California dreamin

ГЛАВА 1

Каждая встреча с вами — это алмаз, который я прячу в сокровищницу моей души! Александр Дюма

– Ну что ты смотришь на меня, кусок дерьма? – Я плюнул на землю и снова поднял обломок трубы – тяжёлой, но тонкой, как раз ложилась в руку. Размахнувшись, я ударил по луже рядом со сжавшимся на земле комком, так сильно, как мог, представляя, как ломались бы кости под этим ударом, возьми я немного левее. Комок обдало грязными брызгами. – Как ты смеешь, – прошипел я. – Не пучь на меня свои глазёнки, урод! Смокшиеся, торчащие волосы сально блеснули на солнце – ребёнок откатился прочь и, встав на четвереньки, поднял голову, как зверёныш. Он посмотрел на меня огромными удивлёнными глазами. – Почему? – спросил он. – Встань и иди прочь, – зло сказал я. – Если вернёшься, я убью тебя. Ребёнок начал было отползать, но тут же передумал. Я наблюдал, как он неловко поднимается на ноги. – Эйс, – позвал он меня тихо и попытался ладонью отряхнуть сырой насквозь рукав. Мокрые звуки хлопков заполнили переулок. Подумав, мальчишка начал выжимать облепившее тело тряпьё. – Возьми меня с собой. Я поднял трубу. – Ты даже не знаешь, куда я иду, – сказал я желчно, – как там тебя. Его звали Луффи. Я бы дал ему лет семь. Он снова и снова находил меня на заброшенных улочках этого города, вонючих, почти всегда пустых. Такой же бродяжка. Он увидел, как я строил для жука домик из мусора… и он меня выбрал. Сопляк с чего-то решил, что хочет быть моим другом, и вечно бегал за мной, хотя едва ли я был дружелюбен к нему. Моё недружелюбие не останавливало его, а как будто даже поощряло преследовать меня. Я знал – его звали Луффи, и он жил недалеко отсюда, в пустой собачьей будке. Не знаю, правда, как он выживал. Он ничего не умел. Когда придёт зима, его преследование закончится само собой, подумал я с удовольствием. В таком жилище он не протянет долго. – Ты идёшь в северный район города, – сказал он вдруг, и его опухшие от удара губы растянулись в улыбку. Какое-то время он молча рассматривал меня, а потом продолжил: – Это должно быть что-то интересное. То, зачем ты ходишь в такое место каждый день. Я хочу с тобой. – А мне плевать, – ответил я, крепче сжимая трубу, – что хочет ребёнок вроде тебя. – Он молчал, но никуда не уходил. Медленно я добавил: – Я сказал, не смотри на меня так. – Как? – спросил он. – Почему? Я сбил его с ног. Когда он снова превратился в сжавшийся на земле комок, мокрый от стылой воды и грязи, я поднялся на ноги и убежал прочь, быстро, чтобы он не успел догнать меня. Это был первый раз, когда мы по-настоящему поговорили. Он умудрялся находить меня почти каждый день на протяжении недели. Он заслужил небольшой разговор. «И он его получил», – сплюнул я на ходу и свернул за угол. Почему только он меня преследовал? *** Я решил задать ему этот вопрос в следующий раз прямо и добиться внятного ответа. Так я мог бы закончить с надоедливым червяком, не прикончив его. Этой части города хватало трупов… и конченых. Первыми жители окраины сами занимались. Трупы значили болезни, и кто-то должен был убирать тела, а чем их больше, тем больше хлопот. – Маленькое дерьмо, – начал я, разворачиваясь к запыхавшемуся ребёнку и намереваясь задать свой вопрос. Это просто было небольшое вступление. – Ебать тебя в… Он засмеялся сквозь сжатые зубы и прыгнул на меня. Нелепо было думать, что такой слабак смог бы сбить меня с ног, но он сбил. Я не ожидал этого, и у него получилось. – Привет, Эйс, – рявкнул он, сжимая ногами мои бока. Я ударился затылком – боль уколола глаза, отдалась в переносице. Он смеялся надо мной? Впрочем, да. Именно это он и делал. – Я сказал, что убью тебя, если ты приблизишься ко мне? – спросил я тихо. – Как думаешь, это достаточно близко? Он ответил просто и не задумываясь: – Не знаю. – А потом с такой же лёгкостью: – Давай пойдём в северный… Я свалил его в лужу. Она была такой глубокой, что в ней можно было утопить парочку щенков вроде него. Я не успокоился, пока не извалял его в грязи, и он не вымок до нитки. Он укусил меня за руку. – Нам с тобой нечего вместе делать, – сказал я лежащему на земле комку грязи. Луффи сжался и не смотрел на меня; волосы прилипли к мокрому лицу. Я мог бы подумать, что ему просто нравилось, и он находил меня только для этого – покорно получать новые побои (а если я не успевал убежать от него, мы дрались). Но покорности в нём было чуть. Он выполз из лужи и насупился. Вокруг глаз у него была сыпь. Его едва держали тощие ноги, но он всё равно поднялся – я услышал тяжёлое простуженное дыхание. – Почему ты на улице? – спросил я низко и ухмыльнулся. – Тебя выкинули? Или они просто умерли? Он молча смотрел на меня. На секунду мне даже стало по-настоящему интересно: может, он тоже мамочкин выблядок? Никому ненужный нахлебник, которому нечего делать за семейным столом? Или его семья просто не пережила послевоенный голод? Если у него была семья. Но ведь какая-то баба произвела на свет это создание, и кто-то дал ему рубашку почти по размеру, кто-то стриг ему волосы – разве он смог бы так ровно сам их обрезать? К кому он ходил за жалостью? Он дёрнул плечами и вдруг фыркнул. – Ты бегаешь на свалку, – сказал он. – В той стороне огромная свалка. На ней, наверное, можно найти много сокровищ. Я засмеялся. – Знаешь, что можно найти на свалке? – спросил я и наклонил голову к плечу. – Мусор. – Конечно, иногда он был полезен, иногда мог спасти жизнь кому-то вроде меня – или этого вот Луффи, – но сокровища? Этот ребёнок живёт в сказке? – Ты глупый, – поднял мальчишка брови. – Я покажу, как надо искать сокровища. – Лучше покажи мне свои руки, – сказал я и кивнул на его опущенные грязные кулаки. Он непонимающе нахмурился, но растопырил пальцы и протянул руки ко мне, ладонями вверх. Тогда я ударил по ним трубой. *** – Он видит мир большим, чем тот есть на самом деле, – сплюнул я в грязь и поднял с кучи газет старый монокль. Блестит. Интересно… Мы с напарником бродили по пустырю, и я изливал своё раздражение. Луффи был туп, как пробка – он пытался добиться моей дружбы снова и снова, хотя я гонял его трубой. Свалка для него была полна сокровищ, а я был, очевидно, каким-то удивительным созданием, рядом с которым он очень хотел находиться. Мне было бы легче, знай я хоть одну причину для такого щенячьего обожания. – Он видит мир большим, чем его видишь ты, – легко ответил Сабо. – Чё сказал? Самый умный? – прорычал я, махнув моноклем перед его вздёрнутым носом. – Ух ты, это что за кружочек? – А вот. – Дай мне? – Нет. – Ладно. Дай просто подержать? Я передал Сабо монокль. Мой напарник сверкнул улыбкой, его лицо смешно сморщилось, как перезрелый фрукт: он, сощурив один глаз, рассматривал мою находку. Секундой позже он подпрыгнул и побежал прочь. Я бросился следом, чтобы отнять монокль. Сабо споткнулся, и мы рухнули на ящики. Потом, давясь смехом, мы по очереди рассматривали вещицу, сидя в куче обломков. – Покажи мне его, – предложил Сабо. – Кого? – расслабленно спросил я, продолжая крутить монокль. Было темно, я почти не мог его рассмотреть, но то и дело он вспыхивал парой бликов. – Своего мальчишку. Луффи. – Сопляк не мой мальчишка. – Он упрямый, искренний и, кажется, смешной. – Он просто идиот. – И всё-таки у тебя есть поклонник! – снова захихикал Сабо, и я с рыком наполз на него, чтобы выбить из его башки эту дурь. Ещё пять минут спустя мы слезли со старых досок и побрели прочь. Шуму наделали, но ночью в этом районе никого не было. – Не напоминай мне о сопляке, – наконец возмущённо сказал я. – Он тебе нравится? – Не вижу ни одной причины, по которой он должен мне нравиться. – Но ты ему нравишься. – Не вижу ни одной причины, – твёрдо сказал я и со всей силы пнул попавшиеся на пути камни, – по которой я должен ему нравиться. Сабо смолк. Мы неспешно двигались к дому, где заняли чердак. *** Когда мы с сопляком наткнулись друг на друга в следующий раз, у меня было хорошее настроение. Наши глаза встретились, Луффи шумно выдохнул и побежал прямо на меня. Он взял хороший разгон; я ожидал, что он попытается ударить меня, отыграться за прошлый раз. «Ладно. Пусть попробует, молокосос, – решил я благодушно и остановился. Даже повернулся к нему лицом. – Пусть покажет, на что способен». У него была такая серьёзная рожа, что смешно становилось. Да что он вообще мог мне сделать, сосунок ростом мне по пояс? Я решил, что первый удар даже блокировать не буду. Зато потом отделаю мальчишку как следует. И труба сегодня не понадобится. Неуклюже затормозив в шаге от меня, Луффи поднял тучу брызг и с размаху влепил свою ладонь в мою. Он тяжело дышал: опять преследовал меня от заброшенной парковки, незаметный, как выпущенное из катапульты ядро. Теперь мы оба стояли, заляпанные, неподвижные. Я ждал, но больше он ничего не предпринимал. Тогда я с раздражением опустил глаза на наши сцепленные руки. – Что ты делаешь? – спросил я. То, что он и не пытался мне врезать, немного выбило меня из колеи. Я смотрел на его исцарапанные пальцы, скользкие от грязи, сжимавшие мои собственные. Он потянул на себя мою руку и с дебильной улыбкой покачал её из стороны в сторону. – Я держу тебя за руку, – ответил он просто. – Мне когда-то сказали, что друзья так делают. – Чего? – зашипел я и вырвал руку из его крепкой хватки. – Ты сошёл с ума? Вали нахер отсюда! То, что он пытался сделать, поразило меня. Хотя какое «пытался», он сделал. Он держался со мной за руки. Без моего разрешения. Словно я девчонка какая. Господи, если Сабо только узнает об этом. – Эй, Эйс, давай снова, – попросил он и ухмыльнулся ещё дебильнее. – Мне понравилось. – Я тебя голыми руками отмудохаю, – сказал я охрипшим от переживаний голосом и бросился на него. Удивительно, но в этот раз он додумался бежать. *** – Может, он хочет твоей протекции? – спросил Сабо. – Что это? – Я расчесал бровь до крови и теперь рассматривал своё отражение в грязном оконном стекле. – Типа ты присматриваешь за ним, а он типа под тобой ходит. Если бы мне нужно было описывать Сабо, я бы сказал о нём так: прыщи, умные слова и «типа». Хоть и обряженный в ни разу не стиранное тряпьё, он держал спину прямо, ходил неспешно и сыпал витиеватыми словами, как наследный принц. Иногда я думал, что его растили в благородной семье. Если так, улицы знатно подпортили его прыщавое благородство. – А-а, – ответил я. Протекция сопляку бы не помешала. Как и мозги. А мне бы не помешала пара тёплых одеял: на чердаке стало совсем худо, хоть бы соломы добыть какой. Сабо пихнул меня плечом и начал ковыряться в зубах, рассматривая своё лицо. – Ты многословен, дружище, – сказало его криворотое отражение. – Merci, monsieur, – ответил я единственной когда-то услышанной иностранной фразой. Надеюсь, я послал его на хуй. *** Сабо был хорошим вором, но никчёмным взломщиком. Я спросил его, хочет ли он пойти в город найти нам какой крупы или тряпья, пока я здесь вскрою брошенную пристройку. И обязательно еды с водой. А то запасы у нас уже… того. – Ага, типа, – ответил он. От восторга на его огромном благородном лбу выступили капельки пота. Он любил один пошнырять среди лавок на базаре, так же как я любил возиться с замками, когда никто не пихал меня под руку. Мы понимали друг друга. Он гулял сам по себе, я гулял сам по себе, но мы делили чердак и жили добытыми вместе вещами. Это была сделка двух выкинутых на помойку людей. Мы вместе выживали, дрыхли, оттирали друг от друга грязь, необходимые, но не нужные друг другу. Но он мне нравился. – Может, наследный принц принесёт мне пару подарков? – протянул я так жеманно, как мог. – Всё для моей принцессы, – кивнул Сабо. Он не ушёл, пока я не выбил ему зуб, но всё же я твёрдо знал – этот злоебучий принц был особенным. Может быть, он даже был моим другом. *** Эта пристройка тоже была особенной. Она будила интерес, звала, приглашала узнать её тайны, испытать её на прочность. К ней не было ни одного подхода. Когда я вскрыл и вышвырнул амбарный замок, я не смог открыть дверь, потому что она была придавлена чем-то большим изнутри. Дважды я обходил пристройку, сначала по часовой стрелке, потом против. Она молчала и хранила свои секреты. Не было ни одного окна, ни одной дыры, которая помогла бы мне проникнуть внутрь. Я просто влюбился в неё. – Всё равно я тебя сделаю, – сказал я маленькому покосившемуся сооружению и положил на стену ладонь. «Сооружение» безмолвно приняло вызов. В конце концов я нашёл одно многообещающее местечко. Это была ещё одна дверь, деревянная, без замка и с оторванной ручкой, вплотную к углу. Дерево успело подгнить, и я с вдохновением взялся ковыряться в нём. Через какое-то время я начал пинать одну из досок. И она поддалась мне – хрустнула, её нижняя часть ушла внутрь, и я, рухнув на землю, подполз к небольшой дыре. Она была похожа на собачий ход, но мне вполне хватало и его. – Сдалась, да? – прошептал я с восторгом и сунул внутрь голову. Мой нос мгновенно забился от грязи, вони и винного запаха. Мне хотелось верить, что это место не навещали уже давно даже мародёры. Это было бы круто. Попытавшись стать как можно меньше, я протолкнул в дыру плечи; что-то справа мешало мне, массивное и придавившее стену. Похоже на шкаф, который упал бы, не упрись он в угол – именно под шкафом я и лез теперь вперёд. – Давай, пусти меня, – сказал я твёрже и, ладонями уперевшись в дверь, сначала погладил её, потом рывком толкнул себя вперёд. Лицом я ткнулся в пол, камешки впились мне в щёку. Отдуваясь, я вывернул шею и пошире открыл глаза. Было темно, но только отсюда, снизу, в потолке я увидел огромную дыру – то, чего я никак не мог заметить с улицы. Косые лучи как ножом срезали мрак, упирались в стену где-то надо мной. Здесь же, внизу, в темноте, повсюду валялись бутылки, я смог разглядеть брызги бликов на их стеклянных боках. Наверное, это был склад, типа погреба с кучей бухла. Кто-то явно его строил сам, уже когда этот район оказался заброшен. Пол – несколько досок, которые положили, чтобы шкаф стоял ровно (тот всё равно не стоял ровно). А дальше только земля, крепкая, холодная. Я опустил взгляд, и что-то дёрнулось в моём животе. Со смесью ужаса и восхищения я смотрел на огромную вырытую прямо передо мной, буквально в паре шагов, яму. Такая… широченная, очень глубокая. По ту сторону от этой ямищи я приметил валяющуюся треснувшую лестницу. Собрав в ладонь горсть земли и камней, я швырнул их вперёд, прислушался. Внизу застучало. Пара метров! Что там может быть?! Против воли я засмеялся. С новыми силами я заелозил ногами, прорываясь вперёд, делая всё, чтобы протолкнуть своё тело сквозь маленькую дыру. Я уже чувствовал, как в нескольких местах порвалась моя рубашка и как начинают чесаться заносы, но не хотел останавливаться. Меня ждала Яма. Там что-то было внизу. Там никого не пытались зарыть, иначе запах был бы совсем другим, и значит, там могло быть что-то поинтереснее. Может, там хотели сделать погреб? Может, там тайник? Случайно я спихнул вниз пару валявшихся рядом бутылок (одна из них была не с вином, а с чем-то вроде самогона, на её бок даже налепили бумажку с соответствующей надписью). Они мутно сверкнули на прощанье и исчезли в темноте; я был так увлечён своим делом, что не услышал, разбились ли они. Из Ямы пахло землёй, сыростью, ещё душно несло алкоголем. Передохнув, я улыбнулся, повернулся и ухватился за шкаф – а потом снова дёрнул себя вперёд. Доски скрипнули, я содрал кусок ткани со своих штанов (и, кажется, немного кожи), и совсем рядом хрустнуло. Сначала я подумал, может, что-то себе сломал, но потом затрещал шкаф. Я скрутился, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел, как эта конструкция криво сколоченных досок ползёт вниз – подломилась ножка, шкаф врезался в «пол» одним из своих углов, поднял тучу пыли. Хруст повторился, и шкаф пополз углом по стене вниз вдвое быстрее. Я вдохнул в себя густой грязный воздух и, вцепившись в землю, рванул себя вперёд. Весь этот грохот рухнул на меня сверху – я сжался в комок, втиснув в живот трясущиеся ладони. Я не чувствовал ничего. Только когда осела пыль, я смог заставить себя снова видеть, слышать и оценивать. Выпустив дрожащий выдох, я огромными глазами проследил, как в обрывающуюся вниз прямо перед моим носом Яму слетает кусочек гравия. Сначала тишина была убежищем, где я мог спрятаться от пережитого ужаса, но потом мне стало невыносимо так лежать, и я решился посмотреть, как обстояли дела со шкафом. Он почти развалился – теперь он чуть ли не горизонтально упирался в стену, но отчего-то всё не падал до конца, вроде упёрся в кирпич, дверца висела на одной петле прямо над обрывом и иногда странно поскрипывала. Я распластался, как лягушка, уже почти вылез, но не успел вытащить из дыры свою левую ногу. Не успел совсем немного – шкаф придавил мой ботинок, не лежал на мне всем весом, иначе расплющил бы, держался в десяти сантиметрах от земли, но давил, и моя лодыжка крепко застряла. – Ах ты сраная пристройка, – от души сказал я и попытался откашлять пыль. *** Здесь было очень тихо. Я не слышал ничего, кроме собственных мыслей, которых, оказывается, была в голове просто куча. Ничего не шуршало, не цыкало, не стучало, только дверца иногда поскрипывала, словно движение воздуха ласково трогало её и снова отпускало на волю. Каждый раз, когда я слышал этот скрип, всё моё существо застывало в ожидании, и я с комом в горле смотрел на шкаф, замерший над моей ногой. У Ямы был чистый и сильный запах земли, вместе с ним от неё ко мне поднимался холод, и если я достаточно вытягивал голову, кое-где внизу я мог различить россыпь мутных осколков. День шёл мимо, и поток солнечного света поднимался всё выше, всё дальше от меня; сантиметр за сантиметром запахи Ямы, звуки Ямы и её тень топили мой мир. Я снова и снова тянул на себя ногу. Когда я старался особенно сильно, гнилые доски скрипели, но я не мог вытащить из тисков двери и шкафа свой ботинок. Вытащить ногу из ботинка у меня тоже не получалось. Мы с Сабо любили гулять друг без друга подолгу, и я с новым для себя чувством неуверенности подумал, что мы с Сабо не очень хорошо продумали план на случай вроде моего. Мы могли сутками не искать друг друга. Потому что самые ловкие бродяжки и не такое могли себе позволить! Кусок неба, порвавший винно-земляной мир Ямы, светил наверху и, казалось, мог решить все мои проблемы. А если бы небо было как море! Потекло бы вниз, залилось бы в Яму, запахло бы солью и облаками. Эти ватные кучерявые облачища пахли сладким. Не жжёным сахаром, а как пудра на пирожном. Солнце уже подкрасило их мёдом. Когда стемнеет, небо станет прозрачным. Залилось бы оно сюда, ко мне, вместе со звёздами… Я насупился. Рядом с моим лицом между щепками и каменной крошкой, дрогнув крылышками, пополз жучок, потом вспорхнул и сел уже дальше. Я сосредоточил на нём взгляд. Свалить решил… тут же я зарылся пальцами в землю и с мучительной улыбкой потянул себя следом. Что-то тронуло мою ногу. Я замер, сжимая в кулаке землю – все мысли исчезли, и тишина стала полной. Я почувствовал, как под языком скапливается слюна и как вздрагивает сведённое судорогой горло. «Что-то» снова пихнуло мою ногу, оттуда, снаружи. Я выкатил глаза и рванул вперёд. Давление усилилось, потом пропало, и меня – пнули! – прямо по ботинку. Крякнув, я зарыл руками, пытаясь двинуться хоть на сантиметр. Кто-то продолжал толкать меня. Потом давление прекратилось. Стало спокойно, как раньше; я сделал сиплый вдох и с усилием проглотил земляной привкус. Измотанный, я раскинул руки и скосил глаза, не поднимая головы. Всё закончилось. Это было так стрёмно, что я чуть не двинулся – что угодно, только не такая хрень. Что угодно. Поелозив щекой по щебёнке, я посмотрел наверх и попросил у светлого пятна, у этой дырки в небо, какого-нибудь спасения. Я даже сказал про себя «пожалуйста». От всей души, честно. Синее, политое мёдом небо безмолвствовало. Что, блин, есть в потолке проём, что не было бы его. Я стал ждать, когда и там начнёт темнеть. Минуту спустя в проёме появилась чёрная взъерошенная макушка. Она покачалась из стороны в сторону, поднялась повыше, и прямо на меня посмотрели мелкие блестючие глаза. Я посмотрел в ответ. Мы пялились друг на друга, пока макушка не исчезла. Тут же на фоне неба появилась фигурка, скользнула к самому краю. Сквозь плавающую пыль я рассмотрел встрёпанные волосы, оттопыренные маленькие уши, потом проморгался и увидел лицо. Словно ёбаный прекрасный принц, сопляк сидел у края дыры. Было вроде невысоко – потолок здесь оказался очень низкий. Точно рыли погреб, решил я. Меня затошнило. – Эйс, – сказал Луффи. Я дёрнул ногу. – Сопляк, – поприветствовал я его в ответ и дёрнул ногу ещё сильнее. Мы хорошо друг друга слышали, здесь было, как на природе, тишь и благодать. Небо густело, будто масляная краска, сочно очерчивало тёмный торчащий в разные стороны локтями и коленками силуэт. – Ха, да ты похож на расплющенную селёдку. – Я опять задёргал ногой, но совсем не двинулся, с отчаянья даже в обратную сторону попытался выпихнуть. Нет. – Уверен? – спросил я ласково Луффи. – Уверен, – сказал он, не обратив внимания на мой тон. Луффи начал осматриваться, и я вместе с ним – на секунду у меня отлегло, спуститься сюда у него не было никаких шансов. Припомнить мне трубу и хорошенько отколбасить меня он не мог. Но тут же я похолодел: он мог натаскать камней и бросать. Пацан вроде него, грязный и тонкий, в огромной болтающейся на плечах рубашке, с глазами, блестящими, как у зверька, должен быть метким, это в его природе. Если нет, возьмёт размахом. У него впереди куча времени. Я напряженно следил за тем, как он обводит взглядом помещение; в какой-то момент его взгляд нырнул в глубину Ямы. Я смог разглядеть, как потемнели его глаза, словно отразили её дно. – Вали отсюда, сопляк, – сказал я. Он поднял голову. – Не хочу, – ответил он. Я скрипнул зубами. – И чего ты хочешь? – Побыть с Эйсом. Эти слова прозвучали так естественно, я бы поразился, не обозлись я на идиота. – Ну и будь, – сказал я и стал возмущённо рвать из ботинка ногу. Луффи сел. Зная, что с таким наблюдателем я просто не могу проиграть, я сжал челюсти, засопел, упёрся второй ногой прямо в шкаф. Он, конечно, мог упасть, и хана моей ноге, но где-то в моём затылке сверлил дыру чужой взгляд. Я собрал в кулак волю, надавил ногой, натянулся весь, пальцами зарылся поглубже; что-то напряжённо задрожало у меня в животе, по затылку сбежала капля. Потом напряжение лопнуло, и я с выдохом рухнул наземь. С полминуты я пролежал, приходя в себя. В какой-то момент я снова начал чувствовать взгляд: на этот раз между бровей. Тут же я свёл их к переносице. – Давай, – сказал я, – пошёл отсюда. – А ты? – послышался полный любопытства голос. – А я ещё полежу, – огрызнулся я. Мы замолчали, и ей-богу, я был благодарен ему за то, что он заткнулся. Небо всё темнело, я уже не думал о том, как оно могло бы залиться сюда морской водой. Я вообще старался туда не смотреть. По возможности скрутившись в калач, я попытался растереть руки. – Холодно, что ли? – тут же раздалось сверху. – Что, уже замёрз, мелкий? – едко спросил я и покрепче засунул нос в сгиб локтя. Что-то хлопнуло, как крыльями, совсем рядом. Я оторвался от своей руки и поднял голову: Луффи печально смотрел вниз, в Яму. На поясе у него больше не было куртки. Какое-то время я с изумлением смотрел на него, потом прошептал «Идиот», и вернулся к своему локтю. Опять стало тихо. Потом мальчишка начал чем-то шуршать. – Смотри, снова не добросишь, – пробормотал я сквозь ухмылку, и нечто маленькое ударило меня в висок. «Мелкий уродец! – подумал я от души, подрываясь, чтобы кинуть камешком обратно, прямо в довольную рожу пацана. К самому краю Ямы с едва слышным хрустом покатилось что-то в блестящей обёртке. Я опустил на нечто отупевший взгляд. – Мелкий уродец», – повторил я про себя, теперь совсем без запала. Луффи наверху притих; я очень медленно, очень осторожно протянул вперёд руку и остановился. Наконец самыми кончиками пальцев я взял завёрнутую в фольгу конфету. Юркий, едва не ускользнувший кусочек сладости блестел у меня на ладони. – Мне? – хмуро спросил я. Луффи закивал, качая вверх-вниз сияющей рожей. Я отогнул уголок фольги, принюхался и снова посмотрел на сопляка. – Это ничего не значит, – сказал я. Он плюхнулся на задницу, скрестил ноги и самодовольно захихикал. Цыкнув и ухмыльнувшись в ответ, я снова скрутился в клубок, насколько мне позволяла застрявшая нога. Наполовину развернув конфету, я положил её рядышком. Когда прошло несколько минут – должное время, чтобы проявить уважение к такой редкой гостье в моей жизни – я взял её грязными руками, скрутился ещё сильнее, сквозь боль в протестующих суставах, так, чтобы Луффи точно не видел, как я сую её в рот. Вдавив конфету языком в нижнюю десну, я зажмурился и начал её рассасывать. Вкус ударил мне в голову, мгновенно перешиб винный запах, даже стёр звуки на какую-то секунду; давно я не ел. Мой живот пьяно содрогнулся, его стиснуло, напоминая, что такое голодные колики. Это было круто. «Он не купит меня конфетой, – подумал я с блаженной улыбкой и прикрыл глаза, – пусть катится ко всем чертям. Я ничем ему не обязан». Обессилевший и счастливый, я засунул в рот костяшку пальца и, иногда посасывая её, стал прислушиваться к скрипам повисшей на единственной петле дверцы шкафа. *** Я вздрогнул, просыпаясь. Неуверенное, смутное эхо поднималось из глубины Ямы; я вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел наверх. Сопляк тоже спал, свесив вниз руку, распластавшись по краю потолка пухлой щекой. Из его кармана на нитке свешивалась и раскачивалась огромная пуговица. – Сопляк, – сказал я, слыша собственный голос сквозь шум ещё не до конца сброшенного сна. – Эй, ты. – На нижней губе у него блестела слюна. Я вытянул голову, посмотрел вниз, потом снова наверх. Стало уже почти совсем темно. Я было собрался крикнуть во всё горло, но остановился, сжал губы с досады, подёргал затёкшей ногой. – Сопляк, – повторил я негромко, так, чтобы пацан не сверзился от моих воплей. Он заелозил, и пуговица выскользнула из кармана, чтобы тоже свалиться вниз. – Сопляк, ты вообще двинулся что ли? – сказал я, заставив себя смотреть на него, хотя взгляд едва не метнулся следом за пуговицей. Он открыл глаза, и какое-то время я был парализован, глядя в эти огромные чёрные блюдца. Потом он зевнул, уцепился за осыпающийся край потолка и сел. – Чего? – спросил он невразумительно, как будто у него был набит чем-то рот. – Ничего, – ответил я, помолчав. После недолгих размышлений я добавил: – Мне тут приснилось, что ты вниз грохнулся. – Я бы не грохнулся. – Он улыбнулся, и в сумерках блеснули его зубы. Я сплюнул. Не разбудил бы его, так бы и валялся теперь на самом дне. Отвернувшись, я лениво потёрся щекой о землю. – Эйс? – услышал я уже не сонный, вполне бодрый голос. – Блядь, сопляк, свали ко всем чертям, – сказал я в пустоту прямо перед собой. – Почему? Я промолчал. Минуту спустя тишина стала невыносимой, и я заелозил. – Чё ты вообще торчишь здесь? – спросил я, от злости снова начав дёргать застрявшей ногой. – Потому что ты мне нравишься, – ответил Луффи, и я вывернул шею, чтобы бросить на него взгляд. – «Нравишься», «нравишься», ты заебал меня с этим «нравишься», – сказал я. – Иди-ка ты на хуй! Не подходи ко мне, не думай говорить со мной! – Почему? – спросил он, наклонив голову к плечу. – Да это, блядь, очевидно! И не задавай мне свои дурацкие вопросы! – Почему? – Просто не говори со мной. – Почему? Я отчаянно дёрнул ногой, потом свернулся в клубок спиной к нему и спрятал в локтях горящее лицо. Он запыхтел наверху, наверное, пытаясь устроиться удобнее. – Давай, – пробормотал я, – упади в яму. Посмотрим, сколько лететь будешь. – Я не упаду, – раздался его довольный голос, и я фыркнул. *** – Сопляк, – позвал я, когда очередная волна дрёмы схлынула с меня, – эй, слушай… Максимально повернувшись на бок, я запрокинул голову и всмотрелся в темноту. Наверху завозились. – А? – наконец отозвался Луффи. – Принеси еды. Лучше воды. Он молчал; я пялился перед собой, уже не видя совсем ничего. Стало холодно, как будто наступила зима. Мороз волнами полз по моей коже – вверх-вниз, вверх-вниз. Я расслабился и впустил его. Холод ушёл внутрь вместе с дрожью, и у меня поджался живот. – А где? – спросил Луффи, и я невольно рассмеялся. Хороший вопрос для любого бродяжки. – Найди Сабо. Это, ну… он… – Почесав лицо, я свёл брови и сосредоточился, попытался выцепить самое главное в своём напарнике. – Как наследный принц, прыщавый и всё время говорит «типа». Волосы светлые. У него вот такая вот шляпа. – Я провёл рукой над головой, не думая о том, что Луффи меня вряд ли видит. – Он ушёл в город. – Ладно, Эйс, – сказал сопляк, и я услышал, как он скалится. Скрипнули подошвы его ботинок, и всё стихло. Я выждал несколько минут. – Ушёл? – спросил я на всякий случай. Мне никто не ответил. *** К утру он не вернулся. Я подтянул колено к животу и постарался прижать его поплотнее. *** Когда он пришёл, солнце снова садилось, и, как вчера, его фигурка появилась тёмным надрезом на густом-густом небе. Я с усилием вырвал себя из сна. Он сжал губы, раздул щёки и прицеливался в меня буханкой. Какое-то время я смотрел, как он переминается с ноги на ногу, одна выставлена вперёд, другая сзади и согнута в колене; я проморгался и поднялся на локте. Наконец он швырнул в меня добычей. Не знаю, что б я сделал, если бы он промазал, но хлеб ударил меня прямо по груди, и я его удержал. Я тут же вцепился в него зубами, и он намок от моей слюны. Вкуса я не почувствовал. Когда я закончил, Луффи уже покачивал наверху ногами и улыбался. – Где Сабо? – спросил я, дожёвывая последний огромный кусок. – Не знаю, – сказал Луффи. – В городе не нашёл? – поднял я брови – чтобы один бродяжка да не смог отыскать другого… – А это что? – Украл. – Сопляк выглядел гордым собой, даже хлопнул по тощим коленям ладонями. – Угощаешь, значит. – Ну-у… – Он поднял к небу глаза. – Только в этот раз. – Я понял, – прошептал я с улыбкой. Мне чертовски нужно было выбраться отсюда. «Давай, помоги мне ещё чем-нибудь, – подумал я с неожиданным запалом, когда он снова взглянул на меня. – Я же тебе нравлюсь. – Я открыл рот, чтобы повторить то же самое вслух. Он наблюдал, как я это делаю, и, кажется, каждое слово знал наперёд. Я понял это и закрыл рот, а он там просто сидел и смотрел на меня. – Ты же хочешь мне помочь, сопляк, – продолжал я говорить с ним мысленно, и он читал, читал каждое слово, – я тебе нужен, давай». Я предлагал ему помочь мне так же, как предлагал бы осмелиться врезать мне. Его желание участвовать в моей судьбе было мерзким, его симпатия ко мне была единственным и лучшим поводом возненавидеть его. Я почти хотел, чтобы он сделал для меня что-то ещё, и моя ненависть к нему перехлынула через край. Интересно, что тогда произойдёт. Но у него не было шанса нарваться. Я потянул затёкшую шею, отвернулся, повертел головой, выпустил в землю идиотический смешок. Ему не попасть вниз. Чтобы вытянуть меня, он должен был научиться летать. Он мог разве что отвести душу: смотреть, как я отдаю концы от голода и прошу у него прощения, лишь бы ещё поделился жратвой. Только это было не о нём. Удивительно, сколько добра по отношению ко мне было в этом ёбнутом ребёнке. – О чём думаешь? – спросил Луффи, судя по голосу снова задрав голову. Я повернулся к нему. – Что вот бы классно было, если бы ты засунул своё добро себе в задницу, – сказал я, потому что он посмотрел на меня прямо, сверху вниз, и, как ударом, вышиб из меня честность. Я облизнул покрывшиеся плёнкой губы. – Ты смущаешься, что ли? – спросил он. – А не пошёл бы ты, – ответил я. Он захихикал, встал и исчез из поля зрения. Я едва не дёрнулся за ним, куда-то наверх и вперёд, короче, в Яму, но шкаф держал крепко. – Не хами мне! – услышал я удаляющийся крик. – Пошёл ты на хуй! – заорал я ему вслед. – Давай, вытащи меня и поучи манерам! Сука! Полминуты спустя его голова появилась в дыре и снова исчезла. – А ты что, хочешь выбраться что ли? «Ёб твою мать!» – подумал я и начал смеяться. – Я хочу выбраться и проучить тебя, и спалить этот городок, и свалить отсюда навсегда, и я много чего ещё хочу, но ты будешь первый, сопляк. – О, я тоже отсюда скоро выберусь, – раздался его невнятный ответ. – Буду кататься по миру, найду друзей, сколочу банду. Хочешь ко мне в банду? – Какого чёрта мне делать в твоей банде? – спросил я у его вновь вынырнувшего лица. – У меня будет своя. И ты не приглашён туда, понял? – Зачем мне твоё дурацкое приглашение, – вспыхнул он. – Моя будет круче твоей в сто раз. – Если они будут как ты, мы вас под орехи разделаем. – Да я тебя одной левой побежу, тупица, – от души сказал Луффи, и мы замолчали, медленно выпуская пар. Я лежал, вымотанный разговором, но полный странного, непрошенного удовлетворения. Мне нравился воинствующий пацан. Как только выберусь, надаю ему так, что от его воинственности не останется и тени, и это нравилось мне ещё больше. Он пялился на меня с очень похожим теплом – как на уже поверженного противника, ну, почти поверженного, в совсем недалёком будущем. Кажется, мы поняли, о чём думает каждый, и одновременно фыркнули. – «Побежу», – сказал я. – Побежит он. – Я не буду бить тебя, пока ты там лежишь, – сказал он. – Я не собираюсь дальше тут лежать. – Что, вытащить тебя? – Давай, – сказал я с любопытством, – вытащи. Он поднялся, встал на самый край проёма и начал ощупывать свои бока. – Ногу не раздавило ещё? – спросил он. – Нихера, – ответил я ровно. Он покачался с пятки на носок, скрестив на груди руки. – Хорошо, – сказал он. Потом опять рассмеялся: – Вот это приключение, да? – Думаешь, сопляк? – Да, – сказал он, – думаю. Он надул свои детские губки, сел на корточки. Он смотрел в Яму – я знал это, потому что его лицо изменилось. Потом он посмотрел на меня, как будто вынырнул из воды. – Может быть, – улыбнулся он, – у неё нет дна? – Хера с два, – ухмыльнулся я. – Уверен? – Абсолютно. – Что, если она ведёт в ад? – спросил он, снова заглядывая в неё со всей верой семилетнего ребёнка. – Ты ебанулся, пацан, – прошептал я, прижимаясь щекой к земле, а потом постарался подползти к краю, вытянуть шею как можно дальше. Я больше ничего не видел внизу. Темнота ушла глубиной далеко, туда, куда не ступала нога человека, куда не добиралось моё воображение. Туда, где я никогда не был и о чём никогда не слыхал. Открыв рот, я крикнул прямо в её распахнутый мне навстречу зёв. Эхо выстрелом ушло в небо, сквозь проём, мимо замершей фигурки Луффи. – Два метра, – сказал я, во все глаза глядя перед собой. Впереди не было ничего. – Что там может быть? – спросил Луффи. – Что угодно, прикинь. – А-а. – Если я не сдохну здесь от голода, там я, конечно, точно могу сдохнуть, – сказал я со значением. – А что тебе больше нравится? Какое-то время я отупело молчал, а потом поднял голову и ответил любимой фразой Сабо, которую он использовал, впрочем, нечасто, только когда был по-настоящему обескуражен: – Прошу прощения? – Ну, где лучше, – улыбнулся мне Луффи, – здесь или там? Он сидел надо мной, как какая птица, переросток-птенец. В глазах у него вдруг заблестело незнакомое мне удовольствие. – Смеёшься надо мной? – спросил я. Мне было на самом деле интересно. Он от досады фыркнул: – Чё тут непонятного? – Потом он потянул носом идущую снизу винную вонь и, приложив к ноздре палец, высморкался себе за плечо. – Если ты либо тут от голода, либо там, то где всё-таки круче? Я ему не ответил. Его взгляд снова, как к магниту, дёрнуло к Яме – он пялился в самый её центр, и я увидел в его глазах дьявольский огонёк. Он тоже хотел туда. У него тоже было это нечто, которое звало его вниз, в темноту, на сужающуюся к всего двум путям развития тропинку: делать или не делать. Он знал этот зуд. По спине у меня поползла дрожь возбуждения. Я понял: что-то в сопляке я не понял. – Сокровища? – предложил он. – Идиот, – сказал я, и после паузы добавил: – Может быть. – Почему может быть? – Думаю, там ход. И он ведёт в… – Здесь я замолчал, не зная, как продолжить. Я бы многое отдал, чтобы узнать, что было на дне Ямы. При мысли об этом я чувствовал страх и что-то другое, сильнее его. – Два метра глубина, – хрипло сказал я. Луффи наверху капризно высунул язык, показывая полное недоверие к моей информации; поднялся, прошёлся по краю, вытряхнул какие-то бумажки из карманов. У него было нечто вроде гениального плана по моему вызволению, и я отлично понял, что он придумал. За пару секунд у меня взмокла спина. Он остановился и опустил голову. – Ты готов? – сказал Луффи, щуря левый глаз. Между нами был где-то метр, но я не озвучил это, предоставив ему самому рассчитывать свои силы и расстояние. – Иди к чёрту, – сказал я, а потом добавил: – Естественно. – Вытерев о плечо вспотевший висок, я протянул перед собой руки – прямо над Ямой. Лицо Луффи просияло радостью. Я впервые сказал ему «да». – Что, – прошептал я сквозь кривую улыбку, – в ад что ли со мной собрался, пацан? Я смотрел на него с вызовом. И когда он кинул на меня острый взгляд, когда его лицо просветлело симпатией и теплом, даже каким-то порывистым жаром, я сглотнул. Ну, и он прыгнул. Одна его рука бессмысленно влупила по моей, но вторую я ухватил за запястье. Меня рвануло вниз. Я услышал, как рвётся старый ботинок и трещит дерево. Доски лопнули, и со вспышкой боли я кувырнулся через себя. Яма нас проглотила. *** Земля ударила меня сильнее, чем кто-либо бил за всю жизнь – несколько секунд меня не было в этой иссушающей слепой боли. Выворачивающая каждый сантиметр тела, она просто стёрла меня из существования. Потом я начал чувствовать сведённое судорогой лицо. Я так зажмурился, что брови как будто смяли его, с неистовой силой устремлённые вниз. Я не сразу смог расслабиться и приоткрыть глаза. Мои пальцы всё ещё стискивали руку Луффи. Я подумал, что вывихнул ему запястье, но даже после этой мысли не смог отпустить его. Когда шум собственного дыхания перестал оглушать меня, я услышал, как дышит он. – Лбля, – сказал я в холодную и мокрую землю. Сверху что-то скрипело. Вкус земли на языке заставил меня содрогнуться в приступе голодной тошноты. Сопляк дёрнул руку из моей хватки, и мы поползли к разным сторонам Ямы. Перекатившись, я наконец нашёл взглядом свою ногу. Она была голой, белой, как мел, и из неё торчала деревяшка. Кусок двери. – Сссс, – сказал я сквозь стучащие зубы. Сопляк пополз в мою сторону, но я продолжал смотреть на этот маленький, толстый, деревянный кусок, жирно и мокро блестевший в темноте. Я протянул руку, заворожённый обломком. Когда мои гуляющие пальцы обхватили его, и я дёрнул, во мне словно лопнула какая-то заслонка, как вырванная пробка, до сих пор мешавшая слышать, ощущать и понимать. Я тут же почувствовал, как вверх по моей ноге пролетела пулемётная дробь, и с мычанием прокусил себе щёку. Стало ещё темнее. Огня я не видел, но точно знал: моя нога в огне. Завозившийся рядом Луффи от души плюнул на мою рану. В моей голове вспыхнула рожа Сабо, его розовые шевелящиеся губы, говорящие мне умное слово «дезинфекция». Вспыхнула, но тут же погасла; я швырнул в Луффи обломком, заскулил прежде, чем закусил другую щёку, согнулся и смог заткнуться. Мальчишка упал на задницу, глядя на меня чёрными, как угли, глазами. Я снова услышал скрип и треск. Мы вместе посмотрели наверх, туда, где мягко полз к краю Ямы разваливающийся шкаф и визжала единственная петля, на которой держалась его дверца. Глядя, как он движется вниз, я поднялся – охвативший ногу огонь притих в этом треске.Когда я опустил голову, Луффи всё ещё молча смотрел наверх. Я сделал к нему два шага, не чувствуя больше ничего. Он повернулся ко мне, на секунду ухватив мой взгляд, и я толкнул его. Лопатками он ударился о стенку Ямы. Я зарылся в неё пальцами над его плечом. Ниже меня на две головы, он не смотрел туда, где трещал съезжавший вниз шкаф, но огромными остановившимися глазами смотрел мне в переносицу. Наверху всё скрипело, и я ждал, когда же оно упадёт и проломит мою спину. В какой-то момент рядом с нами рухнула дверца, и моё лицо дёрнулось. Я с силой прижался макушкой к стене над пацаном – он запрокинул голову, как заворожённый уставившись на меня. Что-то хрустнуло – вцепившись в волосы сопляка, я дёрнул его вниз, пока он не уткнулся лицом в мой живот. Зная, что он не видит, я с облегчением зарылся в земляную стену носом, хватанул зубами, чтобы опять не заскулить. Прошла целая вечность, длилась, длилась, длилась, а потом кончилась вместе со звуками. На нас так ничего и не упало. Когда я разжал скрюченные пальцы, Луффи сполз вниз и обхватил колени. Я выдрал из стены руку; на макушку ему посыпалась земля. – Ещё раз плюнешь… – сказал я сиплым, как будто перешибленным голосом, в наступившей тишине снова чувствуя, как вверх по ноге толчками движется огонь. Почему-то толчки эти отдавались в бровях. Я отшатнулся и бросил взгляд на застывшее наверху, у самого края, бесформенное нагромождение досок: то, что когда-то было шкафом. Отвернувшись и поклявшись себе больше не смотреть туда, я сплюнул раз, другой. Вкус земли был премерзкий. Я сел отдохнуть, и меня вырвало. *** Одна из бутылок, которые здесь валялись, разбилась, да ещё красиво разбилась: её нижняя половина стояла на земле ровно, как будто поданная к столу, и косо прилепленная бумажка ещё держалась на её боку. Если это та бутылка самогона, которую я сюда уронил, градуса у него хватит, чтобы ногу потом не пришлось отрезать. – Сопляк, дай эту, – сказал я. Луффи подполз, протянул мне половину бутылки, и я, пока не успел передумать, вылил большую часть себе на ногу. Огонь взревел, сломал каждую кость в моём теле, хрустнул мной в десятках десятков мест! Через пару минут я пришёл в себя. Раздув щёки и мелко дрожа от боли, я зафыркал, завозился. Как только я нашёл точку равновесия и застыл, маленькая ручка потрогала мою голову. Не знаю, было пацану любопытно или жалко меня, но легче мне не стало. Я схватил его за запястье и потянул поближе, поглядел ему в лицо. Заметил мокрый блеск. Его скула, прямо под левым глазом, была распорота. Наверное, одним из осколков. Я молча кивнул на бутылку, предлагая ему повторить мой опыт… если он, конечно, может, в чём я сомневался. Между нами с Луффи произошёл молчаливый разговор, в котором я говорил ему, что он – сопляк, а он мне говорил, что он – мужчина, и он докажет мне это. Он дёрнулся к бутылке, облепил ладонью её бок, и я понял, что сейчас он выльет себе в чёрную от грязи руку остатки и размажет по щеке, или плеснёт себе прямо в лицо, параллельно воткнув один из осколков в глаз. Я извернулся и за волосы сначала дёрнул, потом потянул его вниз. Он послушно опустил голову, ухом прижался к моему животу. Одной рукой я отнял у него битую бутылку, вторую сунул в лицо и пропихнул ему в рот костяшку указательного пальца. Потом, щурясь, хмурясь и кривясь от старания разглядеть в темноте его щёку и не вылить ему в глаз сорокаградусный самогон, я наклонил бутылку, всего один раз, и тут же кинул в сторону, чтобы обошлось без херни. Мутная струя смыла кровь с его щеки. Пацан в секунду скукожился, как ёж, которого ткнули в живот палкой, и чуть не отгрыз мне палец. От того, что теперь плохо было нам обоим, я успокоился. – Терпи, – весело прохрипел я, снова большой, сильный и независимый. – Мужчины терпят! Он засопел, не разжимая зубов. Рот у него был полон тёплой слюны. Мы лежали, он – у меня под боком, тиская мою рубашку и не отпуская мой палец, я – распластанный по земле, которая уходила вверх тёмным сырым ковшом, к воздуху, городу, небу. – Ну и что, – прошептал я, чтобы отвлечь нас обоих, – рад наконец-то? – Он носом выпустил воздух, даже не думая озвучить свой вопрос. Я уточнил: – Догнал меня, да? Он не ответил, только заелозил в пыли, ещё ближе подтянул колени к себе и тут же заснул – он лежал щекой на моём животе, с каждой секундой всё больше расслабляя челюсти, наконец выпуская мой палец. Нервное, что ли? Я ни слова на это не смог сказать, только пялился на него и сам не знал, что у меня тогда было во взгляде. Какое-то время спустя я вытер о его макушку грязную влажную ладонь. Потом, подумав, всё-таки положил руку сверху – на пробу. Лохматые волосы торчали во все стороны, почти пружинили, как подушка из проволоки. Мой рот дёрнулся, левый уголок вверх, правый вниз, и я быстро, пока Луффи спал, хлопнул его по голове, после чего раскинул руки и позволил себе пять минут тишины. *** Стало так темно, что я не смог начать работу над нашим освобождением. Меня пучило, вокруг валялись осколки, которые я больше не видел. Мир накрыло куполом такого плотного мрака, что казалось естественным тоже перестать существовать – пока не наступит утро. Когда мне стало холодно, видимо, холодно стало и сопляку. Он сполз с меня, сунул лицо мне под мышку, жарко-жарко выдыхая каждые несколько секунд. Я закрыл глаза, позволяя этому происходить. *** Утро показало мне мою находку, этот красный крест на карте сокровищ. Из земли здесь торчали тонкие корни неизвестных растений, крепкие, как жгуты, вились и ползли то вверх, то вниз. По битому стеклу, оставляя за собой винную полосу, волочился червяк. «Стены» неудавшегося погреба были изрыты бороздами. Внизу всё сверкало десятками граней стекла, пахло грязно и сильно. С неопределённой улыбкой, которую не мог ни понять, ни сдержать, я трогал неподдающуюся, холодную землю, и она оставляла следы на моей коже. Мы с Луффи были в круге, словно отделившем нас от спрессованной и неподатливой земли, великой, как гора, бесконечной, как самое необъятное море, укрывшей нас со всех сторон, обнявшей и словно покачивающей. Мне казалось, что земля гудела, что ползучие растения и корни, которые она скрывала, разговаривали со мной. Здесь не было сокровищ, не было тайных ходов – я поскрёб и потыкал, кажется, каждое место, до которого смог дотянуться. Но это была удивительная Яма, потерявшаяся в нашем мирке. Здесь не пахло дерьмом, старьём или мочой, здесь был сложный, густой и резкий запах мокрого холода, алкоголя, а ещё свежей, душистой грязи, и чёрт знает, как она вообще могла быть душистой, но она была. Здесь не было вшей, тараканов, но здесь были черви, длинные, тянущиеся из стенок Ямы и извивающиеся в руке. Здесь не было ничего мне знакомого и было всё, чего я не мог себе представить. Попасть сюда можно было только заблудившись, свернув с пути, только рухнув в этот потайной уголок, о котором забыл даже его хозяин. Я был здесь, и я был на вершине мира. В последний раз я выдернул из земляной стены осколок бутылки, соскрёб ещё кусок почвы. Только тогда я наконец решил покинуть вырытое мною укрытие. Я потратил полночи на то, чтобы обломком бутылки расковырять в стенке настоящую яму, не Яму, конечно, поменьше, но всё же. Сначала я работал почти вслепую, потом рассвело, и я стал видеть, как уходит в глубину с каждым часом моя рукотворная ниша. – Эй, – сказал я, не оборачиваясь к съежившемуся под курткой сопляку. Потом всё же обернулся, сверкнул улыбкой и понял, что сопляк – буквально, пустивший из носа небольшой переливающийся влагой пузырь – не проснётся так просто. – Эй! – повторил я и, окончательно выползая из укрытия, пихнул его колено. – А ну-ка проснись, маленький говнюк! Прежде, чем открыть глаза, он дёрнул носом – крылья вздрогнули, раздулись, и пузырь втянулся обратно в ноздрю. Десяток секунд спустя я потерял терпение и за ногу поволок Луффи на себя. Он вскрикнул сквозь клацнувшие зубы. – Щас как! – сказал он, мгновенно сбрасывая с себя сон. – Давай уже своё щас, – сказал я. Он вырвал ногу из моей хватки и снёс верхушку земляной куче, которую я накопал. Это остановило его трепыхания: он смотрел то на свою ногу, то на гору чёрных комьев. – Лезь в дыру. – Я попытался улыбнуться очаровательно, как какой-нибудь американский денди. Луффи потёр глаз запястьем. – В тайный ход? – спросил он. – Тайных ходов нет, – сказал я, – сокровищ нет. – Ты всё без меня осмотрел? – Он вскинулся, ещё плохо проговаривая слова, но уже прекрасно показывая тоном, в каком он гневе. – Заткнись и лезь! – сказал я. Он вспыхнул, заехал было мне по носу, но тут увидел нечто позади меня. Тут же сдулся, подполз, заглянул мне через плечо. – Ты ж нашёл ход, – сказал он. – В тайную пещеру. – Я вырыл его, дебил, – ответил я и освободил ему место. Когда он послушно (я бы даже сказал, доверчиво) устроился внутри, я встал, очень медленно, стараясь не тревожить онемевшую от холода и боли ногу. Каждое движение отдавалось в колене и бедре, но больше всего било в брови. Я поднял обломок бутылки, прицелился и швырнул наверх. – Я хочу тоже кидаться, – раздалось из-за моей спины. Пришлось запихнуть макушку сопляка обратно. Ударом кулака. – Нос не дорос, – сказал я, поднял следующую бутылку и бросил. Она стукнулась об одну из досок, застывших у самого края. Я пожелал себе удачи, взял не бутылку – камень. Он приятно оттягивал руку. Я покачал его, словно баюкая, замахнулся и отправил в полёт. Секунду спустя то, что недавно было шкафом, снова поползло вниз. Я упал на колени и сжался в комок, забился в не такую уж и глубокую ямку, прилепился к Луффи. В ногу, голову и бедро с размаху ввинтилась боль, а за моей спиной на землю рухнул чудовищный грохот, который потряс не Яму – что там Яма. Целую вселенную! *** Теперь, когда всё произошло, мы с пацаном работали вдвоём. Мы тащили доски и выпавшие ящики, складывали одно на другое, подпирали треснувшей ровно посередине дверцей. Свобода была близка. – Я тебя терплю, понял? – сказал я Луффи сразу. – Выберемся, чтоб духу твоего не было. – Не понял, – ответил он и высунул язык, – тупоголовый осёл. Я решил, что хватит с меня пацана, и врезал ему пару раз. Работа приостановилась; в конце концов мы оба грохнулись на свободный кусочек земли отдыхать, Луффи втягивал носом кровавую соплю, а я, устав прыгать на одной ноге, с силой расчёсывал бровь. «Маленкий говнюк», – подумал я и сплюнул. – Ого, смотри какой, – сказал Луффи, в секунду забыв нашу ссору и ткнув пальцем в сторону. Я посмотрел туда и увидел огромного, прямо-таки жирного червя, с чёрным пятном на лоснящемся боку. – Охренеть, – от души сказал я и подался вперёд, но застыл, потому что всё тело ныло, когда я шевелил ногой. Луффи хлюпнул носом и вытер его кулаком, разглядывая меня с большим вниманием. – Хотел бы такого? – спросил он. – Допустим, – протянул я, смотря на него в ответ. – Нет. Я первый его нашёл. – Он тут же улыбнулся, показывая все зубы, аж дёсны побледнели от широты этой улыбки. – Заебал! – рявкнул я. – Иди носи доски! Но это он, конечно, тоже не умел. *** В конце концов мы выбрались. Из ящиков, досок и обломков мы построили небольшую гору, на которую и взобрались. Это стоило нам часа, а может быть и больше – утренний мороз, вцепившийся в кожу и пустивший по ней этакие забавные пупырки, сошёл на нет, когда мы смогли дотянуться до края Ямы. Первым залез Луффи, наступая мне на плечи снова и снова, пока я не разозлился и не толкнул его в тощую задницу. Потом лез я, не очень понимая, как быть со своей ногой. Сопляк решил мне помочь и потащил меня наверх. За волосы. – Дай мне только вылезти, – взревел я. – Давай, щаз получится! – возбуждённо отвечал Луффи и всё тянул, тянул. Немыслимым усилием я забросил здоровую ногу наверх, и пацан вцепился в мою штанину. Я всё-таки справился, и это приключение осталось позади. – Готовься, – сказал я, ещё даже не отдышавшись, – мы будем драться! – Я готов! – Вместо того, чтобы спихнуть меня обратно в Яму, сопляк хлопнул кулаком о ладонь и с размаху дал мне по лбу. Просто смехотворно. Я зарычал и вцепился в него, мы покатились прочь от края под аккомпанемент его ругани и моей бесшумной, но переоравшей все мои мысли боли в ноге. Я упёрся коленом в землю, оттолкнул пацана и, покачнувшись в замахе, заехал ему по лицу кулаком. Он крякнул и рухнул навзничь. В сторону покатились камешки и бутылка вина. Я наконец-то отдышался, а он собрал в кучу свои конечности, на секунду превратился в клубок мешковатой одежды и чёрных волос, и вскочил, чтобы броситься вперёд. Он прыгнул, обхватил меня руками и ногами. В этот раз на землю рухнул я. Он вцепился в меня, как клещ, сжимая изо всех своих детских силёнок и пытаясь зарыться лицом в мою грудь. По телу у меня побежала крупная дрожь отвращения. – Не смей, отцепись, отцепись, – крикнул я, пытаясь достать его коленом и только десяток секунд – целую вечность – спустя додумавшись оторвать его за плечи руками. Но он не оторвался так просто. Я перекатился, навалился на него сверху, пытаясь выдавить из него весь дух, чтобы он больше не стискивал меня, как обезьяний отпрыск свою мамашу. Он пыхтел, терпел, а потом вздумал потереться об меня ухом, прямо под ключицей. Я вскрикнул и вырубил его. Потому что это было уже слишком. *** – Словно из лесу вышел, – заметил Сабо. Я приближался к нему широким шагом и чувствовал, как вращаются у меня глаза. – Где ты, блядь, был? – проорал я. Он смутился, но ненадолго. – Не «дь», а «ть». – Что, блядь? – спросил я, останавливаясь рядом с ним и тяжело дыша. – Заканчивается на «ть», – поправил он ещё раз. – Не «дь». – «Дь», блядь, звучит внушительнее, – сказал я в ярости, сплюнул и развернулся, чтобы пойти прочь – так же быстро, как пришёл. – Умник, блядь. В тот день мы больше не разговаривали. Я вернулся на чердак и уснул. *** Сабо принёс тряпья и даже соломы, я же принёс бутылки с вином и шнапсом, разложил на полу, а сам развалился в позе хозяина борделя. Увидев мою добычу, Сабо присвистнул. – Ничего себе. Мы типа богаты. Я засмеялся и вытянул крепко перевязанную ногу. – Скоро мы уйдём отсюда, – сказал я. – Мы ничего не накопили, – легко ответил Сабо и упал рядом со мной на наш лежак. Я кинул в потолок сгоревшую спичку. Сабо покачал коленями и не к месту добавил: – Скоро зима. – Да, – сказал я. Сабо посмотрел на меня украдкой, отчаянно кося правым глазом из-под загнутого краешка своего котелка. – Местные за шнапс последние трусы отдадут. – Значит, у нас будет из чего запалить костерок. На этот раз мы посмеялись вместе. Сабо заелозил, перевернулся, плюхнулся на живот. Он долго смотрел на меня, а потом позвал: – Эй, Эйс… – Выручим чего-нибудь за бухло, свалим отсюда, – перебил его я и протянул ему руку. Он не глядя ухватил её на секунду, сжал, после чего подпёр щёки кулаками. – Уже третий день без жратвы сидим. – А что твой поклонник? – Сабо неустанно болтал ногой в воздухе и пялился на меня. Я мог не спрашивать, о ком он толкует. У меня была одна заноза в заднице. – Пацан зиму не переживёт. Я оставил ему свою куртку: бросил на него поверх его собственной, пока он пускал слюни у пристройки после нашей последней драки. Он спас меня, я сделал ему подарок в благодарность, и теперь мы были квиты. Я уходил с двойственным чувством. Когда похолодает, песенка пацана будет спета, я был уверен в этом несмотря на необыкновенную живучесть таких, как он, зверят, несмотря на мой «подарок». Получилось, я бросил ему куртку как цветы бросают на могилы. Плохо получилось. – А если переживёт? – спросил Сабо с интересом толстого домоседа, который хочет знать, какие новости в чужой стране или что крутят на его любимом радио. – Как? – хмыкнул я. – Неважно. Ну если, – улыбнулся он и перевернулся на спину, глядя в облепленный серой дрянью потолок. – Может, найдёт этот чердак? – Нахер ему нужен этот чердак, – прошептал я сквозь зевок. Мой друг зевнул тоже, и у него хрустнула челюсть. – Тут он выживет. – Да он даже в особняке принца, мать его, австрийского не выживет. – Ага. Вино, – сказал Сабо не к месту в сгиб своего локтя – он уже засыпал, и в такие моменты с трудом придерживался одной линии разговора. – Я его в городе толкну. – Не обосрись, – ответил я так же тихо. – Пошёл ты. – Благородный, учтивый Сабо посылал меня потеплевшим от улыбки голосом, с радостью первооткрывателя, а ещё с таким достоинством, что я тоже улыбнулся. Мы учились друг у друга, и в этом была близость, и нужда, в его «протекции» и в моём «пошёл ты», которыми мы обменялись. Каждый носил свою находку с собой, как дорогой подарок. – Эй, Сабо… – прошептал я, наконец плотно закрыв глаза и продолжая улыбаться. Но он уже спал. Услышав тихий, совсем не аристократичный храп, я со стоном пихнул Сабо в плечо и повернулся на бок. *** Ветер гнал по луже рябь. Я смотрел, как морщится вода, и не моргал до тех пор, пока глаза не начали болеть. Потом сделал глубокий вдох. В считанные дни стало холодно, осень почти закончилась, теперь все жители окраины ждали снега. Я стиснул кулаки. Где-то далеко раздалось мелкое шарканье, потом я начал различать шаги. Бродяжка. Это Сабо научил меня, как узнать местного по походке. Но Сабо больше не было. Луффи остановился в двух метрах от меня, широко раскрыв глаза, прижимая к груди несколько банок. Он нашёл меня на следующий день после… случившегося. Не понимая, как это возможно, но доверяя своему чутью, я рассмеялся под его странным, пронзительным взглядом: он знал. – Сопляк, – услышал я собственный голос. Луффи выдохнул и сделал медленный шаг вперёд. Я наконец-то поднял на него голову – он протягивал мне свою ношу. Это были банки с бобами. Еда. – Что это? Еды в городе теперь почти не было, а на окраине её просто не было. Сабо напоролся на что-то острое, когда волок бутылки в южные городские кварталы, пока я крал у других бродяг. Наверное, когда перелезал забор. Это его не убило, он успел вернуться сюда, и уже здесь всё закончилось, не то от потери крови, не то от заражения, не то просто от холода. А может быть, это была болезнь, про которую я не знал ничего: он сильно кашлял в последние дни. По крайней мере, где он лежал, крови почти не было, он только скукожился в комок и прикрыл живот руками. Так он умер. Когда я пришёл, он уже не дышал и был совсем деревянный. Я смотрел на Луффи, а Луффи смотрел на меня. Он всегда был глупым, просил вместе пойти к необычному дереву, побегать наперегонки, щурился, улыбался мне, как будто я не прогонял его снова и снова. Но сейчас его глаза были совсем большими, как блюдца, и странно блестели. Облизнув растрескавшиеся губы, он протянул перед собой несколько банок с бобами. – Я принёс Эйсу еду, – сказал он отчётливо, обращаясь ко мне почему-то в третьем лице. У него были жёлтые, тощие руки, нелепой формы детские ручонки. Он не смотрел на своё сокровище. Он смотрел на меня. Это была его последняя еда. – Ты больной, – прошептал я, глядя на эти его жёлтые руки и на эти его банки. – Пошёл прочь отсюда. Убери это дерьмо. Мне оно не надо. Его лицо вздрогнуло, как от пощёчины, он раскрыл рот и глубоко вдохнул. Мне было не до него и его тупости, что он здесь делал? Зачем он протягивал мне это? – Убирайся! – рявкнул я и, схватив валявшуюся рядом трубу, наискось врезал ею по асфальту. Луффи выронил одну из банок; она подкатилась к моей ноге. Мир вокруг дрожал. Всё плыло, я с трудом сглотнул и встал с земли. Да что не так с этим уродцем? – Я принёс тебе поесть, – упрямо сказал он и отшатнулся, когда я махнул трубой, после чего снова сделал шаг вперёд. – Зачем? – зло спросил я, и он глубоко вдохнул, чтобы со всей силой своих небольших лёгких сболтнуть: – Потому что тогда ты не умрёшь. – Да какое тебе дело, – сказал я ещё тише, безумно глядя на него. – Какое тебе дело, сопляк. Мне был невыносим этот взгляд. Мальчишка смотрел так, как будто я был нужен ему больше, чем всё остальное во вселенной. Он смотрел так, будто… Всё было неправильно. Мир перекосило, он брызнул, как лопнувшее под давлением стекло. Мальчишка, пытавшийся льнуть ко мне. Сабо, которого я нашёл окоченевшим. Они оба вели себя неправильно. Они оба просто сошли с ума – мир трескался. Сабо… Я засмеялся. – Не хочу, чтобы ты умер, – сказал Луффи. – Я хочу быть твоим другом. Ты не умрёшь. – Мне плевать, чего ты хочешь, – повторил я страшным шёпотом. – Мне… – Я сказал, ты не умрёшь, – оборвал меня мальчишка. Он тяжело дышал, как будто был готов разреветься, и щерился, как будто хотел меня ударить. Размахнувшись, он швырнул мне под ноги первую банку. Я стоял, не двигаясь с места. Банка покатилась мимо и ударилась о стену. Луффи бросил следующую, и потом последнюю, пока всё, что осталось от его запасов, не оказалось в грязи между нами. Я иногда наблюдал, как он в своей будке расковыривал эти банки ножом и жадно ел содержимое, засовывая еду в рот прямо грязными изрезанными руками. Откуда-то на него свалилось это счастье, удивительное особенно теперь, когда еды не осталось ни у кого. Он не умел экономить, и тратил по две банки в день, а потом то, что оставалось, зарывал в тайник. Дерьмовый у него был тайник. Мне не составило труда найти его, удивительно, как этого не сделал никто другой. Я не трогал сокровища мальчишки. Зима убьёт его вернее, чем голод, и всё это было насмешкой, пустой тратой продуктов, но я не смог заставить себя взять его еду. Может, я должен был. Может, тогда Сабо остался бы жив. Нам эта еда была нужнее, потому что мы умели выживать, а этот дебил ничего не умел, и он всё равно скоро умрёт. И вот сейчас его еда лежала у моих ног. Луффи то опускал на неё свои огромные глаза, то снова поднимал их на меня. У него было презабавное лицо. – Прощаешься с жизнью? – спросил я. – Взял свои банки и свалил отсюда, мелкий уёбок, у тебя минута. Он вздохнул, запрокинул голову и улыбнулся. Потом он посмотрел на меня – так, как будто я идиот, и как будто ему это нравилось. Меня тряхануло от его взгляда. – Что ты вообще делаешь здесь? – спросил он вдруг и поскрёб голову. – Просто… сидишь тут. Ты просто сидишь. – Я жду Сабо, – ответил я, не задумываясь. Это было наше место. Если кто-то надолго уходил, мы потом здесь встречались, чтобы поделить добычу, пока ещё не нашли тот чердак. И даже после иногда приходили сюда, просто чтобы проведать старый двор у гаража. После того, как Сабо умер, кто-то должен был позаботиться о его теле, и я сделал это, а потом пришёл сюда и сел. Если ждать достаточно долго, он явится, это я всегда знал. Я хотел рассказать ему, как позаботился о трупе. Сам позаботился. Этим стоило поделиться с… «Я ждал здесь его, – подумал я, и от этой мысли меня пробрал мороз. Потом всё поплыло, и я перестал понимать, почему это было таким страшным, таким бессмысленным теперь: – Но ведь если ждать здесь достаточно долго, он всегда приходит. Я должен рассказать, как справился с трупом». – Эйс, – позвал меня Луффи, – ты плачешь? – Уходи, – сказал я и не услышал себя. – Уходи. Уходи. – Я двинулся вперёд, размахивая трубой, едва ли понимая, что хочу сделать. Потом я заорал на него и замахнулся уже серьёзно, и он развернулся, чтобы убежать прочь. *** Ночью пошёл снег. *** – Эй, ты, пиздюк, – рявкнул я и пнул его будку. – Выйди оттуда, хватит спать. Забери свою еду и убирайся из моей жизни. Чтобы не было тебя, а увижу, переломаю ноги. – Выпустив весь воздух, я застыл; снег падал хлопьями мне на руки и таял. С наступлением зимы стало как будто бы совсем тихо, во всём мире – только я кричал. Словно воду мутил в замерзающем пруду. – А лучше сдохни, – продолжил я, – только бы не видеть тебя. Он не выходил. Ещё какое-то время я стоял, прижимая к себе грязные банки, а потом уронил их на землю и подошёл ко входу в будку, сам рухнул на колени. Я готов был вытянуть сопляка за ноги и засунуть его еду ему в рот, лично, прямо сейчас, чтоб он подавился и не смел больше… В темноте я смог рассмотреть тощее тельце, замотанное в ворох тряпья. – Я убью тебя, – прошептал я зло. – Не думай, что можешь игнорировать меня. Трясущимися от ярости руками я вцепился в его ноги и дёрнул, со второго раза кое-как вытаскивая тельце из будки. Луффи не сопротивлялся. Он, собственно, даже не пошевелился, пока я вытягивал его на землю. Тряпьё вместе со штанами задралось, открывая белые исцарапанные икры. Я ещё раз с силой дёрнул Луффи за ногу, и его голова мотнулась. – Проснись, – сказал я твёрдо. Он продолжал спать. Когда я не кричал, тишина возвращалась с новой силой. Она почти гудела, плотная, как будто заброшенный двор был ковшом, в который эту тишину напихали и сверху закрыли крышкой, а она разбухла. Её хотелось смыть. Луффи не шевелился, и пустая, тёмная, снежная тишина пухла вокруг нас с каждой секундой. – Сопляк, – позвал я и ещё раз дёрнул его, теперь за руку. Он был похож на куклу. Он вообще собирался открывать глаза? – Сопляк… вот блядь. Прижав ладонь к его рту, я ничего не почувствовал. Моё тело застыло, и я с ужасом смотрел на синевато-серое лицо Луффи, неспособный пошевелиться, пока моя собственная рука не окоченела, и я не почувствовал едва различимое тепло на коже. – Живой! – Я заулыбался. – Да ты же живой! Ну тогда хватит спать! – Со скрипом проминая снег коленями, я подполз в голове Луффи и стукнул его по лицу. Я хотел ударить посильнее, чтобы он не лежал, как деревянный, но получилось слабо, неловко – я сам плохо чувствовал свои руки. Ухватив его за нос, я сжимал, пока в пальцах не появилось покалывание. – Давай, давай, давай, – я подёргал его нос из стороны в сторону, – давай! – проорал я наконец ему в ухо, согнувшись к самой земле и на секунду ткнувшись носом в его ссохшиеся от грязи волосы. А может, он всё-таки?.. Я снова прижал руку к его рту, но мне было слишком холодно, и я ничего не понял. Оттолкнув его окоченевшее тельце, я выпрямился и впился в него взглядом. Я молчал, и он, конечно, тоже молчал, а кроме нас никого здесь не было. Люди ушли туда, где было потеплее, пса, как я подозревал, съели уже давно. Двор спал, и только я издавал какие-то звуки. Я был здесь чужим. Казалось, в этом дворе не было больше живых. – Хотя бы, – сказал я, опустив руки, – объясни, почему ты таскался за мной. Я не понял. Он молчал. Я помолчал тоже и начал снова: – Сначала объясни, потом делай, что хочешь, если тебе так нравится здесь лежать. Он молчал. Мои штанины стали мокрыми и тяжёлыми от снега, и я опустил вниз злой бессмысленный взгляд. Снова посмотрел на маленькое тельце, плывшее по снегу тёмным пятном. – Так, чтобы я понял. Не помню, чтобы ты видел меня за чем-то, что могло бы привлечь такое внимание. – Я начал говорить громче. – Что тебя купило? Моя труба? Домик для жуков? Отвечай, я здесь, мне нужно… Ладно, мне похер, ты больной идиот, мне всё равно, что ты себе придумал. Молчишь? – Я протянул к нему руку, чтобы ещё раз рвануть за ногу, и не смог заставить себя дотронуться до него. Мир, огромный и пустой, повис сверху чёрной небесной линзой и словно в любую секунду был готов сорваться. Какая-то очень тонкая ниточка держала его надо мной. Кому бы не было страшно остаться одному в этом угасающем мире. Поэтому я начал Луффи бить, не поднимаясь на ноги. Я, конечно, бил его, но удары исчезали в этом замёрзшем тельце без единого отклика. Перестав, я молча лёг рядом с Луффи в снег. Без всякой на то причины. Через какое-то время я поднялся, ухватил мальчика за ногу и руку, попытался поднять, перехватил удобнее, всё же взвалил на плечо. Не думая ни о чём, я побрёл прочь от будки. Будка и банки в снегу остались позади, там, где двор, а я шёл и всё не мог отпустить это тельце. Никогда не приносить мёртвых в свой дом. Это правило. Живого или нет, я нёс ребёнка к себе. *** Долго мы добирались до чердака. Луффи весил, как настоящий мертвец, а они всегда почему-то кажутся вдвое тяжелее живых. Я наконец забрался внутрь. Пахло деревом, на полу лежала каменная крошка, и я знал о ней только потому что она хрустела под ногами – мы с Сабо заколотили единственное окошко, от него морозило. Морозить не перестало, но свет весь кончился. По ночам чердак был безголосым, ослепшим местом, липким от запахов; я тяжело опустился на пол и пополз вперёд, собирая коленями щебёнку. Добравшись до скрипучего места, я свалил Луффи вперёд, на нашу с Сабо подстилку. Потом я нашарил нашу лампу. Воровать спички для неё иногда было сложнее, чем еду. – Я узнаю, что ты уже всё, когда ты пахнуть начнёшь, да? – спросил я, посмеиваясь и без всякого смысла перемещая по полу хлам. – А знаешь, мы с тобой и так пахнем, как мусор. Что, холодно тебе? Я поставил лампу поближе к его лицу. – Что бы ты сказал на это всё, Луффи? – спросил я, наклонившись над ним и уцепившись за его ухо. – Что Сабо ушёл на волшебную свалку искать сокровища. Вот дурь. Тут же я вырвал у него ресницу: его веко дёрнулось за моей рукой, и ничего не произошло. – В лучший мир уходишь, – сказал я. Следом за ним уходила вторая треть моей жизни, а было их три, потому что Сабо, сопляк и чердак у меня были, а больше-то ничего не было. Продолжая посмеиваться, я отполз и постучался лбом о колени Луффи. – Пойдёшь за едой, – сказал я. – Лежит у будки, утром заберёшь, а если не пойдёшь, я тебя сварю и сожру. Думаешь, в сказку попал? Ты на моём чердаке. Тощие колени мне не ответили. *** Я был должен ему. Я прекрасно понимал, что это не то, почему я притащил его сюда, и от этого мне становилось мерзко. Я раздел Луффи, снял с себя рубашку и замотал нас в эти обноски, а потом ещё сверху добавил рваный плед и кучу опилок. Я вцепился в Луффи почти со злостью, скребя ногтями по его коже, наверное, сжимая его точно так же, как недавно он сам сжимал меня. Либо он утром не проснётся, либо проснётся, и мне придётся разбираться с последствиями. Он был младше любого местного бродяги, подумал я, – по крайней мере из тех, кого я видел. Это, конечно, значения не имело, потому что жизнь уравняла бездомных в возрасте. Было неважно, у кого отнимать еду, как было неважно, взрослого или ребёнка опять столбняком унесло. На третий день любому новичку станет всё равно. Вот и мне было всё равно. – Ты умрёшь блаженным идиотом, – прошептал я с неприязнью и покрепче засунул его ладони себе под мышки. То, чего никогда не позволял себе с Сабо. *** Сабо бы влюбился в этого дурака, если бы только с ним столкнулся. Сабо бы отдал всё своё сердце этим чёрным всклоченным волосам, этому отвратному лягушачьему рту, глазам цвета какао-бобов, которые однажды на улице рассыпала из мешка старуха, отдал бы сердце этим векам, распухшим от сыпи, с торчащими во все стороны коровьими ресницами, и ёбнутой бесстыжей улыбке, которую я разбил в кровь, как только увидел. Я перечислял про себя всё, что мне в пацане было отвратно, и пытался сберечь, дать жить каждой ненавистной мне детали. Наверное, для Сабо, который никогда ничего из этого не видел и не любил. *** Ещё не было утра, когда Луффи забился у меня в руках, заныл, из промёрзшего покойника превращаясь в рыдающего живого. Я покрепче прижал его руки, всё ещё находясь в мутном тревожном сне. – О господи, – пробормотал я. – Не реви. Заткнись, чёрт побери тебя. Не реви. – Он не мог остановиться – может быть, он и хотел, но это ему не удавалось. Я раскрыл рот и глубоко вдохнул. – Луффи, заткнись! – Это был первый раз, когда он услышал от меня своё имя, так что он притих, шумно втягивая сопли. – Мне больно, – прошептал он с обидой. – Мне холодно! – Я не люблю, когда ревут, – сказал я твёрдо. Он снова захныкал. – У меня на чердаке не ревут. На моей подстилке не ревут. Это правило. – Я не люблю правила. Они глупые! – Мне с тобой ещё договариваться надо? Я сказал, не реви! – С силой хлопнув его по затылку ладонью, я попытался устроить его удобнее. – Мужчины не ревут, – наконец пробормотал я. Он стих. Я с облегчением закрыл глаза, но пауза длилась недолго. – Я хочу есть, – прошептал он, уткнувшись в меня носом, а потом снова заплакал. – И что? – спросил я медленно. – У-у! – заныл он. – Тихо! И он заткнулся, содрогаясь от сдерживаемых слёз, вжимаясь в меня переносицей так сильно, что, наверное, чуть не своротил себе нос. У него было мокрое и горячее лицо. Он весь был ледяной, может, холод выпускал, или вроде того, только рожа горела. Больше он не издал ни звука, хотя его здорово потряхивало. Я поднял руку и замер, понятия не имея, что делать. Луффи на мне подбросило в очередной раз. Я прижал его затылок, крепко растирая ладонью. – Плакса, – процедил я. – Вот ведь плакса. – Мой взгляд метался по чердаку в поисках чего-то, что могло остановить… это. В темноте не было видно ровным счётом ничего. Луффи не ответил мне, и сделал всё, чтобы не выпустить больше ни всхлипа. Так он и заснул снова, в соплях, щекой прижавшись к моей груди. Я заснуть не смог. Луффи сопел, обнимал меня одной рукой. Я лежал под ним, и у меня тяжело колотилось сердце.