем, если у тебя другие планы, извини. В последних словах слышится вызов. Это значит «не очень-то и хотелось». С покатой крыши на асфальт падают запоздалые капли. Остатки прошедшего ливня. Я могу сейчас сказать нет. Сослаться на тысячу несуществующих дел, чтобы еще на пару сантиметров вырастить стену между нами. Но ведь он пришел? И в какой-то мере, мне уже плевать правду он говорит про брата или нет. - Мама будет недовольна, - я наклоняю голову на бок и вижу, как во взгляде Юры вспыхивает разочарование. – Но думаю, чашечкой чая я смогу тебя угостить. Он хлопает в ладоши и наконец-то отделяется от стены. Его кудряшки смешно подпрыгивают при каждом шаге. Я давлюсь улыбкой, уничтожаю дружелюбие. Он слишком милый, чтобы быть правдой. Юра хватается за ручки коляски, чтобы помочь. И откуда в нем все эти замашки матери Терезы? - Я могу сам, - мой голос способен заморозить небольшую лужицу. Чем сильнее меня тянет к человеку, тем сильнее я стараюсь его оттолкнуть. Это рефлекс. Люди не приносят ничего кроме боли. Они приходят и уходят, когда им вздумается. А я не могу себе позволить такую роскошь. Юра не отпускает, кажется, даже сильнее сжимает эти чертовы ручки. А я не могу ничего сделать. Я бессилен против грубой физической силы. На долю секунды мне становиться страшно. Защитный панцирь раскалывается о внезапное упрямство Юры. - Ты сам говорил, что это опасно. Я должен знать, в чем опасность. Хочешь я подниму тебя и докажу, что могу если надо пронести на руках? И я буду идти в том темпе, в котором тебе комфортно. И вообще, может быть, зонт развернуть, а то еще капает, - он спускает меня с пандуса и капля падает мне на нос, разлетаясь на десятки маленьких частичек. - Дождь уже закончился. Это просто с крыши, - растеряно бормочу я. Нет, моя защита не раскололась. Он сумел заползти под нее, нащупать рукой мягкое нутро. Но зачем? К чему все эти старания? Жалость? Или желание записать меня в вечные репетиторы? Я не понимаю, что им движет. Слушаю, как кроссовки шуршат по влажному асфальту. Он натужено дышит, толкая меня вперед. Брызги из-под колес разлетаются в разные стороны. - Ты в порядке? Скажи, куда ехать. - Все нормально, - ни один мускул на моем лице не выдает моих истинных эмоций. Мне хорошо, но тревожно. Я знаю, что хорошо имеет паршивое свойство заканчиваться. Оно просто обрывается на самом интересном месте, оставляя тебя в томительном ожидании. – Пока прямо, я скажу, когда свернуть. - Ты вроде где-то недалеко живешь, - догадка. Если инвалид может добраться до университета сам, значит его дом в доступной близости. В точку. Я уже вижу темную верхушку моей девятиэтажки. - Мы переехали, когда я поступил. Не особо хотелось, чтобы за мной везде таскалась мама. К тому же, у нее есть своя жизнь, - «должна быть». Я знаю, что моя мама положила свою жизнь на меня. Молодость, красоту, отношения. Все принесено в жертву алтарю инвалидности. Конечно, вслух я это не скажу. Мои мысли всегда только мои. Выворачивать их наизнанку опасно, как для меня, так и для окружающих. - Кстати, тут должен где-то поблизости быть магазин. Я хотел купить что-нибудь к чаю… Что любит твоя мама? – он перегибается и его лицо оказывается в неприличной близости от моего. Кошачьи, зеленые глаза. Что это за новая игра? - Она любит торт «Прага» и конфеты «красная шапочка», - я отворачиваюсь. Чужая близость застала меня врасплох. На секунду я даже забыл дышать. Шурх. Колеса привычно скребут асфальт. Юра замедляется. Мне кажется, что он просто бросит меня посреди дороги и убежит. Почему он продолжает нянчиться со мной? Упрямо толкает мое полу рабочее тело вперед. Остановка. Я поднимаю глаза и вижу вывеску супермаркета. - Я слышал, как ты читаешь стихи. Такое нельзя прятать, - чужим голосом произносит Юра. «Что?» - вопрос застревает у меняв горле. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть его лицо. Бледное, вытянутое, с круглым подбородком. Он задумчиво смотрит на вывеску и будто обращается к ней. - Подождешь меня здесь? Я быстро, - его тон меняется. Он становится тем же привычным, свойским парнем. Приятным для всех. Друг, товарищ, брат. И пропасть между нами расширяется еще на пару сантиметров. - Да конечно, - с хрипом выдавливаю я. *** Лифт обреченно скрипит, царапаясь о стенки шахты. Мне кажется, до четвертого этажа он ползет целую вечность. А когда кабина слегка подпрыгивает и останавливается, меня охватывает паника. Что мы делаем? Створки медленно расходятся в разные стороны. Юра толкает коляску. Мы выезжаем в узкий, плохо освещенный коридор. Каковы правила этой игры? - Какая квартира? – тихо уточняет Юра, но эхо усиливает его голос и делает каким-то зловещим. - Сто двадцать пятая, - произношу я сухими губами. Мы снова движемся. Протискиваемся в узкий проход. Юра шепчет номера квартир, читая с табличек. Мне стоит сказать, что нужная дверь крайняя слева, но я молчу. Жду, когда абсурд ситуации достигнет своего апогея и эта неведомая мне игра закончиться. - О! Сто двадцать пятая! – радостно восклицает Юра и, отделяясь от спинки моего кресла, подходит к звонку. Оглушительная трель просачивается даже сквозь закрытую дверь. Я дергаюсь. Давно я не слышал звука дверного звонка. Я тереблю в пальцах веревку, которой обвязана коробка от торта. Как я мог согласиться на это? В замке нервно елозит ключ. Дверь медленно приоткрывается, и я вижу маму. Точнее ее верхнюю половину, выглядывающую в коридор. - Богдан? – она с удивлением смотрит на меня. Мне нужно что-то сказать, представить моего однокурсника, но все слова разом теряют всякий смысл. Юра в очередной раз приходит на помощь: - Здравствуйте! Меня зовут Юра. Я однокурсник Богдана. Мы хотим выпить по чашечке чая и угостить вас кусочком торта. Вот и все. Простая истина, уложенная в четыре предложения. Я поднимаю взгляд на маму. Она смущена и сбита с толку. Выглядит беззащитной в своем старом, потертом халате и с заколотыми на макушке волосами. - Маргарита Валерьевна. Приятно с тобой познакомиться, Юра, - она распахивает дверь, разрешая нам войти. Юра деловито подходит ко мне сзади и снова толкает коляску вперед. Там, где должен быть порог, ровный пол. В моем доме нет ничего, что могло бы повредить колеса или поранить меня. Мы оказываемся в небольшом, но просторном коридоре. Здесь достаточно места, чтобы коляска могла развернуться. Но сейчас нам до безумия тесно. Мы с мамой переглядываемся. Я одними губами шепчу: «извини». За столько лет, мы отвыкли от других людей, почти забыли об их несчастном существовании. Юра суетится. Стаскивает куртку, по-хозяйски вешает ее на свободный крючок. Мама хочет нагнуться, чтобы помочь мне с обувкой, но он останавливает ее. - Маргарита Валерьевна, поставьте, пожалуйста, чайник, Богдану я сам помогу. Мама поджимает губы. Она растеряна и немного сердится. Вообще, я способен многое делать сам, но до сих пор позволяю мне помогать. Это благодарность. Знак того, что она мне нужна. Что она всегда будет мне нужна. - Хорошо. Богдан покажи гостю, где вымыть руки. Она разворачивается и уходит. Я беспомощно гляжу на ее спину. Юра присаживается на корточки и тянется руками к липучкам на моих ботинках. Его макушка маячит прямо перед лицом. От волос исходит приятный запах шампуня. Мне хочется уткнуться носом в это кудрявое облако и закрыть глаза. - Тебе не больно? – стаскивая тяжелый ботинок с изгибающейся стопы, спрашивает он. - Нет, они ничего не чувствуют. Бесполезные деревяшки. - Совсем? – он дотрагивается пальцами до моей стопы. Я вижу это, но не ощущаю. Призрачное прикосновение. Я могу придумать ощущения. Вообразить, что должен чувствовать нормальный человек. - Их можно отрезать. Результат не сильно измениться, - мне хочется вырвать свою ногу из его рук. Он несмело мнет ее, но смотрит на меня. В его зеленых глазах приторная жалость. Кажется еще секунда, и он может разрыдаться, как мальчишка. Ненавижу. - Спасибо за помощь. Ванна по коридору налево, - сухо произношу я и отворачиваюсь. Он сразу поднимается на ноги и снова заходит сзади. - По квартире я точно могу передвигаться сам. Мне неприятно быть беспомощным. И в сто раз неприятней, когда он рядом. - Считай это тренировкой для меня. Мне раньше не приходилось взаимодействовать с… эм - Инвалидом. Можешь называть вещи своими именами. От этого не станет хуже. Юра насмешливо фыркает. - Иногда мне кажется, что ты сам с собой не знаком. Многие обычные люди больше инвалиды, чем ты. - Не имеет значение, как ты это назовешь. Я никогда не смогу делать тех вещей, которые можешь ты. На это Юре ответить нечего. Мы не ровня. Стена вырастает еще на парочку сантиметров. Когда-нибудь она станет такой высокой, что мы просто не будем видеть друг друга. Он легонько толкает меня бедром около раковины, а потом брызгает водой в лицо. И смеется. Я не люблю чужой смех. Он едкий и колючий. Но Юра смеется иначе. Я брызгаю в ответ и улыбаюсь. Всего на секунду теряю контроль, а он уже тянется рукой и ерошит мои волосы. Я должен сказать, что это ни к чему. Глупая мальчишеская игра. Но мое тело реагирует на его касание и мне становится жарко. Это нужно прекратить. Я перехватываю его руку. - Идем, а то чай остынет, - мой голос дрожит. Мягкий зеленоглазый взгляд выворачивает нутро наизнанку. Если бы только мы встретились в другой жизни. Он выкатывает меня из ванной, фыркая, словно еж. Мама сидит на табурет около холодильника. На столе три чашки. Юра запоздало вспоминает, что мы оставили торт в коридоре. - Ты же сказал, что он не придет, - шепотом произносит мама. Я пожимаю плечами. Он до сих пор не позволил себя раскусить. Он будто все делает мне назло. Почему он не может быть, как другие? Просто меня не замечать. - Богдан сказал, что вы любите этот торт, - Юра плюхает коробку на стол. Мама пытается встать, но он одним движением останавливает ее. – Можно мне поухаживать за вами? Я вижу, как он старается. Прыгает выше головы, выжимает вежливость до капли. Неужели это все из-за английского? Мы пьем чай и разговариваем. Это похоже на настоящие посиделки с другом. Но только я не могу в это поверить. Обычные слова, дежурные улыбки, рассказы о моем детстве. Я словно попал в какое-то телешоу. Будто за нашими спинами стоит режиссер и, когда он скомандует стоп, все вокруг меня исчезнет. - Богдан очень помог мне с английским, - Юра кивает и отпивает из чашки. - Да, он талантливый мальчик, - вторит ему мама. Я вижу, что она начинает улыбаться. Его обаяние отравило и ее. Морщинки в уголках глаз выдают ее возраст. Усталая бледность – истинное положение дел. Я трудный ребенок. От таких отказываются в роддоме или подкидывают в чужой подъезд. - Я бы хотел показать Богдану Москву, он сказал, что не был на Воробьевых. Оттуда такой чудесный вид! Улыбка медленно сползает с ее лица. Я молчу. Его капитуляция будет быстрой и позорной. - Это решать не мне. Богдан уже взрослый молодой человек… - ее взгляд шарит по крошкам на столе. Она неуверенно сметает их рукой. - Что скажешь, Богдан? - Юра не дает моей маме договорить. Я знаю, она хотела сказать что-то еще. Она обязана сказать еще хоть что-нибудь. Но мама смотрит на меня. Юра смотрит на меня. Они оба ждут. У меня перехватывает дыхание. - Я не уверен, что это хорошая идея… так сразу. Я давно не выбирался далеко. Пустые отговорки. Почему бы просто не сказать да? Из нас двоих в конечном итоге трусом оказался я. - Хорошо, начнем с чего-нибудь попроще? Давай я завтра зайду за тобой часов в двенадцать, и мы покатаемся по двору. - Но тебе ехать через половину Москвы. Ты же живешь… - я осекаюсь. Мне не положено знать, где живет Юра. Он тоже удивлен. Но одна его реакция быстро сменяется другой. Он смотрит на наручные часы и вздыхает. - О, черт. Мне пора! Два часа так быстро пролетели, а я думал, что все это и часа не займет… Два часа? Я растеряно хлопаю глазами. Время действительно пронеслось с чудовищной скоростью. Мне показалось, что мы зашли пять минут назад. Юра встает и направляется в коридор. Я вызываюсь его проводить. Мама улыбается и кивает, собирая со стола пустее чашки. Теперь за моей спиной никого нет, и мне становится не по себе. Словно он был недостающей деталью моего кресла. Юре хватает минуты, чтобы натянуть свои кроссовки и накинуть куртку. Слишком быстро. Я не думал, что он придет, но теперь оказался не готов его отпустить. Мы молча смотрим друг на друга. Кажется, мы оба забыли, как обычно прощаются люди. Рукопожатие? Или просто слова? Пока я судорожно соображаю, что сказать, он нагибается к моему лицу. Все вокруг замирает. Его губы слишком близко. В его глазах решимость. Что он хочет сделать? Я боюсь того, что он может сделать. Вжимаюсь в кресло и не дышу. Он видит мой страх. Оголенные нервы. Я уязвим. И в самый последний момент он отступает. Что-то в нем меняется. Он мрачнеет. Что со мной не так? Я должен сказать, что ему нечего бояться. Я такой же, как он. Слова сухим комком царапают горло. - Прости, - это все на что я способен. - Увидимся завтра, - потухшим голосом произносит Юра. Мне кажется, что завтра никогда не наступит. Я упустил свой шанс. Разменял его на сомнение и страх. - Увидимся, - чужим эхом вторю я.