California dreamin

ГЛАВА 3

А есть ли на цвете цветы, что не вянут? Глаза, что на солнце глядят и не слепнут? И есть ли на свете те дивные страны, Где звезды не гаснут, где краски не блекнут? Fleur – Отречение

Луффи находил меня ночью, когда я сидел в очередном баре на первом этаже, а остальная команда отдыхала в своих номерах. Мы двигались в порт. Было странно называть их командой. Слово горчило – я постукивал пальцем по краю своего стакана и мысленно повторял его. Больные люди собрались вместе и уехали умирать без сожалений. Луффи был мальчишкой, и он взял на себя ответственность за семь жизней. Я предложил ему обойтись без ответственности вовсе – взрослые люди сами решают, как поступать, и уж точно не станут перекладывать вес своего решения на Луффи. Пусть каждый останется сам по себе в своём выборе. Испугаются или передумают, сами виноваты, он никого не заставлял и не обязан… да ничего он им не обязан. Луффи только пожал плечами. – Я их капитан. Мы так решили, и теперь я ответственен за них. – Капитан, команда, пираты Соломенной Шляпы – это просто игра, – сказал я. Он улыбнулся и пожал плечами: – Это всё, что у нас есть. Я долго молчал. – Ты не можешь отвечать за жизни больных, – наконец сказал я. – Ты даже за свою не можешь отвечать. Ваши жизни больше не принадлежат вам, они принадлежат случаю, раз уж вы перестали соблюдать режим и сбежали от собственного лечения. – Случаю и фортуне. Таков путь пирата, – прошептал Луффи с кривой улыбкой и облокотился на стойку, яростно болтая ногами. Больше в тот вечер он ничего мне не сказал. Его команда напоминала мне сгорающую звезду, или комету, несущуюся вперёд – вспышка, золотой росчерк в пустоте, стремительное движение, которое горит так ярко, что совсем скоро исчезнет. Луффи не хотел бы другой команды. Он спрыгнул со стула, посмотрел на меня, как будто запоминая, кивнул своей растрёпанной головой и ушёл. Каждую ночь, которую мы проводили в отеле, он прощался со мной так, как будто мы виделись в последний раз – возможно, он делал это на случай, если его последний приступ случится раньше, чем я успею допить свой ром. Такая мысль больше не вызывала во мне ни паники, ни боли. Часть меня, воспринимающая болезнь брата и его команды, словно онемела. Поэтому каждый раз, когда Луффи прощался со мной навсегда, глядя мне в лицо так, словно пытался прижечь, я только усмехался и кивал ему в ответ. Тогда он уходил. Было странно узнать, как выглядит прощание Луффи. Он не лез обниматься, чтобы вложить в наши последние секунды вместе больше нежности, пыла или отчаянья. Не думал намазать себя на меня, спаять наши тела, чтобы почувствовать нашу связь сильнее, как всегда делал, когда маленьким спал со мной в одной кровати. И не говорил ничего тоже. Он просто смотрел на меня, прежде чем отвернуться и уйти лёгким шагом, не задерживаясь и не оборачиваясь. Потом я допивал ром. После того, как Луффи решил быть пиратом, я пил исключительно ром. Это был своеобразный жест, попытка стать причастным к его фантазии – и зло посмеяться над ней. Вся эта игра поднимала во мне волну сарказма напополам с детским восторгом. Мне нравилась фантазия Луффи. Никогда бы не признался в этом, но я бы многое отдал, чтобы сохранить его пиратское судно на плаву. Только он мог быть настолько непосредственным, чтобы превратить свою игру в то, что было единственно важным. Капитаном он был всерьёз, хотя пока слабо представлял, что это такое, «капитан». Думаю, он ещё узнает. Но его раздражающе широкая улыбка и вызывающая просто непереносимое бешенство вера в собственное право капитана тянули меня уже сейчас, когда он только начал своё путешествие. Смешно подумать, как сильно я хотел быть частью всего этого. Поэтому я презрительно смеялся – и пил ром. Когда с ромом было покончено, я ждал какое-то время, слушая голоса других посетителей бара. Они сливались в полосу звука, охватывавшую меня со всех сторон, как кольцо. Эта пауза была данью прощанию Луффи – я позволял нам обоим почувствовать себя по отдельности после того, как он кивнул мне и ушёл, сполна пережить это самое последнее, самое настоящее расставание. Проходило какое-то время, минуты, которые я не решусь описать; потом наступала неуловимая перемена, я вставал со стула и шёл наверх, мимо чужих номеров, мимо своего номера, до самого конца тёмного коридора. В дешёвых отелях после полуночи свет горел только в баре, но я без труда находил нужную ручку и заходил внутрь. Луффи не закрывал на ночь дверь. Зайдя, я сам поворачивал замок. Не знаю, что заставило меня пройти мимо собственного номера в первый раз. Какие чувства пробуждало во мне ощущение ускользающей жизни Луффи? Страх? Нездоровую тягу? Понимая, как мало он будет здесь, я испытывал голод, больше подходивший изнывающему любовнику. У любовников по крайней мере был способ свой голод утолить, они топили его в сексе, в поцелуях, в горячей ночной лихорадке. Я же не знал, как заглушить появившуюся во мне пустоту. Словно заранее, ещё до того, как Луффи исчез из моего мира, она уже родилась где-то внутри меня, и я сбегал от неё в его номер, но не мог ничего с ней сделать. Что я мог? Лечь ему в ноги? Спрятаться от своей темноты в его запахе? Я был зол и растерян, и очень одинок, и я хотел, чтобы Луффи не исчезал. Всё это должно было уйти в небытие: его идиотские выходки, его рубленые движения, хохот, тёплая улыбка, упрямая линия челюсти, его нелюбовь к книгам, его глупая преданность, его тёмные мерцающие глаза. Всё должно было исчезнуть. Как брошенный на сито песок. Скоро. Оцепенение, сковавшее моё тело в тот самый первый раз, оказалось сметено горячей волной. Что-то толкнуло меня вперёд, прочь от только что закрытой на замок двери. Мне никогда не нравились одержимые люди, а меньше всего – люди, одержимые другими людьми. Я видел, как рушились их отношения и их личности, и поэтому теперь испытывал стыд за свою прихоть. Пройдя по маленькой прихожей, нетвёрдо, как идущий отдаться в руки закона вор, я вошёл в спальню Луффи и наткнулся на его взгляд. Луффи не спал. Более того, он ждал меня, сидя на кровати, подтянув к себе колени и положив на них подбородок. Он был в красной футболке с эмблемой бейсбольной команды и таких же красных штанах, тощий, улыбающийся, необъяснимо спокойный. От его острого лица веяло золотом и огнём. «Я уже не пойду спать в свой номер». Подумав так, я дёрнул свою рубашку. Он наблюдал, как я раздеваюсь, и, наверное, видел всё – не знаю, что всё, и, тем более, как, но в те секунды я был уверен, что у меня не осталось от него секретов. Ни о чём не спрашивая, он смотрел на меня пристально и задумчиво, видел это «всё» в каждом моём движении, в том, как я запнулся о свою штанину, и в том, с какой улыбкой я бросил в кучу одежды снятые с руки часы. Раздевшись до нижнего белья, я подошёл к кровати и забрался на неё с ногами. Одним лихим движением я вытянулся во весь рост, закинув руки за голову, стараясь выглядеть так, словно весь мир был мне должен. Кажется, у меня даже выдвинулась вперёд челюсть. Это помогало притупить вкус смущения. Впервые я пришёл к Луффи сам. Он остался сидеть, как сидел, только повернул ко мне голову. Некоторое время спустя он протянул руку и тронул один из моих шрамов. Под его прикосновением у меня поджались мышцы живота. – Алабаста? – спросил он вдруг. Я хмыкнул. – Где ты брал информацию обо мне? – Я спросил первый. – Знаешь что, – я ухватил его за запястье, – давай ответ за ответ. – Вроде игры? – Он наклонил голову. – Да. Только правда. По очереди. Раз тебе так хочется. Отпустив его, я вернул руку на место, себе под голову. Луффи долго молчал, потом снова прикоснулся к моему животу, изрытому старым ожогом. – Алабаста? – Алабаста. Он потёр шершавым пальцем край ожога, погладил его по контуру. Потом он просто прижал руку к загрубевшей коже. Я закрыл глаза. – Ты скучал по старой школе? – наконец спросил я. Судя по звуку, Луффи сильнее повернулся ко мне – он ожидал не этого вопроса. – Что, по той, которую ты спалил? – Ну да. – Да, в общем, не особо, – сказал он. – Хорошо. Он убрал руку и ткнул пальцем в свежий синяк на солнечном сплетении. – С кем? – Зоро. – Ух ты! – воскликнул он шёпотом и окончательно пересел ко мне лицом, едва не вытянув из-под меня покрывало. – Ты дрался с Зоро?! Классно! – Мне тоже понравилось, – признался я, лениво возрождая в памяти произошедшее. Драка была неплоха. Очень неплоха. Приоткрыв один глаз, я увидел силуэт своего брата – в темноте багровела его футболка и замерли светлым пятном зубы. Глаза блестели. Какой же нелепый идиот, подумал я. Он и его вечно празднично счастливая рожа. – Почему ты не спрашиваешь, где я брал информацию о тебе? – ляпнул Луффи после недолгого молчания и наклонил голову к плечу. Он выглядел погружённым в раздумья. Я фыркнул. – Какая разница. – Он нахмурился, и я пихнул его в бок коленом: – Тебе кто-то помог. Может быть, Рыжий. – Шанкс! – воскликнул Луффи и широко ухмыльнулся. – Откуда ты знаешь? – Он же твой самый могущественный фанат, разве нет? – Он не мой фанат. – Луффи скуксился, но быстро расцвёл снова. – Он приезжал к вам? Ты видел его после того, как уехал? – Я думал, сейчас мой вопрос. – Ага, – протянул Луффи тут же. – Валяй. Какое-то время я молчал. – Если бы у тебя сейчас были деньги, на что бы ты потратил их? – спросил я. – Много денег. – Много денег, – повторил он и медленно улыбнулся. – Ты имеешь в виду неприкосновенный запас. Я поднял бровь. – Да. Отвечай. После того, как мы нашли в городе новый дом, и после того, как я закончил школу, я уехал, чтобы заработать, пока Луффи доучивался. Среди головорезов современности деньги были именно тем, что я искал; если бы старик Гарп не умер, я бы вернулся гораздо позже, и денег было бы больше, но Луффи был плаксой и идиотом, и кроме деда (а иначе, чем дедом, Луффи его не называл) за ним мог присмотреть только я. Иногда я правда жалел, что мы не жили в мультяшном пиратском мирке. Тогда бы в силу вступили законы жанра. Луффи бы не понадобились ни мой присмотр, ни оплата комнаты, ни тёплая одежда, от него бы отскакивали пули, он бы не замерзал в снежных горах, а его соломенная шляпа была бы вечна и, пожалуй, нарисована на его флаге. Мир с утрированно синем небом. Мир без болезней. Я б, наверное, всегда ходил с голым торсом и сёрфил по морям. – Ты зарабатывал на моё образование, – сказал Луффи. – На него я их и потрачу. Это заставило меня хорошенько посмеяться. – Будешь поступать? Бросишь свою больную команду? Я думал, ты ещё не наигрался. – Мы можем нанять пару учителей, пусть путешествуют с нами, – улыбнулся он и попытался устроиться удобнее, потянувшись через меня к чему-то – может, к краю покрывала, – я отпихнул его руку, и он упёрся в кровать рядом с моим бедром. – А чего? – Ты так ими распорядишься? Он посмотрел на меня, как будто я был дураком, хотя дураком был он. – Ты зарабатывал их для этого, – повторил он с терпением, которого у него никогда не было. – Нужно больше, чем пара учителей, чтобы чему-то тебя научить. – Не, больше двух не надо. Зачем мне так много? – Двух. – Я фыркнул и прикрыл глаза. – За эти деньги ты можешь не просто нанять пару учителей из Гарварда. Ты можешь снять их. Самых чопорных. Когда я снова посмотрел на своего брата, он не улыбался. У него было такое выражение лица, когда он о чём-то усиленно думал. – Что ты будешь делать, когда всё закончится? – спросил он. Теперь он был тихим, как мышь, старался не шевелиться и даже не моргать, как будто воткнул в осиное гнездо палку и боялся её там лишний раз поворачивать. Но я уже сейчас затолкал бы ему эту палку кое-куда. «Какой мудак», – подумал я без удовольствия. Сейчас было плохое время поднимать эту тему. – Убью тебя ещё раз, засранец, – пообещал я с досадой. Он дёрнул уголком рта и не отвёл взгляд. – Ну а потом? – Заткнись. – Да пожалуйста, не моя очередь отвечать. – Луффи… заткнись! Голос у меня стал таким неприятным, что я сам тут же смолк. Луффи рушил моё убежище – я пришёл сюда прятаться, а он не церемонился и не позволял мне. Вдруг я подумал: он прекрасно знал, что делает. Это меня разозлило. – Почему ты не хочешь об этом говорить? – спросил он. – Я не хочу даже думать об этом, – фыркнул я. – Ага, – кивнул Луффи и снова ткнул меня пальцем в солнечное сплетение. – Я меняю вопрос, отвечай на этот. Я долго молчал и разглядывал Луффи. – Зачем ещё, – наконец сказал я, – мне говорить о твоей смерти. – Ты играешь со мной, и сейчас твоя очередь отвечать. – Он обиделся. Ну, он был в своём праве. – Не хочу говорить об этом, потому что чувствую себя беспомощным, – ухмыльнулся я и после паузы продолжил, скалясь ещё шире: – Не люблю так себя чувствовать. Луффи кивнул и наклонил голову к плечу. – Тебе страшно? – спросил он. – Мне страшно, – ответил я, глядя ему в глаза, не думая, что сейчас моя очередь задавать вопрос. – Взаправду? – Почему мне должно быть взаправду страшно, – сказал я, – ты же не взаправду сдохнешь. Про себя я назвал его маленьким ебанатом, а он пересел и навис над моей головой. Я постарался скривиться ещё сильнее. Про себя я назвал Луффи девчонкой. Утешать вздумал? Пусть хоть слово скажет. Вспомним детство. – А, ну ладно, – сказал Луффи. – Сделай лицо попроще. Он хлопнул меня по щеке. В ту же секунду мы поменялись местами: я заломил ему руку, прижал его к кровати, и он заелозил по одеялу коленями. Оно мгновенно оказалось на полу. – Знаешь, что я буду делать? – процедил я. – Я буду жить, мне есть, чем заняться, придурок. Он хохотнул в матрас, и я стиснул его руку. Видит бог, я хотел сделать ему больно. Я почти чувствовал его боль – это было хорошо. – А ты молодец, – сказал он, и каждое слово утонуло в подушке. – Я думал, ты сопли по мне развесишь. – Думать, – сказал я, – это лишнее. *** Я уснул, когда Луффи навалился сверху и начал сопеть в моё ухо. Помню, как сильно, глубоко я вдохнул его запах. С тех пор я и стал вором. По крайней мере, когда заходил в его номер, чувствовал себя, как вор. Он прощался со мной каждую ночь, хотя знал, что через пятнадцать минут я приду в его постель. Это стало нашим ритуалом. Мы больше ничего не говорили друг другу. Я приходил и забирался под одеяло – мир становился очень маленьким, ограниченным этим одеялом и этой небольшой спальней, и горячей темнотой, лежавшей сверху, как пена на воде. Луффи сворачивался у меня под боком, неудобно устраивался в сгибе моего локтя или плеча, тёплый и угловатый. Иногда я клал ладонь на его спину. Перед тем, как заснуть, он тёрся лицом о моё плечо, или хихикал, или кусал меня. Я неизменно давал ему по голове за вольность, и он прижимался ко мне теснее. Я как будто гнался за ним и всё время проёбывал погоню, хотя ближе лечь он уже не мог. *** Он часто просил меня рассказать что-нибудь. Между нами снова и снова происходил следующий диалог: – Ну и о чём ты хочешь услышать? – Не знаю. Расскажи о своих друзьях. – Луффи всегда смотрел на меня, готовый ловить каждое слово, и теребил своё ухо. Как правило я рассказывал ему о Сабо. В десятый, сотый раз, снова и снова я впускал Луффи в жизнь этого ребёнка, который так и не вырос. Сабо открывал во мне прекрасного рассказчика, а в Луффи увлечённого слушателя, и мы незаметно проводили часы. А потом я рассказал и о Марко. *** Когда я впервые встретил Марко, у неё были не лучшие времена. Мы все жили трудно, но ей совсем не повезло. – Merde, – медленно сказал тогда Джонни, и я согласился с ним, хотя о дословном переводе только догадывался. Оперевшись на поребрик, я задумчиво смотрел вниз. Следом за мной поребрик облепила вся моя команда. Муравейник грохотал тысячей разных звуков, мимо сновали люди, от которых пахло кисло и сильно: потом, едой и алкоголем. То и дело я чувствовал аромат духов, обычно ядрёный. Почему-то бандиты, женщины или мужчины, выливали на себя больше, чем мог выдержать человеческий нос. Убийцы и воры предпочитали ничем не пахнуть, поэтому они больше других не любили спускаться сюда: гости Муравейника собирали на себя все его запахи, и потом воняли волосы, одежда, любые личные вещи. Это была самая цивилизованная из всех преступных точек, здесь даже запретили трахаться за пределами борделя, но заставить эту огромную людскую массу пристойно пахнуть не могло ничто. Здесь, под землёй, шум стоял постоянно. Люди гоготали, убивали друг друга, демонстрировали оружие на продажу, отмечали победы, торговали добычей и иногда другими людьми. Здесь договаривались о сделках. Сейчас я как раз смотрел на результат такой сделки. Одной из тех, которые проводились без обоюдного согласия. – Белоусова девка, – констатировал Джонни. – Белоусова, – согласился я. «Девка» была избита и привязана к стулу. Там, этажом ниже, располагалась кухня, где готовили мясное, брызгая во все стороны раскалённым маслом. Готовили в Муравейнике открыто, чтобы все могли видеть, кидают ли в их пищу отраву – всё же это была самая честная и безопасная из преступных точек. Но невнимательные здесь всё равно умирали быстро. Среди пьяниц, снующих поваров в засаленных чёрных рубашках и двух карточных столов кто-то оставил скрученную и хорошенько избитую женщину. Весь мир грохотал вокруг неё, и мне казалось, что она со своей брусничной рубашкой и стеклянно блестевшей слюной на подбородке была застывшим центром этого хаоса. Я удобнее облокотился на поручень. – Связанная цыпочка, эротический символ кинематогрофа, – сказал Джон, предлагая нам посмеяться, но его не поддержали. – Грязновато, чтобы я смог на это подрочить, – без улыбки сказал Арнольд, наш взломщик и киноман. Он был лыс, как коленка, а ещё краснолиц; клетчатый балахон скрывал неравномерную полноту его тела. – Ловят на неё кого-то, – предположил Грог. – Это ж Бессмертная. Её не трогают. Значит, приманка. – У неё на лице вырезан знак принадлежности, – сказал я. – Кто-то пометил. Свои так не делают. – И верно, – разочарованно протянул Джон. Он любил, когда ловили на живца. – Это ж позор на весь преступный мир – позволила себя пометить… ещё и баба… этим не шутят. Да, свои бы даже ради такого дела не стали… Что помечено – то собственность. Здесь не берут меченую собственность. – Как думаешь, кто её захапал? – Здесь другой вопрос, – задумчиво прогудел Грог. – Даже два. Кто смог, и кто осмелился. – Кто бы это ни был, у него большие проблемы, – улыбнулся я, рассматривая Марко Феникс с крест-накрест рассечённым лицом. – Белоус будет в восторге от его выходки. Метка значила, что взявший чужое будет мучительно убит, сколько бы времени ни потребовалось на его поиски. Она оставлялась на ценных вещах, которые владелец был вынужден выпустить из виду, наносилась на самое видное место. В обществе убийц, воров и предателей она была законом силы – укравшего помеченное преследовали и убивали, бросая на то и другое все свои ресурсы, и это, наверное, было единственным формальным законом Муравейника. Здесь уважали метку. Уцепившись за деревянную лестницу, я спустился вниз, прошёл мимо пьяной компании и ухватился за спинку стула. Марко Феникс дёрнула головой, и я подумал, что кто-то долго месил её лицо кулаками. Два сидевших неподалёку пьяницы подняли на меня совершенно трезвые глаза. Свидетели кражи, но не из команды владельца – иначе уже бы пытались заломить мне руки, чтобы не трогал чужое имущество. Я оскалился им, рывком наклонил стул, повернул – неприятно взвизгнули ножки – и посмотрел на белоусову девку внимательнее. Её голова мотнулась, после чего она с усилием разлепила глаза и посмотрела на меня в ответ. – Эйс, нехорошо, – пискнул Грог, такой огромный, но всегда писклявый в моменты волнения. – Да, как-то некрасиво… брать чужое, – сказал Джон. У него дрожал голос. У Марко были толстые, словно нависающие над глазами веки, губы, разбитые, расплывающиеся вокруг белых зубов, и свёрнутый набок нос. Щёки раскраснелись, как натёртые свёклой. Врезанная в лицо метка была уродливой, и это многое сказало мне о Марко: если лицо попортили, значит, вряд ли запрут в подвале, чтобы трахать, и уже не смогут продать. Не знаю, что вынудило схвативших Марко людей оставить без присмотра свою добычу, но они не собирались делать из неё подстилку. Я опустил взгляд на её грудь, крупную и мягкую, очевидно голую под рубашкой. Была причина, по которой такие формы не берегли для секса. А ведь Марко была бабой. Пока я изучал её, она изучала меня. Я снова нашёл её плывущий взгляд. – Бессмертная, ты слышала? – спросил я. – Ребята тебе не рады. – Иди в задницу, – различил я её ответ в людском гомоне. Её голос казался невнятным и словно перешибленным – согласные она выговаривала плохо, гласные странно растягивала. Но она говорила со мной мягко, словно я был её вернувшимся после работы муженьком. – Как некрасиво, – медленно ответил я. – Очисти дорогу, Джонни. Марко открыла рот, но не сказала ничего. Может быть, она просто была так плоха, что челюсть отвалилась под собственным весом? «Ну, сейчас опять пустит слюну», – подумал я с каким-то неестественным ожесточением, рванул стул ещё ниже, развернул и двинулся прочь. Один из пьяно пошатывавшихся поваров заулюлюкал. Остановившись, чтобы удобнее перехватить спинку, я посмотрел на него – тот смолк и опустил глаза на сжатый в руке стакан. Узнал и меня, и, видимо, её. Я возобновил свой путь и больше ничего не спрашивал у болтавшегося на стуле тела. Ножки стула скрежетали, оставляя едва заметные следы. Вот туша… – Cazzo di caccare, – наконец сказал Джон и спрыгнул с верхней платформы. – Когда мы брали тебя переводчиком, ты не говорил, что умеешь только материться, – сказал Грог и полез следом. – А ты не говорил, что воняешь. Обогнав меня, Джон выпустил под ноги людям первую дробь. Толпа отхлынула прочь, осыпанная осколками плитки, которая и так от постоянной стрельбы превратилась в хлам. Нам освободили дорогу – я прогулочным шагом двинулся следом за нашим переводчиком. С людьми Белоуса не связывались, потому что их боялись. С Марко Феникс не связывались ещё до того, как она присоединилась к ним, но это было так давно, что никто уже и не помнил, а кто помнил, помалкивал. Если ты смог справиться с ней и нацарапал у неё на лице свой знак, должен быть готов справляться и с её командой. Эти ребята не шутили. Если ты украл помеченную Марко Феникс, будь готов справляться и с разозлёнными белоусовцами, и с теми, кто решил поиграть в рабовладельцев. – Te spacco il culo, – проворчал Джон и выпустил ещё две пули. – Почему Бессмертная? – подал голос Кочэта, самый младший, не считая меня, худой расист с длинным, как у борзой, лицом и ямочкой на подбородке, которая была похожа на запятую. Он старался держаться поближе к Грогу, а тот шёл размеренно и степенно, как будто ему принадлежал весь Муравейник. – Почему её так называют? – Говорят, она играла в русскую рулетку и пережила пятьдесят партий подряд, – добродушно прогудел Грог. – Говорят, она пережила сто, – со смехом добавил Джон. – Я думаю, это невозможно. Мухлевала, ведьма. – А что ж её партнёры тогда мёрли, как мухи? – Хорошо мухлевала, – сказал Иван, последний из нас, щербатый снайпер, почти никогда не подававший голос и вообще старавшийся не выделяться. – Она их просто перестреляла, вот и мёрли. Не было никакой русской рулетки, легенда это всё. – Но почему тогда её так называют? Я тащил за собой стул, и гибко обтекавшая нас толпа то замолкала, то разражалась особенно громким гамом, чтобы потом стихнуть снова. Они все смотрели на Марко. Я не беспокоился особо о её репутации. Она была испорчена в секунду, когда нож прикоснулся к лицу Марко, и, уверен, весь Муравейник знал о том, что произошло, ещё до того, как девку бросили у всех на виду. Единственный раз кто-то преградил мне дорогу. Я остановился. – Ваша вещичка? – спросил я, потом наклонился к женщине и сдержанно добавил: – Ваш хозяин? Они оба не ответили мне, Джон выпустил ещё пулю, человек метнулся в сторону, и мы продолжили путь. *** О ней ходили впечатляющие слухи. Хотя не то чтобы она была машиной-убийцей, думаю, она была обычной женщиной, с навыками, которые помогли ей заработать славу в криминальном мире. Кроме того, она была первой женщиной на моём пути, которая заставила меня остановиться. Я сел перед ней на одно колено, потому что она больше не могла поворачивать или поднимать голову, и высокомерно рассматривал её изуродованное лицо. Мне было семнадцать лет, и я был чертовски смущён. – Что ты здесь делаешь, мальчик? – спросила Марко, рассматривая меня большими сонными глазами. – Такой маленький, и такая взрослая команда. Я хотел послать её к чёрту, но не был уверен, как должно посылать женщин. У неё были крутые бёдра, пятьдесят выигранных партий в русскую рулетку, и она была из команды Белоуса. И от неё сладко пахло. Всё в ней ошеломило меня: бесформенный рот, одежда как с фестиваля, внимательные знающие глаза. – Мы не можем спасать каждую связанную бабу, босс, – сказал Иван и задымил трубкой. Смотрел он на меня плутовато. – Что ты сделал, чтобы такие взрослые дяди тебя слушались? Отсосал каждому из них? – спросила Марко. Грог засмеялся, Джон отвернулся и защёлкал пистолетом. Они все были напряжены и смотрели на неё с неприязнью. Я поднялся с пола. – Знаешь, на что похоже лицо после одного маленького взрыва? – спросил я с угрозой. – На сочащийся гранат, весь в белых прожилках. Это может быть очень больно. Я не знаю, зачем я остановился и притащил меченую бабу в этот заброшенный сортир, но я точно знаю, почему сказал ей это. Не то чтобы я когда-либо так плоско и бессмысленно угрожал, мне вообще не хотелось ей этого говорить. Но ведь что-то я должен был сказать? Она долго молчала, а потом с безрадостным смехом плюнула на пол. Попала она себе на колено. – Не могу поверить, – сказала она, – что кто-то способен выдать свой самый большой страх в первые десять секунд после того, как открыл рот. Сколько лет тебя преследовало это лицо, мальчик? Я холодно посмотрел на неё, чувствуя одновременно, как ложка этого холода влилась куда-то в моё нутро. – Своими собственными кошмарами ты никого не запугаешь. – Она начала шептать, как будто устала говорить громко, только пялилась на меня всё так же – с неприязнью и вызовом. – Сожги моё лицо, тогда и посмотрим, как это больно. Я сбросил оцепенение, хмыкнул; закончивший чистить пистолет Джон подошёл ко мне и кинул на крышку унитаза ключи. – Сам поведёшь тачку, – сказал он и вернулся в свой угол. Я посмотрел Джону вслед, прямо на тянущийся по его затылку пробор – косой, от виска. – Без проблем, Джонни, – сказал я. – У нас куча проблем. У нас ёбаная куча проблем. Русский прав, мы не можем позволить себе подбирать всех, на кого у вас встаёт, босс. Не её. Я пропустил это мимо ушей, потому что Джонни пришёл ко мне, когда я подорвал итальянский клуб «для своих». Мы пожали руки на фоне взрыва. Я искренне верил, что мог позволить себе и не такое, и только поэтому я так нравился Джонни. – Преувеличиваешь, засранец, – сказал я, не сдержав тепла. – И следи за языком. Джонни обмяк и примирительно ощерился – мы были хорошими друзьями, в конце концов, а ещё я был его боссом. Всё так же щерясь, он ткнул в Марко пальцем: – Ёбаная куча проблем. – Неужто. – Я снова повернулся к Марко. Рядом с ней я чувствовал себя необъяснимо, абсурдно взбудораженным. – Если развязать ей руки, она позаботится обо всех, кто по недоразумению смог привязать её к этой рухляди. Если то, что мы о ней слышали, правда, конечно. Или нет? – Это был вопрос уже к ней. И вдруг случилось то, чего я не ждал: её грязное опухшее лицо отразило выражение моего, словно какое-то заколдованное зеркало. Мы не были знакомы, но мы как будто нашли что-то общее, и в её глазах появился блеск, который всегда мне нравился в людях. Так иногда блестели глаза у тех, кто уже был заперт в подожжённом мною доме и кому больше нечего было терять, а ещё иногда у совершенно двинувшихся людей. – Чтобы в моих способностях сомневался какой-то девственник, – сказала она мягко себе под нос. В ту же секунду я возненавидел её всей душой. Но это была странная, хорошая ненависть. *** Мне не пришлось участвовать в её дальнейшей судьбе. Слышал, неделю спустя её «хозяин» утонул в красивой итальянской реке Дора-Бальтеа. Мне нравится думать, что это сделала Марко лично – после того, как оказалась отвязана от стула, и после того, как вспорола мне живот ключами от нашей тачки, конечно. Я не держал зла на Марко, но я о ней не забыл. В следующий раз я увидел её год спустя в широкополой лиловой шляпе, всю обвешанную этническими побрякушками и в широким мужском поясе. Она заставила меня остановиться и тогда. Увидев меня, она улыбнулась, прикоснулась к краю шляпы и развязно двинула почти невидимой бровью. «Ненавижу», – подумал я и улыбнулся ей в ответ. *** При свете дня мы двигались вперёд. Луффи вопил и носился по дорогам с Усоппом, когда мы останавливались, Нами рисовала что-то в блокноте, Санджи пропадал во второсортных забегаловках, встречавшихся по дороге, Зоро пропадал там же. Робин исчезала из виду. Чоппер предпочитал бегать то за одним, то за другим «пациентом». А в какой-то момент они перестали ходить отдельно друг от друга, и я видел их всех то в баре, то на холме, то бродящими по очередному мелкому городку. Луффи был в центре, махал руками, вытирал со лба пот и хохотал. Он делал что-то с каждым из них, рисовал, жрал сладкое, дрался, и во всём был одинаково неловок, как и одинаково вдохновлён. Казалось, они обожали его всё сильнее. Наступил момент, когда впервые за сутки он заговорил со мной только ночью, в кровати, так трудно ему было от них отойти. – Нами такое отчебучила, – сказал он возбуждённо, словно продолжая не окончившийся разговор. Он упал на задницу рядом, так, что кровать чуть не провалилась под ним, и попытался показать левой рукой масштаб случившегося. – Она углём на стене… – Я видел, – сказал я, переворачиваясь на спину и фыркая в ладонь, которой пытался стереть с лица сон. – Так она там ещё подписала: «Фюрт – лузеры, Герта…» Я вытянул руку, ухватил его за затылок и дёрнул на себя. Он без сопротивления упал рядом, лбом ударившись о мой бок. – Заткнись, – пробормотал я и снова закрыл глаза. Какое-то время он лежал мирно, но потом зашевелился, и я посильнее сжал пальцы. – Мы со вчерашнего дня не виделись, – сказал он тихо, с беспокойством, как будто упустил что-то важное. – Я всё время видел тебя. Так что всё в порядке. Он всё ещё хмурился; я не удержался и хмыкнул. – Думаешь? – спросил он. – Живи своей жизнью и не морочь голову, – ответил я, наконец разлепив веки. Он встретил мой недовольный взгляд с такой хмурой рожей, что хоть стреляйся. – Я не придаток к тебе, ты не придаток ко мне. Наслаждайся своими днями, пока жопа не слиплась. – Что думаешь про мою команду? – спросил он, внезапно светлея лицом. – Балбесы, – сказал я, – мне нравятся. А теперь спи. И он попытался сделать именно это. *** – Нами хочет изучать карты, – сказал Луффи однажды ночью, ворвавшись в мою (свою) комнату. Я оторвался от чтения и поднял голову. – Я куплю ей книг. Только доберёмся до следующего городка. – Ты же решил тратить деньги на своё образование, – сказал я, не чтобы разочаровать его в его затее, но чтобы напомнить о его собственных желаниях. Если он дал слово, что деньги уйдут на его образование, так и будет. Поэтому чтобы позволить Нами учиться, её образование должно стать и его. Он не разочаровал меня: – Я знаю. Я тоже буду про карты зубрить. – И он и шаркнул подошвой одного кроссовка по другому. Я отложил книгу, скрестил ноги и упёрся ладонями в колени, чтобы выглядеть повнушительнее. Я даже наклонился вперёд. И сверкнул глазами, конечно. – Что же вы будете изучать? Географию? Искусство навигации? Что за специфика у предмета, в который ты решил окунуться, а? – Я не знаю, – сказал Луффи. Он с силой сомкнул носки кроссовок, покачался взад-вперёд, как приклеенный к полу болванчик, и потом широко махнул правой ногой. – Ей нужны карты, старые и новые, какие-то книги, я не запомнил, но много книг, девять или десять. Знаешь, Эйс, она их нюхает, когда в руки берёт. – Он состроил рожицу, как будто поведение Нами смешило его и немного удивляло. – Каждую книгу. Я хмыкнул и откинулся назад, привалился спиной к стене, без спешки положил руку на спинку кровати. Я не смеялся над привычкой Нами, которая, как и любой способ общения с тем, что тебе нравится в этом мире, не была объектом для смеха. В отличие от веры Луффи в свои силы учить навигацию. – Вот как, нюхает? – Это значит, она любит их, – сказал Луффи и улыбнулся. – Это так. – Я посмотрел на собственную книгу, лежавшую открытой в складках одеяла. – Нюхать книги – полдела. Ты решил учить то, что будет учить Нами. – Да, – ответил Луффи. – Ты не любишь читать. – А то, что я не пойму, Нами будет мне рассказывать! Он потёр нос указательным пальцем и подмигнул мне, после чего вылетел из каюты. Я остался внутри, глядя туда, где только что была его алая рубашка. *** – Робин хочет книгу на мёртвом языке, – сказал он, сунув голову в мою комнату через час, когда за окном стало совсем темно. Глаза у него были круглые от восторга. – Решишь осчастливить всю команду, придётся осчастливливаться вместе с ними. – Я подмигнул ему так же, как недавно он мне. – Моя команда будет делать то, что хочет, – ответил он, повиснув на двери, – и я дам им это. – Если ты спонсируешь своё образование, а не их радости, пусть каждый из них тратит полтора часа в день, чтобы рассказать тебе о своём предмете. – Я потянулся за пачкой сигарет, встряхнул. – Полтора часа – это время лекции в университете. – Ага, – сказал Луффи. – Кто-нибудь что-нибудь ещё хочет? Какое-то время мой брат думал. – Зоро хочет ром, – сказал он наконец. – Пусть займёт у Нами, – хмыкнул я, и голова Луффи исчезла. *** Спустя неделю мы добрались до моря и не смогли охватить его руками, так его было много; Робин развела руки в стороны первой – она потягивалась. Луффи крикнул: смотри, какое большое! Развёл руки тоже, пытаясь обнять воду от края до края. Санджи засмеялся, встал рядом с ним и попытал счастья. У него вышло лучше. – Расстроил капитана, – хмыкнул Зоро, подошёл, застыл за плечом своего вечного соперника. – Ну извини, – сказал Санджи и посмотрел на него через плечо, серьёзный, но со смеющимися морщинками у глаз. Позже Луффи нашёл меня, скрестил руки на груди, дёрнул подбородком в сторону. – Я бы хотел быть резиновым суперчеловеком, – сказал он. – Бесполезная суперспособность, – ответил я и выкинул мимо урны упаковку мороженого. – Зачем? – Чтобы обнять море, – улыбнулся мне Луффи. Ему отчаянно не хватало рук. *** Я получил часть денег, когда мы прибыли в портовый городок. Мне отдал их Кочэта, всё ещё выглядевший, как мальчик, только ямочка на подбородке, похожая на запятую, стала резче, темнее. Когда-то он ушёл из моей команды – мы присоединились к Белоусу, и это стало крестом на нашем с Кочэтой сотрудничестве. Но только официально. Я знал, что он жил в порту, и я доверял Кочэте, а он доверял мне. Он был интересным человеком, потому что искренне ненавидел людей: негров, азиатов, гомиков, трансвеститов… как и белых, молодых парней традиционной ориентации, которые во всём были похожи на него. Потому что он ненавидел всех. И не было ничего честнее, проще и откровеннее этой ненависти – она была настолько всеобъемлющей, что, казалось, за ней ничего не могло скрываться, и я невольно доверял этому маленькому человеку, так горько возненавидевшему весь мир. Часть моих денег была у него, и он хранил её беспрекословно. Не знаю, ненавидел он меня больше или меньше остальных, но что бы это ни было, это удерживало его рядом со мной очень долго. При встрече он кивнул мне и отдал сумку с нарисованным на ней солнцем. – Как живёшь, Кочэта? – спросил я, не давая ему сразу раствориться в толпе. Он посмотрел сквозь меня и потянул воздух своим огромным носом. – Как всегда, Эйс, – сказал он. – Мир не меняется. И он ушёл, оставляя меня моей суетливой жизни. Я перекинул ремень сумки через шею и двинулся к своим. Это был типичный портовый городок, каких много. В любом необычном месте – слишком маленьком или слишком большом, или слишком заметном – не смогли бы жить и работать все те далеко не обычные люди, которые здесь были на каждом шагу. Это знание грело меня как трефовая дама, которую я припрятал в рукаве и готовился достать в напряжённый момент, чтобы поразить своих спутников. Впрочем, они чуяли, что город не был таким же, как многие другие: только Усопп, Чоппер и Луффи мгновенно доверились его ужасающе посредственному облику. – Эй, ребята, – сказал я, когда нашёл их, – слышал, ваш капитан каждому пообещал подарок? – Абсолютно верно, – сказал Брук, улыбаясь мне и галантно поправляя пиджак. – Здесь есть базар, о котором местные не знают. – Да не может такого быть, – фыркнул Санджи, забирая у Нами из рук обёртку из-под шоколадки, складывая и убирая в карман брюк. – Местные знают о своём доме больше, чем кто-либо когда-либо узнает. – А это заколдованное место, – сказал я и подмигнул ему. – Ха. Не перестаёшь удивлять. – Пусть каждый из вас найдёт то, что ему нужно. Чтобы вы могли двигаться в своём путешествии дальше… подготовленными. И с широкой улыбкой я повёл их туда, где мог бы раздать им деньги без свидетелей. А потом я повёл их на базар. Этот базар – знаменитый среди одних и совершенно безвестный среди других – назывался Солёным. Он пах специями и морем. Далеко вперёд вдоль дороги здесь раскинулись низкие домики и прилавки под холщовыми навесами, и над всем этим морским ветром несло чистый, сильный запах. От дерева к дереву, от столба к чьему-нибудь стулу тянулись верёвки с флажками: так же, я знал, делали в Индии. Люди здесь не голосили, как в других подобных местах. Многие ходили, как тени, среди прилавков, и следом за ними тащились бездомные собаки, а те из посетителей базара, кто говорил, старались делать это негромко, и их речь сливалась в сплошной ласковый поток слов, который омывал нас со всех сторон. В солнечных лучах всё это напоминало немую иллюстрацию к детской сказке, таким нереальным всё было, так звеняще пахло. Здесь можно было найти разные лица, от тонких и бледных немцев до шепчущих друг другу что-то австралиек – несколько лет назад мой снайпер назвал это место «Немецкой слободой». Я до сих пор не удосужился разузнать, что он имел в виду. В первый раз, когда я пришёл сюда, это место показалось мне неправильным. Нездорово как-то, когда на базаре не стоит гомона, шума и драки, когда в нём нет толкотни и когда места и воздуха слишком много. Но чем дальше мы уходили, тем больше было людей, домиков и прилавков, тем громче и увереннее были голоса. Первым пятном нового мира стал бордель, дом, расплескавшийся среди других тёмными багровыми красками, порвавший собой приличную, почти стерильную солнечную простоту базара. Мы прошли мимо и словно шагнули в новый мир – между нами и старым миром прочертила линию пока что тихая, далёкая музыка, которая, однако, уже сейчас настойчиво толкалась в грудь звуками барабанов и скрипки. В обрамлении низких ударов скрипка скользила, звучала, казалась мне тёмной и нагой. Воздух стал гуще, а запах глубже. Сменились товары, которые люди выкладывали на столы. Сменились даже столы – теперь они были дубовыми, крепкими, изрезанными, как будто на них шинковали мясо. Здесь были редкие вещи, не осталось кухонной утвари и старых ковров. Книги стали толще, картины откровеннее, ткани были привезены из-за границы, а декоративное оружие уступило место настоящему. Базар расцветал чёрным, красным и синим, и над всем этим гудел несущийся с моря ветер. Теперь люди кричали. Их было много, ужасающе много, кричали то и дело попадавшиеся в клетках животные, пространство вокруг двигалось, вибрировало и хохотало. И мы ходили, оглушённые, трогая ткани, вдыхая запах дешёвой еды и сока с измельчённой апельсиновой цедрой, гоняясь за каждым ярким пятном, сначала чтобы просто рассмотреть его ближе, не дать исчезнуть этому ускользающему обещанию нового, стоящего, а потом... потом мои спутники стали смелее – они подходили, спрашивали и трогали то, что привлекало их. Полагаю, скоро они должны были начать торговаться. В какой-то момент Брук остановился перед складом, у которого словно отрезали половину: у него не было одной стены, и товар открывался миру во всей красе. Брук сделал несколько шагов вперёд и взял в руки старинный, истёртый, сверкающий в полумраке саксофон. Луффи застыл, словно споткнулся, перед насекомыми, нанизанными на булавки. Там были мохнатые бабочки, жуки, на чьих крыльях рассыпался стальной блеск, даже огромный изломанный в десяти местах богомол. Нами прошла мимо, заворожённая чем-то, и несколько секунд спустя исчезла в ворохе цветного тряпья, сложенного на двух столах в три пышные кучи. Робин без спешки, с тёплой улыбкой последовала за Нами. Чоппер старался держаться меня, и я подошёл к прилавку со сладостями. Там пахло нежно, словно крыша прилавка была устлана кремом; на квадратных тарелках мокро блестели медовые, морковно-оранжевые или фисташковые, насквозь пропитанные чем-то шарики. Чоппер широко открыл глаза, и мы с ним выбрали себе по восемь штук каждый. Этот мир был огромен, и он поглотил нас в один присест. *** Я почувствовал её взгляд, когда остался один. Как будто что-то острое чиркнуло меня по затылку – я не обернулся, но положил на место футляр с табачными листами. Минуту я рассматривал его и ждал, когда она подойдёт сама, но она не спешила приблизиться ко мне. Я улыбнулся и предложил продавцу отдать мне эти табачные листья в половину цены. Когда мы с ним расстались (весьма полюбовно), я наконец обернулся и направился к сиреневому пятну, застывшему в движущейся толпе. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как появилось у меня перед глазами, словно позволить мне увидеть себя было ошибкой. Я кивнул, закрыл глаза и потянул носом воздух. Следующие десять минут я делал небольшой круг почёта от лавки к лавке и ловил чувство чужого взгляда. В какой-то момент я решил, что подошёл достаточно близко, но вокруг всё ещё не было ни одного знакомого лица. – Эй, Марко, – крикнул я, подбрасывая футляр и звучно перехватывая его в полёте, – ты что ли флиртуешь со мной? Со смехом я пошёл туда, где было дурно от запахов фруктов, и купил манго. Это всегда работало. Не прошло и пяти секунд, как это сработало ещё раз. – Э, смотри-ка, – раздался звонкий, резкий голос поверх однородного гомона толпы, – Давай сюда свой подарок! Я обернулся. В метре от меня раскинулся канал, грязный, с плывущими по нему листьями. На другом берегу Марко стояла у самой воды. – Этот? – Я подошёл к воде тоже, покачивая манго на ладони. – Иди и возьми его. – Ты весь такт растерял, пока мы не виделись? Принесёшь сам, – сказала она, щуря выцветшие глаза и улыбаясь, да так сильно, что шрам на её лице натянулся. – Ты ни с кем не перепутала меня, птичка? – Я покачался из стороны в сторону, хорошенько замахнулся фруктом. – Лови своё счастье. – Обожди, – сказала она, подняла руку. Между нами дрожал на ветру и плыл без единого звука водный рисунок, как в страшной сказке. Я смотрел на Марко, и всё глупее, всё шире улыбался. – А твой брат неплохо сориентировался на базаре. Мне нравится его вкус. – Он всё-таки купил одноколёсный велосипед. – Да, – ответила Марко. Она пошла вдоль канала, и я двинулся тоже. – Они ищут редкие кулинарные ингредиенты, скрипку, меч, книги и клоунский колпак. Я кое-что из этого для них присмотрела. – Целый день нами любовалась, а? – спросил я, глядя, как она наступает на горсть камешков и поворачивается на пятке – наверное, под чёрной сандалией захрустело. – Да иди, чёрт возьми, сюда, я хочу поздороваться с тобой как следует! Марко! – У меня остались кое-какие дела, – сказала она. – Придётся немного подождать. – Какие дела? Я же пришёл. – Я улыбнулся ей во все тридцать два зуба. – Ты самовлюблённый ребёнок. – Засранка, – ответил я. – Мальчишка, – сказала она тем тоном, за который её хотелось убить ещё в первую нашу встречу. Я сделал шаг вперёд, и она отпрыгнула назад, словно нас не разделяла вода. Марко обогнула обмотанный флажками столб, остановилась, положила на него ладонь. – Ты боишься, что я раздавлю тебя в объятьях? – Прецеденты были… обнимаешься ты бесстыдно, – сказала она. – Эй, Эйс, встретимся в лавке с красным быком. – Марко, – крикнул я ей вслед, и радость преобразила мой голос, сделала как будто гуще. – Поспеши, Эйс, – рассмеялась Марко, – я нашла твоему брату приключение. *** У этой лавки была самая яркая на южную часть базара вывеска, она запомнилась мне сразу. Никакого названия, ни единого слова, только карикатурное изображение красного быка. Внутри продавались музыкальные инструменты, из тех редких, которые больше похожи на пыточные устройства. – Здравствуйте, – сказал я, отдышавшись. Рот мой скрутило в шальной улыбке. Продавец читал газету, иногда прикасался верхней губой к кончику носа; на меня он обратил внимание далеко не сразу. – Здравствуйте, молодой человек, – наконец сказал он. – Хотите добавить музыки в свою жизнь? – Не знаю, – сказал я, осматриваясь. – Думаете, стоит? – Это никогда не лишнее. Вам нужен музыкальный инструмент? А может, кому-то из ваших друзей нужен, если вы ещё не решились? – Он погладил седую бородку, встряхнул газету. – Смотрите. Если не найдёте ничего, я подскажу. Мне был не нужен музыкальный инструмент. Хотя Брук искал лучшую в мире скрипку, искал долго и беспощадно, но видит бог, ему попадались развалюхи или версии для школьного хора. Пока Марко не пришла… Я осмотрелся, и среди всего этого пыточного добра увидел одну, лежащую на пустой полке скрипку. Может быть, стоило? – И что, эта хорошая? – спросил я, приблизившись к ней. Когда продавец не ответил, я поднял её, честно говоря, не понимая, как я должен её оценить. Она была красивая и лёгкая, легче много оружия, которое я держал в руках. Стоило, конечно, привести сюда Брука, сразу после того, как мы с Марко встретимся. Я провёл по боку скрипки большим пальцем и перевернул её. С обратной стороны на ней был вырезан знак принадлежности, который использовали в Муравейнике. Секунду спустя моя голова взорвалась болью. Что бы это ни было, оно вышибло из меня сознание, как будто меня ударили каменной колонной. *** – Командир. – Неласковая, истёртая мозолями ладонь легла на мою щёку. Боль вспухла и расколола мою голову пополам, но не заставила открыть глаза. – Эй, командир. Что-то, похожее на неловкий поцелуй, тронуло мои губы. А вот это заставило – я приказал себе смотреть, и враз моё лицо показалось мне сплошной залепленной маской, а глаза – сделанными в ней прорезями. Я увидел Марко, облокотившуюся на ручку стула, к которому меня привязали. Поймав мой взгляд, Марко прищурилась и откусила кусочек манго. Мои губы были влажными от сока, и в секунду, как понял это, я стиснул рот в линию. – Посмотрите на него, – сказала Марко, – интересно, как низко опускается этот румянец. Эй, ребята! – Тише, девочка, – прогудел выплывший из-за её плеча силуэт. Грог. – Не шуми. Я немного перестарался. – Зачем так буйствовал? – Просто он расчувствовался, – шёпотом сказал некто третий, и я мотнул головой, концентрируя зрение. Они все собрались вокруг меня в плотный круг, наклонившись, говоря очень тихо, как любящая семья говорила бы рядом со страдающим от похмелья отцом – или сыном. Иван покачал головой и улыбнулся, сжимая в зубах трубку. – Рад видеть, командир, – сказал он. – У меня теперь есть армейская кличка? – спросил я, как сквозь вату, и опустил голову. Стул, старьё, почти антиквариат. Руки привязаны к подлокотникам. А вокруг… Мы были в пустой комнате с двумя выходами и одной-единственной лампочкой, висящей под потолком на проводе. Здесь пахло подсолнечным маслом, да так, словно им натирали пол. – Мы тут посмотрели на твоего брата, – сказал Грог, – у него это принято. Ну, решили, что нам тоже можно парочку званий разобрать. – Я вспомнил один из первых разговоров с Марко о Белоусе: «Отец? Вы его отцом называете? Какой-то грёбаный сериал, а не банда». – Дитя на каждом углу кричит, что они пираты. Мы наконец-то поняли, как называется то, чем мы всё это время занимались. Ты теперь командир. – С этим осторожнее, Грог, – сказала Марко. – Он наш пленный. Они все замолчали. Я каждому заглянул в лицо и остановился на Джонни, ничего до сих пор не сказавшем. К нему я и обратился. – Эй, Джонни, – позвал я, – какого дьявола я привязан к стулу? – А ты что думаешь, Эйс? – пробубнил он. Ну, это было легко. – Я хорош в цепях, – сказал я хрипло и повёл плечами. Тот засмеялся и поднял голову, и я увидел новые горькие складки у его рта. Краем глаза я заметил, как ухмыльнулась Марко и как шрам на её лице причудливо изменил форму. – Ты сам просил об этом. – Марко подбоченилась, сунула руки в карманы. – Только в паре мокрых снов, – сказал я, – но не помню, чтобы я об этом рассказывал. – Чёртов идиот, – хохотнул Джонни и со всей силы хлопнул меня по плечу. Я наклонился в сторону, морщась и собирая рассыпавшиеся мысли. – Ладно, ладно. Ты ещё не в себе. Понял, не трогаю. – Ты сказал, что твоему брату нужно встряхнуться, – сказала Марко. – Настоящее приключение. Они ищут тебя уже шесть часов. – Чего? – простонал я. – Мы оставили им след. Они уже работают, как команда, аж искры летят. – То есть, вы похитили меня, – сказал я почти раздельно. – Чтобы Луффи со своей командой меня спас. Вашу мать. – Формально мы захватили тебя в плен на полном основании, – сказал Иван. Глаза у него смеялись. – Ты взял помеченное нами имущество. – Метка действует только в Муравейнике. – Допустим, не только. – Ладно, – протянул я. – Развяжите меня, подождём, когда они до меня доберутся, пройдя все препятствия, какие вы будете им чинить. – Так дела не делаются, – сказал Грог и с великой осторожностью пару раз опустил ладонь на мою голову. – Если приключение настоящее, ты должен быть настоящим пленником. Я обхватил подлокотники и качнулся на ножках стула. Потом застыл – на минуту в комнате стало тихо. «Как же я скучал по ним, долбоёбам», – подумал я со злостью и нежностью. Они мялись вокруг и только смотрели на меня, и все до единого улыбались, как слабоумные. Я ответил им тем же. – Значит, – начал я, – всё серьёзно. Я у вас в плену на полном серьёзе. – Думаешь, мы тут с тобой в игры играем? – спросил Джонни и сделал пару шагов назад, чтобы посмотреть на всех нас одним долгим взглядом. – Ребята, блядь… может, отпразднуем?! Мы этого мудака годами не видели. Только тише. Не шумите, парню несладко. – Тебе тоже нальём, не волнуйся, – сказал мне Грог и направился к двери. Я следил за ним. Когда он вышел, а Марко отвернулась, я оттолкнулся ногами, снова покачнулся на стуле и застыл на одной ножке. А потом сделал так, чтобы она подломилась. Под моим весом стул разломался на части, и я почувствовал, как по спине волной катится ноющая боль. «Он выбрался!» – взревел Джонни, тут же забыв о намерении сохранять тишину, и все они бросились на меня – они навалились сверху, с хохотом хватая меня за ноги и руки, барахтаясь со мной и скорее мешая друг другу, чем помогая. Они пытались снова меня повязать. Кому-то я заехал по носу, кого-то пнул в колено. Меня дёрнуло назад и вверх – вернулся Грог. Я рванул из его хватки, и снова груда тел взорвалась хохотом, в котором потонул мой собственный смех. Кто-то стиснул мои руки, и я слитным движением перевернулся, выбрался из-под остальных. Мы с Марко одновременно встали на ноги. Я пошатнулся и согнул колени, привычно втёк в боевую стойку, сделал шаг. Марко облизнула разбитую губу и ухмыльнулась с яростным счастьем, двинулась мимо меня в сторону – мы рисовали круг. – Сделай его, девочка! – взревел Грог, и я отметил, как они рассыпались в стороны, наблюдая, не вмешиваясь, но голося на все лады. – Марко, Мар-ко, – проскандировал Джонни. – Если пленный плохо себя ведёт, – сказала она низко, – с ним не делятся выпивкой. А когда придёт твой братец, она уже кончится. – Я сбегу от вас раньше, – ответил я и впился в неё взглядом. – Даже не подыграешь? – Ты же сказала, что мы играем в это по-настоящему. Удержи меня. Она сделала ещё один шаг и расслабилась, выпрямилась. Края её рубашки качнулись, как полы заморского кафтана. Она открылась мне. – Дверь прямо за мной, – сказала она мягко. – Если решишься ударить меня. Она даже развела руки, словно звала меня с ней обняться. Я фыркнул и шагнул вперёд, чтобы… ладно, не было никакой трудности в драках. Но Марко была женщиной. И у меня с ней всегда были трудности. Под рёв людей, от которого у меня голова загудела, как чан, по которому ударили палкой, мы с Марко сцепились. Она была жилистая, твёрдая, по-мужскому сильно пахла, но когда она оттолкнула меня, я всё равно позволил ей сделать это – с облегчением. Это стоило мне быстрого, короткого удара ногой в челюсть, и я снова выключился. *** Когда я пришёл в себя, я сидел в кресле. Его, видимо, притащили с базара. Чёрное, как ночь, и мягкое, как королевское ложе… и всё для меня. Руки у меня были за спиной, на этот раз в наручниках. Не было никого, только Марко сидела рядом и ножом чистила яблоко. – Эй, Марко, – позвал я, снова закрывая глаза и сползая вниз. Она хмыкнула. – Меня можно бить, Эйс, – ответила она. – Я попала туда, где я есть, не пожимая людям руки и не раздавая цветы. – Я молчал, пока гудение в голове не стало глуше. – Мне это известно, – сказал я наконец и презрительно зашипел. Этот разговор я не хотел даже начинать. – Ты чёртов джентльмен. – Я тоже рад тебя видеть. – Какие ужасные слова ты говоришь. – Я очень скучал. Скрип, с которым нож отделял шкурку от яблока, прекратился. Потом Марко опять хмыкнула и продолжила. Через минуту я услышал, как она ест яблоко – кусает так, что мне и смотреть не надо было, чтобы видеть, как у неё рот становится мокрым от сока, а у края скуса на секунду образовывается сладкая пена. Если бы меня не тошнило, рот бы уже наполнился слюной. – Наш командир слишком вежливый мальчик, – сказала Марко, когда закончила. – Поверь, я могу драться с тобой, – ухмыльнулся я. – Нет, не можешь. – Вот как. – Ты до сих пор думаешь, что моё девичье тело – священный храм. Как будто ты не видел, на что оно похоже. – Это тебя бесит? – спросил я сквозь мутноту. – Это… интересно, – сказала она, и я услышал, как она опускает голову, улыбается себе под нос. Я знал, что у неё были иссечённые бёдра, как будто по ним когда-то хорошенько прошлись кнутом. Что спина, там, где знак Белоуса, была вся перетянута жгутами шрамов, а на правом плече навсегда осталась россыпь тёмных следов; я знал, что Марко сворачивали челюсть хотя бы раз в месяц. И что на животе и на внутренней стороне бёдер у неё были толстые белые рубцы. Ничего из этого она не скрывала. – Наверное, в бикини ты ужасна, – сказал я и наконец открыл глаза. – Ты флиртуешь со мной? – спросила Марко. – Да, – ответил я просто. – Я флиртую с тобой с семнадцати лет. С первого раза, как увидел. – Ты ещё маленький для меня. – Она широко ухмыльнулась и ногой отпихнула пакет с яблочной шкуркой. – Не заставляй меня всё-таки тебя бить. – Ух ты, спустя столько лет ты научился угрожать мне? – Я с этого начал. – Это было не по-настоящему. У тебя голос дрогнул. – Я был юн. Мы замолчали, рассматривая друг друга. Марко досталась табуретка, и рядом с моим креслом выглядело это нелепо. – Твой брат, – сказала Марко медленно. – Он болен. – Все мы больны, – ответил я. – Он харкает кровью. Я напрягся. – Их доктор с ними? – Мальчик с оленьими глазами? Неотступно. – Она сцепила пальцы в замок и покачала у себя между колен, бросила взгляд на дверь. – Я сказала ребятам работать в щадящем режиме, чтобы никого не покалечить, если твой брат решит брать это место штурмом. – Никто не стал бы брать это место штурмом, – сказал я, внимательно рассматривая её. – После одноколёсного велосипеда я уверена в обратном. Я хохотнул. – Может быть, он купил его для меня? – Ты и одноколёсный велосипед в моей голове не сочетаетесь так же, как твоё лицо и щетина, – сказала Марко. – Ты же всегда будешь молодым и красивым, а, Эйс? – Ты флиртуешь со мной? – спросил я, и теперь рассмеялись мы оба. *** Десять минут спустя пришёл Джонни. – Они поняли, где мы, – сказал он весело. – Все настроились. Что у зеленоголового в гитарном чехле? – Пара самурайских мечей, – сказал я, развалившись в кресле насколько мог – со скрученным руками и ногами-то. Я давно задавался вопросом о чехле Зоро – не думаю, что там была гитара, да и огнестрельное оружие вряд ли, не из тех Зоро был ребят. Я давно решил, что там он носил охапку восточного холодного оружия, или вроде того. Хотя я так и не узнал его тайну. – Серьёзно? – Узнаешь, расскажешь мне. Меня это тоже мучает. – Ладно, – хмыкнул Джонни. – Принеси фруктов. И позови ребят, – сказала Марко, потирая затылок. Джонни кивнул и вышел. Мы с Марко посмотрели друг на друга. – Знаешь, хочу сказать: вечно ты подкидываешь нам задачки. Мы в твоей версии вроде парка аттракционов. Филиал ёбаных чудес. Я-то уже забыла это чувство. – Без меня ты бы только и делала, что зарабатывала деньги, и уже бы сидела посреди собственного острова, как самый скучающий из всех наркобаронов. – Боже мой, как же мне тебя по-хорошему сплавить твоим ребятам, Эйс. Мне тебя невыносимо слушать. – Не волнуйся, мамочка, скоро они придут и отнимут меня у вас. – Не отнимут, – сказала она и пальцем потёрла коленку. – Почему нет? – Потому что на самом деле это невозможно, и ты это знаешь. И твой брат это знает. – Как-то им придётся справиться с ситуацией. – Никак. Это ребёнок и семь туристов, которые решили поиграть в пиратов. В реальной ситуации они могут только прийти и умереть. Мы помолчали. Я взглянул на жёсткий изогнутый провод, с которого, как огромная капля, свисала лампочка. По потолку ползла муха. – Ты знаешь, кто мы и кто они такие. У них и войти в это здание шанса нет, если мы не позволим. Поэтому в книжках героям даётся суперсила, Эйс. Как допущение. Чтобы они делали невозможное, справедливость вершили, били плохих парней. Суперсила, вот что твоему брату нужно, или опыт, за который он заплатил годами и шрамами, или нанятые за большие деньги профессионалы. Не эта кучка людей. Им остаётся прийти сюда и сделать всё, что они могут, а так как они ничего не могут, весь их выбор – это всего лишь приходить или не приходить. Если они придут, для них всё закончится. Варьируется только хлам, который они купят на базаре, чтобы попытаться с нами справиться. – Это приключение, которое ты придумала? – спросил я и попытался удобнее устроить руки у себя за спиной. – У меня других нет. – Чего мы тогда ждём? – Если твой брат не дурак, он всё прекрасно понимает. Я жду, чтобы он пришёл сюда умереть. Покуришь? Я утвердительно замычал. Марко достала сигарету, зажгла и протянула мне. Я обхватил её губами. – Не обожгись, – сказала Марко. – Смешно, – ответил я уголком рта и расслабился. *** До нас добрались четверо. Видимо, Марко не хотела, чтобы они здесь толпились. Когда они вошли, Джонни ткнул дуло пистолета Зоро в затылок, Грог взял на мушку Усоппа. Кроме Зоро ни у кого из пришедших не было оружия – видимо, ребята пополнили им арсенал Белоуса. Чоппер тоже был здесь. Хорошо. Марко проследила, чтобы доктор оставался рядом с Луффи вплоть до последнего этапа. Луффи тяжело дышал. Я посмотрел ему прямо на сломанный нос. Марко всё ещё сидела рядом со мной на табурете, безоружная, широко расставившая ноги. Она докуривала мою сигарету. Её лицо ничего не выражало – она рассматривала новоприбывших и молчала. Она не спешила. Такой я видел её только во время работы. Наконец она докурила, выбросила сигарету в пакет с очистками и показала несколько слов на языке жестов. – Здорово, что дошли, – перевёл Джонни. Из его голоса ушли истеричные захлёбывающиеся нотки, свойственные подростку больше, чем взрослому мужчине, он говорил ровно и мягко, будто читал детям сказку. Работа преображала его, как ничто другое. Луффи мотнул головой, вцепился в Марко взглядом, словно хотел проткнуть её им насквозь. Она потёрла ладонью затылок, с удовольствием размяла шею. Потом она скосила глаза на Зоро и улыбнулась уголком рта. Подняла руки. Она говорила на языке жестов рублеными, сильными движениями, без размаха. Её слова были короткими, как удары. – Ты, – сказал Джонни и немного надавил Зоро на затылок. – Отдай пистолет ему. Пусть он в меня целится. – Марко кивнула на Чоппера. Линия челюсти Зоро стала твёрже. Он не пошевелился. – Я же не прошу совсем не целиться в меня, правда? Долго он не делал ничего, но в конце концов, когда тишины стало слишком много, подошёл к Чопперу и вложил ему в руку пистолет. – Ты должен будешь… – Он замолчал, хмуро глядя, как Чоппер сереет, поднимая пистолет одним движением, будто прыгает в воду. Дуло закачалось вверх-вниз. Джонни не подошёл к Зоро снова – держал его на прицеле с расстояния в несколько шагов. С людьми вроде Зоро лучше не вступать в близкий контакт, когда речь идёт о драке. Марко повернулась к Чопперу и показала ему несколько фраз. – Не стреляй без лишней нужды. Мне известно волшебное слово, – сказал Джонни. – Как произнесу его, любая пуля, которая попадёт в мою голову, закончит в его голове. – Она положила ладонь на подлокотник моего кресла. – Поэтому хорошенько взвесь выстрел, который решишь сделать. – Какое слово может быть у немой? – протянул Зоро. – Да ты и не успеешь использовать его, женщина. Она улыбнулась. – Конечно, успею, – перевёл Джонни. Любой громкий звук стал бы толчком к началу боевых действий. Я знал – если бы не это, Марко бы уже продырявила кому-нибудь из пришедших плечо. Она любила делать всё по-настоящему. Но у них ещё оставалось оружие, и Марко не хотела убирать из уравнения эту переменную. Может, так ей говорило её своеобразное чувство равновесия. Она знала, что люди, у которых не осталось ни единого шанса, даже самого призрачного, способны на вещи, на которые неспособны те, у кого осталась хотя бы одна пушка. По иронии их последнее оружие лишало их единственного возможного преимущества – настоящего отчаянья. Марко прижала палец к подбородку, показала на Луффи, повела рукой справа налево. – Зачем ты пришёл? – спросил Джонни. Луффи не шевелился. Я увидел, что он с силой трёт большим пальцем указательный – моим жестом. У меня пересохло в горле. – Я пришёл забрать его, – хрипло сказал Луффи. – Так забери, разве я тебе мешаю? – Нет. – Луффи дёрнул головой. – Мне нужны ключи от наручников. Марко что-то прогудела. Ей нравились на голову больные мальчики, всегда, и Луффи подавал надежды. – Я брошу тебе их, – озвучил Джонни её слова. – Ты должен поймать их с первого раза. И Марко достала из кармана штанов связку – брелок и маленькая металлическая пластина ключа. Марко была на моей памяти единственным человеком, которому ни разу не пришлось переменить наручники. В нашем деле их легко пускали в расход, но она свои не то берегла, не то так вышло случайно. Мне было смешно. Повесить брелок на ключи от наручников – это как дать имя живущей в твоей комнате мухе. Марко бросила Луффи связку. Он поймал её в мокрый гуляющий кулак. Марко показала несколько слов. – Можешь снять их, – перевёл Джонни. – Не урони ключи. Луффи кивнул и пошёл ко мне, потянул меня за плечо. Мне пришлось сесть на колени и повернуться к нему спиной, чтобы он мог сделать задуманное. Луффи сел тоже, попытался вставить ключи, и я услышал, как они выпали у него из рук. Я повернул голову. На лбу у Луффи дрогнула капля пота; несколько секунд он ошалело и сосредоточенно ждал не то пулю, не то грома небес, но ничего не произошло. Марко сидела на своей табуретке в той же расслабленной позе, смотрела на моего брата и улыбалась. То, что он ошибся, доставляло ей удовольствие. То, что, немного подождав, он поднял ключи и с упрямым видом попытался снова, доставляло ей удовольствия ещё больше. Чоппер смотрел на Марко огромными глазами. Когда Луффи уронил ключи, дуло пистолета перестало болтаться туда-сюда: Чоппер стал бел, как лист бумаги, и теперь целился Марко точно в голову, вспышка ужаса парадоксально прогнала из его тела дрожь. Я знал, что Зоро бы выстрелил в ту же секунду, как послышалось тихое «звяк». Чоппер был выдержаннее и, может быть, самую малость умнее. По крайней мере, он нашёл в себе силы выждать пару лишних секунд. Марко бы иначе объяснила это. Уверен, она бы сказала: «Врачи дали клятву спасать жизни, не отнимать. А вот парень с таким чехлом дважды думать не станет». Луффи справился, и я провёл ладонью по запястью правой руки, посмотрел на него. – Хочешь развязать ноги? – спросил Джонни. – Да, – ответил Луффи. – Не справишься за полминуты, вы отсюда не уйдёте. У него не получилось. Само собой – такие узлы не завязывались, чтобы быть развязанными. Некоторое время спустя Луффи бросил своё занятие, встал с пола, да таким рваным движением, что будь мои ребята попроще и будь всё по-настоящему, кого-нибудь бы уже пристрелили. Луффи на такие вещи было, кажется, насрать. Под взглядом Марко он подошёл к пакету с яблочными очистками, порылся в нём, достал нож и вернулся ко мне. Это было прекрасным решением. Только он всё равно возился, и возился, и возился. Когда его время вышло, впрочем, ничего не произошло. Он дышал, никуда не спешил и пилил верёвку, как пилил бы доску. И плевать ему было на время. Чем больше он нарушал указаний Марко, тем больше нравился ей. Она должна была вышибить ему мозги уже дважды; такие неуклюжие, но старательные дети не доходили до Марко, с ними кончали ещё на уровне простых бандитов и карманников. Луффи был здесь зрелищем редким. Он оказался совершенно никчёмным в том, чем Марко занималась каждый день, и ещё очень любил своего брата. Чем больше он старался и чем хуже справлялся, тем теплее Марко улыбалась ему. Может, в глубине души она делила мир на людей её толка и людей обычных, которые ходят в магазины и играют с дедушками в шашки, и бегают по улицам, не думая ни о чём. Луффи был пришельцем из мира, от которого она давно отказалась, и он был ребёнком, и моим братом, и он заявился сюда сам. Так Марко, как и многие другие, нашла в нём нечто только для себя, что ей было в нём до нелепого приятно. Наконец Луффи закончил пилить верёвку. – Ключи брось обратно, – озвучил Джонни очередную фразу Марко. – И уж в этот раз не урони. Луффи посмотрел на неё хмуро, протянул руку и позволил ключам грохнуться об пол. У него было прекрасное чувство фарса. – Мы пойдём, – сказал он. Я покрепче сжал рот и закусил губы, чтобы не дай бог не ухмыльнуться, это было бы уже слишком. Чоппер потёр ногой пол и опустил пистолет, потому что пистолет был слишком тяжёлым для него. – Не стреляйте, пожалуйста, – сказал он и дал себе несколько секунд передышки. Потом поднял руки снова. – Спасибо. Никто ничего не говорил; Марко только смотрела и ждала. – Ладно. – Луффи встал, вытер о штаны мокрые ладони. Встал и я. Потом он бросил взгляд на открытую дверь, качающего пистолетом Чоппера, Грога, и не двинулся с места. – Эй, тётенька… – Марко кивнула. – Пароход «Париж», который стоит в этом порту. Мне сказали, что им владеет женщина, и что я её узнаю. Это ты? Она подняла брови, поставила ноги на пятки и покачалась вперёд-назад. Если бы она не молчала, она бы наверняка издала этот странный ойкающий звук, который всегда сопровождал удивление и удовольствие. И, наверное, всё остальное тоже. Это было самое бессистемное и бессмысленное слово, какое я только встречал. Марко подняла руки. – Я имею к нему определённое отношение. – Я хочу его, – сказал Луффи, и Грог ухнул, впервые изменив образу молчаливого великана. Марко нахмурилась и улыбнулась одновременно. И сделала движение рукой у головы. – Ёп твою мать, – сказал Джонни. – Это неточный перевод, – прогудел Грог, потому что он пёкся о репутации Марко больше, чем сама Марко когда-либо пеклась. – Ладно, громадина, заткнись. – Джонни мотнул головой. Лицо у него стало вытянутым, почти как у Кочэты. Он взял себя в руки как только снова начал переводить: – А оставишь нам вот этого в обмен на пароход? – Марко махнула на меня рукой. – Нет. Я лучше ваш пароход куплю, – сказал Луффи. – Извини, он не на продажу, – ответил Джонни. – Катитесь, пока целы. – Это он добавил от себя. – Хорошо, я не буду его покупать. – Луффи не казался расстроенным таким поворотом событий. – Я его выменяю. – Катись, пока цел, – повторил Джонни, но Луффи сделал шаг к Марко. Она наблюдала за ним, перестав покачивать висящими между колен руками. – Я выменяю его у вас, – твёрдо сказал Луффи. – И на что менять будешь? – сказал Джонни. – А чего ты хочешь? Марко улыбнулась, рассматривая его. – А что у тебя есть, мальчик-шляпа? – спросила она низким, густым голосом. Луффи дёрнулся. Пистолет Чоппера снова закачался вверх-вниз. – Ты же Марко, – сказал Луффи с усилием. – Сядь. – Она постучала ногтём указательного пальца по ножке табурета и кивнула на пол перед собой. Луффи посмотрел себе под ноги и сел. Теперь он по-новому разглядывал её, и я увидел в выражении его лица гнев и оттенок зарождающегося восторга – как будто Луффи был перед суперзвездой Голливуда. В двенадцать лет меня почти пугал пиетет, с которым он относился к тем, кого считал моими друзьями. Этот трепет был мне глубоко непонятен и чужд. Но сейчас это была Марко. Я и не думал, что Луффи когда-нибудь увидит её. «И что она будет выпендриваться перед ним, как девчонка», – добавил я про себя. Марко потёрла ладони, наклонилась вперёд. – Я тебя слушаю, – сказала она наконец. – Здорово, что ты не немая, – ляпнул Луффи. Очевидно, первое, что пришло ему в голову. – Я могла бы быть. Прецеденты были. – Ха, и что пошло не так? – Мои гости оказались умнее, чем выглядели. Они решили, что язык женщине может для многого пригодиться, – улыбнулась она. – А чтобы она не болтала и не делала глупостей, достаточно очистить её рот от зубов. – Так это ненастоящие зубы? – Луффи казался обескураженным. Он впился в неё взглядом. – Они могли бы быть ненастоящими, – ответила Марко. – И что пошло не так? – Полагаю, всё. – Она наклонила голову набок, подпёрла щёку рукой и с новым интересом оглядела Луффи. Они долго молчали. Удивительно, но пистолеты всё ещё не были опущены, несмотря на очевидно дружественный тон разговора. Я не вмешивался. Может быть, по той же причине, по которой стояли на месте без движения и без единого слова ребята – когда двое играют в шахматы или в другую игру на пару, очень некрасиво сшибать им фигуры и мешать партии. Даже если сменился стиль игры. – Так зачем тебе мой пароход? – Марко соединила руки в замок. Луффи долго молчал. – Он нам нужен. Очень нужен. – Неужели. – Мы с ним дальше сможем двигаться. – Я думала, у вас есть ноги, – сказала Марко, и Луффи тоже сцепил руки в замок, фыркнул: – Этого недостаточно. – С чего вдруг? – Здесь море. Ног недостаточно. – Говоришь так, словно берег – это край мира. А вы наконец нашли его, и хотите отправиться дальше. – Ну да. – Луффи заулыбался. Марко заулыбалась тоже. – Очень наивно, – сказала она, – но красиво. Пароход я тебе не дам. – Он мне нужен, – повторил Луффи, и голос у него дёрнулся, словно вильнул вверх. Марко кивнула. – Не так уж он тебе и нужен, как ты думаешь, мальчик-шляпа. – Он нужен мне, – сказал он с нажимом. Потом он наклонился вперёд, упираясь руками в колени и грозно скалясь, в той манере, какую я поостерёгся бы позволять себе в отношении Бессмертной. – Больше всего остального. Очень сильно. – И насколько сильно ты хочешь его? – спросила Марко. Она прикрыла глаза; левой рукой она без спешки поглаживала колено. На этот раз Луффи молчал очень долго. В какой-то момент пауза стала неприличной, потом – неловкой и тревожной. Он заговорил только когда в этой паузе всё как будто закаменело. – Нами хочет много солнца, – сказал он негромко. – Чтобы от света кожу пекло, было тепло, ясно и всё цветное. Санджи хочет редких рыб, множество редких рыб, таких, о каких в кулинарных книгах нельзя прочитать, по крайней мере, в наших книгах. Робин хочет туда, где ещё не была, и где почти никто не был уже давно, а от тех, кто был давно-давно, остались следы, много следов, которые можно прочесть, хотя я не знаю, как это, прочесть следы, но она знает, и этого достаточно. А Усопп когда-то спросил Эйса, почему арбалет лучше пушек, ведь сейчас все с пушками ходят, а он в арбалеты влюблён, и… и Эйс однажды рассказал мне, что пуля застревает в мешке с песком, а арбалетный болт пробивает два мешка и застревает в третьем, но Усоппу он ответил: арбалеты лучше, потому что они крутые! И Усопп так засиял! Он хочет туда, где редкое дерево, где он мог бы сделать себе свой, уникальный! Зоро хочет найти старого мастера оружия, самого клёвого и сильного, чтобы тот его научил… всему. А Брук хочет чудо-скрипку, и солнце, и рыбу, и старинную фигню, и редкое дерево, и мастера оружия, и он столько всего хочет! Как и Чоппер, Чоппер тоже! Мы выберем место. Найдём нужный маршрут, где будет это всё, и поплывём, потому что на пароходе мы сможем приплыть куда угодно. Марко расцепила руки и тоже упёрлась в колени ладонями. Наклонилась к нему немного ближе. – Я вижу, – сказала она. – Но мой пароход не продаётся. – У меня хватит денег, я могу… – Я знаю, сколько у тебя денег. – Марко кивнула на меня: – Это же его деньги? Их мало. – Почему? – спросил Луффи сипло, стиснув складки на штанах изо всех сил. Марко хмыкнула и расслабилась, закинула ногу на ногу. – Ты понимаешь, во сколько мне обойдётся этот пароход? – спросила она. – «Париж» – элемент, который ты вынешь из основания пирамиды. Это значит несколько неудавшихся сделок и откладывающийся перевоз груза. Это волна слухов, которую мне придётся подчищать, и внимание, которое придётся от тебя увести. Но главное, конечно, это время, которое ты у меня отнимешь. Нам тоже недостаточно ног. – Она хмыкнула опять, втянула в рот верхнюю губу и сложила на груди руки. – Я так понимаю, кроме парохода тебе нужна и пачка документов, которая позволит вам проплыть везде, где только можно… в пределах моих возможностей, конечно. Тебе ведь нужен пиратский пароход на ходу, а не первая попавшаяся лодка. Луффи сглотнул и неловко дёрнул головой. – Пожалуйста, – сказал он. Марко поджала губы. Она коротко посмотрела на меня, потом провела по голове рукой и выпустила весь воздух. – Пожалуйста, говоришь? – Так её голос звучал, когда она злилась – или делала вид, что злилась. – Ты знаешь, о чём просишь? – Он не на продажу, тогда я не буду его покупать, – сказал Луффи твёрдо. – Я могу его выиграть. Грог снова ухнул где-то на заднем плане. Марко не сдержала привычный, «ойкающий» звук, который то и дело разбавлял её речь. – Неужто? – Я у Эйса выиграл его машину. Я у него пять раз подряд выиграл. – Как будто ему было надо предупредить Марко о своей невероятной удачливости. Она засмеялась. – Новичок удачлив только первые пять раз, – сказала она, словно в свою очередь сочла нужным сделать ему встречное предупреждение. Пара благородных пиратов… – У меня нет карт, – сказал Луффи и облизнул губы. – Ты знаешь, во что я обычно играю? – Чего? – Я спросила, тебе известно, во что я играю? Он округлил глаза и застыл, рассматривая её, как маленький совёнок. Она прогудела нечто одобрительное, словно поощряя его говорить. – Без понятия, – сказал он. – В русскую рулетку. Если мой партнёр проиграл, я стреляю ему в голову. – Она повернулась к Чопперу и улыбнулась ему, а потом кивнула, протянула руку. Когда он не подошёл – не понял, чего она хочет – она махнула рукой, позвала к себе. Его лицо вытянулось, и Марко закаменела – я не видел, но знал, что она подарила ему один из тех взглядов, которыми пугала меня в семнадцать лет. Мне казалось, этим взглядом она снимала с меня кожу. В нём растворялось всё её женское, мирное, дружеское. Так она смотрела на тех, кого ей приходилось пытать. Словно они были вещью, кухонной утварью, которую ей не составит труда погнуть, если это потребуется. Чоппер дёрнулся и подошёл. Она взяла его пистолет. – Тебе в самом деле нужен пароход? – спросила она у Луффи, без труда вскрывая пистолет, рассматривая его содержимое. Луффи промолчал. Он смотрел, как она выдёргивает обойму, взвешивает в руке, вставляет обратно. – Ты не слышал про рулетку, да? – Не слышал. Дурацкая игра. Зачем люди в неё играют? – Иногда человек это делает, если дурак или если ищет нечто большее. Он слаб, и ему кажется, что цена ниже, чем его жизнь, вселенную не устроит. Так что он что-то ищет, и хочет заплатить. Или он отчаянный идиот. – Она опустила пистолет себе на колено и остановила на Луффи взгляд, и долго смотрела – словно искала в нём что-то. Больше он не ответил ей ничего, только смотрел в ответ. И я не знаю, что они в друг друге смогли рассмотреть. Минуту спустя (только в книгах минута занимает не больше одного слова, никто не знает, как это долго, пока не проведёт минуту в молчании) Марко поставила пистолет на предохранитель и положила на пол между собой и Луффи. – Как-нибудь потом развлечёмся, – пробормотала она. – Крутану его, на ком дуло остановится, тот проиграл. В этом городке людям нравится так играть. – Если я проиграю, ты меня выстрелишь? – спросил Луффи. Марко потянула носом воздух, наклонилась, покачивая ногой. – Ты отдашь мне деньги, – сказала она. – Всё то, что Эйс для тебя заработал. Ты отдашь мне все вещи, которые вы купили на эти деньги, и отдашь мне машину, на которой ты приехал сюда. Всё, что останется после, ты отдашь мне тоже, и оставишь на себе и своих людях только одежду. – Если я выиграю? – спросил Луффи. – Если ты выиграешь, я отдам тебе пароход. Он заулыбался. Для него всё перечисленное была плёвая цена. Но ребята из его команды застыли, как набор кукол. В отличие от него, они понимали, что это значило. Их деньги были их мечтой, их возможностями и их открытой дорогой вперёд, их вещи были подспорьем в этом путешествии, потому что как бы праздно на первый взгляд Луффи с ними ни шатался по базару, они выбирали то, что было необходимо им для самой безумной эскапады в их жизни. Всё, что оставалось у них для перемещения, это их машины. Без них они застрянут в этом порту с кучей тряпья и чёрными от туберкулёза лёгкими. Без еды и без единого шанса двинуться дальше. Они променяют санаторий на порт, и в попытке заработать новые деньги они потеряют время, которого у них почти не осталось. Но Луффи было плевать. Он никогда не владел по-настоящему всем тем, что я дал ему. Это были деньги, заработанные мной за годы работы, к которой он не имел отношения; он ставил на кон такие вещи с лёгкостью, которая позже дорого ему обходилась. – Здорово, – сказал он. – Играем. Марко дала ему немного времени. Чтобы он почувствовал вес принятого решения. Судя по его виду, он не воспользовался возможностью. Тогда Марко крутанула пистолет указательным пальцем, и Луффи задержал дыхание. Его ждал его «Париж». *** Обе команды смогли познакомиться друг с другом только после, тридцать минут спустя. Мы стояли на улице; один за другим из здания выходили друзья Луффи. Луффи ждал остальных, осматриваясь вокруг. В какой-то момент он остановил взгляд на Иване – тот был в жёлтой футболке с надписью «Color wolf», в свободных штанах и с тонкой линией усов, которую никогда не допускал на своём лице раньше. Он окинул Луффи взглядом, потом без спешки подошёл к нему. – Значит, это маленький Портгас? – спросил он, шевеля крупными губами и щурясь. – Нет, – улыбнулся мой брат, а потом протянул ему руку. – Монки Д. Луффи. Иван сжал его ладонь пухлыми и сухими, как бумага, пальцами и сел на корточки, так, чтобы Луффи смотрел на него сверху вниз. – Я вижу, – сказал он. – Знаешь, чем раннеанглийское «brethren» отличалось от простого «brothers»? – Нет, – ответил Луффи. Он как будто смотрел сквозь Ивана, с нечитаемым лицом, чистым от любых эмоций. Когда он смотрел так, в следующую секунду он мог сунуть палец в нос, позвать собеседника в свою команду или послать его к дьяволу. Что-то происходило между ними двумя – они узнавали друг друга, убийца и ребёнок, потрёпанный морской дьявол и самопровозглашённый капитан. У них было одинаково острое чутьё на людей. – Братья по духу, без кровного родства. – Иван кивнул и отпустил руку Луффи. – Хочешь знать слово для этого на японском? Какое-то время Луффи смотрел на него, потом кивнул в ответ; Иван поманил его пальцем, после чего сказал что-то на ухо. Тут же лицо Луффи дрогнуло и расцвело улыбкой, как будто он узнал прекрасный, завораживающий секрет. – Эй, ребята! – позвала Нами и пробежала мимо, перечеркнула собой картину, на которой я сосредоточил внимание. Я повернулся на голос: следом за ней шла Робин в чёрной ковбойской шляпе, непроницаемая, как никогда. Стоявший в метре от меня Джонни посмотрел на неё и с силой захватил в горсть нижнюю часть лица. – Bizarre déité, brune comme les nuits, – сказал он тихо, впервые на моей памяти говоря на неродном ему языке хоть что-то кроме мата. – Au parfum mélangé de musc et de havane… – Oeuvre de quelque obi, le Faust de la savane, – ответила ему Робин с тёплой улыбкой, – Sorcière au flanc d'ébène, enfant des noirs minuits. От глаз Джонни залучились, заструились морщинки – он улыбался. Робин прошла мимо и присоединилась к Луффи, а сам Джонни приблизился ко мне. – Мадонна, – сказал он. – Я бы отдал свою паршивую душонку, чтобы с ней пройтись под луной. – Я смотрю, ты поработал над своим произношением, Джонни, – сказал я. Он словно споткнулся; обернулся ко мне. Я встретил его взгляд и полез за сигаретой. – Ты смеёшься надо мной, – ответил он. – Пошёл ты к чёрту, козёл. – Поговорим, когда перестанешь оставлять за собой след из обрюхаченных девок. – То девки. Это другое. Я сжал зубами сигарету и наклонился к нему: – Не порти женщин из команды моего брата. Лучше погуляй с Иваном, выпейте кофе. – С пидором? – Джонни скис и отвернулся, чтобы сплюнуть себе под ноги. – Он поучит тебя благородству, – сказал я, хлопнул его по плечу, а потом добавил: – И нежности к своим партнёром. – Захлопнись, – ответил мне Джонни, – я же ему оторву нахер… Он смолк, не договорив – мимо снова пошла Нико Робин. На него она даже не посмотрела. Я кивнул её удаляющейся спине, подумав, что умная женщина не посмотрит на Джонни во второй раз, особенно когда тот пялится на неё в ответ. Потому что когда Джонни пялится на тебя – это дурной знак. – Пойдём, познакомлю тебя с Санджи, – сказал я и снова хлопнул по плечу своего друга. – Ты ему понравишься. – Есть какой-то подвох? – спросил он. – Разумеется. – Я от души ухмыльнулся. Луффи остановился на полпути обратно в здание – он бросил взгляд на свою команду поверх плеча. – Где вы оставили машины? – спросил он. – Да в общем-то… недалеко, – ответил Санджи после недолгой паузы. – У отеля «Бубен». А что? – Это теперь их машины, – сказал Луффи. – Как и деньги. И то, что мы купили на базаре, тоже. Тут же все смолкли, как один, посмотрели на него. В наступившей тишине он развернулся и вошёл в здание. Их машины не имели к нему никакого отношения. Деньги, которые он дал им, тоже ему больше не принадлежали, и вещи, которые они на них купили, но всё же он распорядился всем, и я не услышал ни одного возражения – его команда застыла, у них изменились лица, они не понимали, что произошло, но они не поспорили. Впервые я увидел, как это работает. У Луффи было право капитана. Они признавали это право, и не было ничего более страшного, более изумительного, чем семь взрослых сознательных людей, которые в двадцатом веке подчинились ветреному больному ребёнку. Возможно, мои собственные ребята устроили бы чёртов бунт. Люди Луффи не сказали ни слова. Они пережили услышанное за пару десятков секунд и двинулись за ним следом, потемневшие лицами, мрачные, как от голода. Моя команда выждала какое-то время и тоже пошла. *** Машины растворились быстрее, чем деньги: были тут же пущены в дело на местном рынке. Вещи не вернулись на прилавки – отправились на другой континент по совсем другой цене. На какой-то момент я решил, что полную сумму Марко вернёт мне, иногда в ней проскальзывала эта благородная жилка, но сейчас Марко была настроена скорее игриво, чем благородно. Все эти деньги, полагаю, решили для неё пару проблем, хотя люди Белоуса никогда не были обделены финансовой поддержкой. Как Марко и сказала, Луффи и его команде осталась только их одежда. Мы все надолго задерживались в этом порту. *** До тех пор, пока Луффи со своими людьми не нашли решение вставшей перед ними проблемы, они остановились у Марко. Она дала им комнаты в своём огромном, вечно пустом ресторане. Здесь команда Белоуса отдыхала, когда не работала. Обычно здесь останавливалась только часть команды, решала вопросы, встававшие перед Белоусом, и отплывала, чтобы присоединиться к остальным. Сейчас их было немного, и они с лёгкостью приняли девять гостей. – Ладно, ладно, играем, – со смехом сказала Марко и карандашом начала чиркать в своём блокноте. – Ладно, – сказал Арнольд-киноман. – Это произведение… этот автор… много писал про захоронения заживо. – Я понял, – сказал Джонни, – это Эдгар По. – Гоголь, – подал голос Иван и глотнул кофе из чашки с огромным зелёным облаком на боку. – Нет, ребята, вы чего, – улыбнулся Арнольд смущённо, потёр лысину, – это же Шекспир. – Да ты совсем конченый, – сказал Джонни. – У Шекспира подавно не было этого дерьма. – Чего не играешь, Эйс? – Марко вытерла руку об колено, испачкав его в чернилах, покачала ногой и скосила на меня глаза. – Разучился? – Да, Эйс. Стух. Мы-то ладно, но неужели наш пироман совсем не соскучился по нашей красавице? Сыграл бы с ней, – сказал Грог, опускаясь на стульчик, который тут же скрылся под его необъятным задом. – Стыдно! Ты посмотри на неё. Какая стать, какие глазищи! – Я бы ей засадил, – привычно сказал Джонни, и его лицо, всегда сочное от побоев, расплылось в улыбке. – Да, – сказала Марко, возвращаясь к своей тетради. – Я бы тебе тоже засадила. – Джонни, хочешь хуём по лбу? – спросил Арнольд, подняв на своего друга воспалённые глаза. – А то уже на своих бросаешься. – Я просто хочу осесть, – сказал Джонни и взял в руки пистолет, чтобы в очередной раз почистить любимую игрушку – это успокаивало его. – Хочу остепениться. Семью. – Да ты извращенец, – развеселился Грог. – Дай подержать, – услышал я голос Луффи и сбросил с себя отрешённость. Мой брат сидел на полу и смотрел на Джонни, покачиваясь взад и вперёд. Джонни перестал чистить пистолет и поднял на Луффи остекленевший взгляд. – Это? – спросил он и прокрутил пистолет на указательном пальце. – Ага, это, – ответил Луффи. Джонни не давал своё оружие чужим, но сейчас медлил, всё крутил его вокруг пальца, как шериф из старого-доброго вестерна (Джонни хотел быть ковбоем, но мне нравилось злить его, и иначе, чем шерифом, его здесь не называли). Полумрак комнаты сделал слишком рано появившиеся на его лице морщины голодными, резкими. Он пялился на Луффи, и Луффи пялился в ответ, готовый, кажется, делать это бесконечно. – Иди сюда, – сказал Джонни наконец и щёлкнул по полу каблуком. Луффи поднялся слитным движением и подошёл, плюхнулся рядом с Джонни, разглядывая его снизу вверх. – Слыхал, ты тут учишься всему. Ну так смотри. Это «Ле Франсэ», новейший, ошизеннейший «Ле Франсэ». – Каждое слово Джонни проговаривал с уникальным акцентом, который коверкал почти до неузнаваемости его речь и который исчез лишь однажды, когда Нико Робин решила осчастливить Джонни случайным знакомством. – Свободные затворы, не отводятся рукой назад, поэтому рифления нет… э, да ты ни черта не понял? А ну-ка смотри. – Он откинул ствол, и Луффи впился взглядом в патронник. – У него нет предохранителей, потому что ударно-спусковой механизм самовзводный. Эта модель… красавец… калибра семь и шестьдесят пять миллиметров… Чтобы вынуть магазин, вот эти выступы сначала слегка вперёд, потом вниз. Всё ясно? Луффи взял пистолет, изящный, с надписью «Manufrance» и слившимися буквами «М» и «F» в сверкающем круге. – Я хочу такой, – сказал Луффи и покачал «Ле Франсэ» в руке. – Да ты нарвёшься, – ответил Джонни, после чего отнял у него пистолет. – А я хочу твои труселя изрешетить. Луффи просиял: – Меняемся. – Нет слов, – сказал Джонни и посмотрел на меня. – Забери своё чудовище. – Ты ему понравился. – Я зевнул и сел поближе к центру круга. – Теперь корми. *** Когда мы с Марко остались одни, я наконец-то закурил. День был долгий. – Вы скоро отплываете? – спросил я, выдержав паузу. – Нужно закончить кое-какие дела, но в целом, да. Она потянула носом воздух и отошла к окну, упёрлась локтями в подоконник. Пояс у неё на бёдрах был голубой, как небо. – Отличные ты куришь сигареты, – сказала она, и потом без паузы: – Твой брат снова кашлял. – Значит, ему стало хуже, – сказал я. Марко промычала что-то и покосилась на меня. Ей были знакомы симптомы, она догадывалась о причине, по которой все мы сюда приехали. Да и наверняка она знала, откуда я ей звонил. Мой брат не был загадкой для неё, как и вся его команда, хотя бы потому что Марко знала, как выглядит умирающий. – Бедный ребёнок, – тихо сказала она. – Он не бедный. – Я пожал плечами. – Я не о нём. Я отвёл глаза. Марко была старше меня – и любого из нас – на пятьдесят выстрелов в голову, если не врали. Ей было позволено так говорить. – Здесь нет бедных детей, – сказал я и вышел из комнаты. *** Луффи сам проиграл всё своё состояние, я был бессилен вернуть ему то, что он отдал Марко. Это было честно, хотя не было правильно. Ничего не было правильно, если это отнимало у Луффи время и возможности. Я задействовал старые связи, перебросился парой слов с местными, приглядел работу на раз. Если спалить пару нор, я добуду мешок с деньгами, которых Луффи хватит на небольшое путешествие. Если я спалю порт, может, я смогу больше. Я взвешивал варианты и выжидал. Луффи ходил к морю и думал. Прошёл всего день; мы оба были напряжены и спокойны, почти не расставались и совсем не разговаривали. Луффи всё думал о чём-то своём, я не отходил от него далеко. – Тут классно, когда вечер, – сказал он, глядя на море. Солнце почти село и текло в воду, как плавящийся сыр. Я кивнул, и мы направились обратно, в ресторан Марко. Может быть, завтра мы найдём решение, и Луффи с командой уйдёт в море. Я решил не думать об этом прямо сейчас. *** – Эйс, – позвал меня Луффи полчаса спустя, когда мы устроились в одной из пустевших комнат. Я перевернул страницу. – Поцелуй меня. Я мгновенно потерял нить происходившего в тексте, но какое-то время ещё смотрел на раскрытую книгу. Проведя по страницам ладонью, я поднял на Луффи глаза. Он смотрел на меня внимательно и с улыбкой. – Зачем тебе? – спросил я, постукивая по книге костяшками пальцев. – Я хочу знать. – Как это? – Ага. Мне было трудно сосредоточиться. Отложив книгу на стол, я удобнее сел и оглядел его: в заляпанной рубашке, тощий, с бликами в глазах, которые ничего не оставили от былой сосредоточенности. Он старался выглядеть серьёзным, как будто мы обсуждали завтрашнюю вылазку в соседский двор, где будем воровать яблоки, но эти золотистые блики всё портили – лукаво подрагивали, светились, делали взгляд совсем открытым. Я вдруг подумал о том, как расслабленно Луффи предлагал мне свой первый поцелуй. И какое интересное он выбрал для этого время. – Я не очень подхожу для этого, Луффи, – сказал я. «Мягко говоря». – Нет, ты подходишь лучше всех. – Он склонил голову набок, как будто я его забавлял своей глупостью. – А ты уже всё решил. – Наверное. Мы помолчали. – Отвлечься решил? – Нет. – Брехло, – сказал я. Он рассмеялся. – Я брехло? – Скажи мне, что я не прав, – ухмыльнулся я. – Рано или поздно я найду способ уйти в море, – ответил он, глядя мне в глаза – спокойно. Он был спокоен. – День, два дня, я не заставлю долго ждать свою команду. Мне не надо сбегать от этого. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. – И почему сейчас? – спросил я. – Потому что мы остановились, не идём больше никуда, – ответил он. – И потому что я на тебя посмотрел. – Извини? – Я сощурился, потёр подбородок большим пальцем. – Я на тебя посмотрел, – повторил Луффи. – Ты… читал. – Это нечто новое? – Нет. – Он улыбнулся с усилием и закрыл глаза. – Поцелуй меня. Я читал. Вот так просто. Я понятия не имел, что это значило. Мы помолчали. – Завтра ты найдёшь способ уйти в море с командой? – Он утвердительно замычал. – Или послезавтра? – Он замычал снова. – А если не найдёшь, я поджарю пару задниц, и мы достанем тебе другой пиратский пароход. – Он фыркнул, как будто мы обсуждали нечто очевидное, и я расслабился. Мы договорились обо всём, и проблема вдруг оказалась исчерпана. – Что ж, ладно, – протянул я и вздохнул. Он повернулся ко мне. – Ты понимаешь, почему я сказал, что не подхожу для этого? – спросил я наконец, переборов себя. Луффи дёрнул ртом и кивнул. – Но всё же я подхожу. – Он снова кивнул. – Ладно. Если хочешь испытать это, не обязательно, чтобы я тебя целовал. Ты сам можешь кого-нибудь поцеловать. Не думал об этом? Луффи опустил глаза и уставился на своё одеяло. Оно было синее, как аквамарин. Какое-то время Луффи выглядел полностью погрузившимся в свои мысли, но потом повернул голову обратно и отбросил одеяло. – Честно говоря, не знаю, почему я не подумал об этом раньше, – сказал он и поднялся с кровати. Что-то удержало меня, и я не встал следом, только следил, как он потягивается и снимает свою шляпу. С ней он не расставался даже в постели. Он подошёл ко мне и, не раздумывая, сел на мои колени. Вот так просто. Глядя на выражение его лица, я вдруг оцепенел. Отчасти мне было понятно, почему он попросил меня. Поцелуи (если уж ему их захотелось) делят с особенными людьми. Есть поцелуи, которые рассказывают самые личные секреты, обещают защиту, говорят о близости. Они не обязательно заканчиваются сексом. Они, наверное, о другом. Такие поцелуи не бывали в моём меню. Луффи не стал ждать, просто наклонился вперёд и прижался тёплыми губами к моим. Это кончилось быстро, но я обнаружил себя задержавшим дыхание. – Вот так, – негромко сказал Луффи. Он не спешил слезать, давя на колени тощей задницей, и рассматривал меня, угловатый, бледный, полный уверенной силы. Как будто он, умирающий мальчишка, дал мне знак покровительства. Моей особенности. Какое-то ещё непонятное мне признание, тот самый личный секрет. Он не отводил внимательный взгляд и с задумчивой улыбкой рассматривал моё лицо. – Вот так, Эйс. Я наклонился вперёд и поцеловал эту улыбку. Не отдавая себе в этом отчёта, я прикоснулся к его волосам, погладил его по затылку, положил на шею ладонь, удерживая его так, как надо. Я целовал его мягко, медленно, без раздумий пробуя его губы. У него было тощее и острое тело, сожранное болезнью, не сохранившее почти ничего от былой жилистой гибкости, только углы, углы, углы – Луффи теперь был похож на циркуль. Когда он отстранился, всё, что я успел рассмотреть, это ставшие огромными глаза. Потом он набрал побольше воздуха, как будто собирался прыгать в море, и резко наклонился ко мне. «Нет», – подумал я и, стиснув его затылок, отстранил его. – Не так, – с усмешкой пробормотал я, глядя, как он тяжело выпускает воздух и сглатывает. – Ты не понял. Он не умел не спеша. Для него было мукой жить в санатории, и сейчас ждать он тоже не собирался. Он собирался мне показать, что теперь всё умеет. У него вечно была какая-то погоня. Я видел у него в глазах эту спешку, состоявшую поровну из страха не успеть и предвкушения победы, и ещё чего-то нового, чего я раньше не видел. – Не так, – повторил я, твёрдо удерживая его затылок, а потом отпустил и провёл мозолистым пальцем по скуле, дальше, по нижней губе, пока не надавил на уголок рта. Луффи сидел на мне жёсткий, негнущийся, как древний идол. Я без спешки приблизился к нему, растягивая каждую секунду, останавливаясь, когда уже почти прикоснулся к его губам. Чем дольше длилось движение, тем больше я чувствовал азарта. – Медленнее, – прошептал я в его приоткрытый рот, чувствуя, как сжимается его рука на моём боку. Я не смог сдержать шальную ухмылку. Кончиком языка я провёл по его нижней губе. Он вздрогнул, и я предостерегающе сжал свободной рукой его ногу, там, где был рваный карман: не двигайся. Потом я проделал обратный путь, очень медленно. Именно так, как хотел. Наклонив голову, я мягко втянул в свой рот его нижнюю губу и слегка сжал. Луффи выдохнул через нос. «Это то, чему ты хочешь научить своего брата? – закричало что-то у меня в голове. – Вот этому ты учишь его? Что ты делаешь?» «Я не знаю», – соврал я себе. Нет, я прекрасно знал, что я делаю. Я снова запустил пальцы в его волосы, нелепо растрёпанные, и мягко толкнул язык в его рот, прикасаясь к его языку. Я положил на его спину свободную руку – целомудренно, поверх рубашки, чуть ли не лодочкой, словно хотел почувствовать и удержать толкающееся в ладонь тепло. Он издал неопределённый звук; я сжал пальцы в его волосах и почувствовал, как под моей ладонью по его спине побежала мелкая дрожь. В какой-то момент всё закончилось. Когда Луффи отстранился, я убрал руки и позволил ему выпрямиться. Некоторое время мы глядели друг на друга. – Ты странно смотришь, – сказал Луффи и ухмыльнулся подрагивающим уголком рта. Он был встрёпан, и его лицо пошло красными пятнами. – Я на тебя смотрю. – Хмыкнув, я пожал плечами. – Это потому что я скоро у… – Научился? – прервал я его спокойно. – Больше учить не нужно? Он медленно моргнул, рассматривая меня, и я подивился – как такая отрешённость в по-детски больших и по-птичьи мигающих глазах сочеталась с этими красными пятнами, следами волнения, которое как будто вгрызлось в его кожу, вспыхнуло, неравномерное, честное. Подняв руку, я ладонью провёл по его горячей щеке, пытаясь попробовать эти пятна на ощупь. Мне было странно пусто и легко. – Научился, – просто сказал Луффи, когда я опустил руку. – Больше можно не учить. – Тогда урок окончен, – сказал я. Он долго молчал, а потом обхватил моё лицо ладонями. Я фыркнул, поднимая брови. «Он себе плюшевую игрушку нашёл, что ли?» Луффи наклонился и быстро поцеловал мои губы, раз, другой. Я попытался поймать его взгляд, но он упорно смотрел на мой рот, как будто открывал для себя нечто новое. Я почувствовал, что криво улыбаюсь. По-своему это было забавно. А с другой стороны не очень. Луффи снова наклонился вперёд, чтобы поцеловать меня, крепко и больно. Оторвавшись, он сгорбился и прижал к моей груди ухо. – Колотится, – сказал он негромко. Я засмеялся: потрясающе. – А как ты думал? – спросил я и поморщился, когда он попытался устроиться удобнее. – Так должно быть, если поцелуй хороший. – Эти хорошие, значит? – Ему было на самом деле интересно, для него каждое моё слово было новым, допускающим его в сферу поцелуев всё дальше и дальше открытием. – Сойдёт, – ответил я спокойно. – Да? – Может быть. – Хочешь меня позлить? – спросил он в тон, сильнее прижимаясь ко мне ухом. – Да. Он поднял голову и ухватился за мою рубашку, расстегнул пять верхних пуговиц, потянул ворот в сторону и уставился на мою грудь. Потом он не раздумывал. Я наблюдал, как опускается его тёмная лохматая макушка. Когда он осторожно прижался к моей груди губами, напротив сердца, я запрокинул голову и выдохнул – не сдерживаясь, с шумом и раздувая щёки. – Как далеко ты хочешь зайти? – ровно спросил я его. Какое-то время он молчал, словно мой вопрос выбил его из колеи. – Я не знаю. – У него был голос потерянного щенка. – Как далеко ты хочешь зайти сегодня? – исправился я, глядя в потолок. – А что можно? – Не знаю, был ли это первый раз в жизни, когда он действительно спросил разрешения, но точно первый раз, когда он сделал это всерьёз, причём так напряжённо, словно собирался вешаться. Я неловко вернулся в исходное положение, уцепившись рукой за спинку стула и хрустнув шеей. Он отстранился, чтобы я мог как следует на него посмотреть – от души, как на идиота. – Я не знаю, – передразнил я его. Луффи нахмурился, и мне захотелось расхохотаться. Он на самом деле понятия не имел, что я мог ему разрешить, даже после всех этих лет. Я ухватил его за затылок и, усевшись удобнее, дёрнул на себя, так, что мы стукнулись лбами. Какое-то время я пытался смотреть ему в глаза с такого нелепого расстояния. – Бери всё, что хочешь, – наконец сказал я и запустил руку ему в волосы. – Сколько тебе нужно взять, я дам. У него были огромные тёмные глаза, немного плывущие из-за близкого расстояния между нами. Я услышал, как он тяжело сглотнул, и наклонил его голову в сторону, так, чтобы он носом скользнул по моей шее, уткнулся в плечо. Прижав его к себе, я начал нас покачивать. – Что ты пытаешься исследовать? – наконец спросил я спокойно, решив помочь ему и как-нибудь потом разобраться с собой. – Природу своего тела? Секса? Или наших отношений? – Я невесело засмеялся. Он молчал, только сопел в моё плечо. Господи, нужно было спросить это иначе. – Ты хочешь чего-то, или хочешь чего-то от меня? – Он всё ещё молчал, лопатки натянули рубашку, руки опущены. Он понятия не имел, чего хотел, наверное, впервые за свою жизнь. – Господи, – тяжело сказал я, как выругался. Продолжая покачивать его, придерживая за затылок, я спросил себя: «Какого же хера, Эйс?». – Хочешь стейк? – тихо предложил я. Луффи не то засмеялся, не то крякнул. – Тощим идиотам вроде тебя надо больше жрать, – с чувством огрызнулся я и на секунду прижал его теснее свободной рукой, потом подхватил под задницу и встал – со второй попытки. Он послушно обнял меня руками и ногами, всё ещё пряча лицо в сгибе моей шеи. Зачем-то я сделал круг по комнате. «Ну хватит», – решил я, подошёл к кровати и сбросил с себя Луффи. – Дойдёшь, – зло сказал я. – Бар здесь не дальше «Парижа». Он смотрел на меня нечитаемо, а потом ухмыльнулся, как очнулся – и попытался меня пнуть. Идиотизм не лечится. Когда это у него получалось по мне попасть? *** Я пришёл к Марко и попытался напиться. – Не хочешь проводить ужин со своим братом? – спросила она, покосившись на меня, когда я приложился к её бутылке. – Я не готов, – признался я честно и сделал ещё один глоток. – У него был приступ? – Я чувствовал внимательный взгляд, как физическое прикосновение. В ответ я только хмыкнул. Прихватив с собой бутылку, я без спешки, с наслаждением развалился в кресле и прижал бутылку к голове. Марко постучала ногтями по столешнице. Очень заразная привычка. Наконец она снова подала голос: – Что он попросил? – Поцелуй, – сказал я и сделал глоток. Марко отвела взгляд и кивнула. – Решил спастись от отчаянья? – Ему не от чего спасаться. У него нет проблем. – Я не ослышалась? – Нет, Марко. Только у меня проблемы с этим дебилом, с тем, что он просрал мои деньги, а его лёгкие похожи на угольки, но это не его проблемы, его, честно говоря, ни хрена не беспокоит. – Тогда почему ты сейчас здесь? – Хм? – Морально готовишься дать ему больше? Я оторвался от бутылки и посмотрел на Марко. – А, к этому. – Меня разобрал смех, непривычный, немного рассеянный. – Чего к этому готовиться. Если он захочет секса, я что-нибудь придумаю. Я готовлюсь к тому, из-за чего он вообще просит меня. Моя подруга с чувством уселась на стул, так, что тот покачнулся на высоких ножках. Ухватившись за край стола, Марко бросила в мою сторону один из тех сонных, нечитаемых взглядов, которые можно было трактовать как угодно. – Может, он не умрёт? – Я не верю в это. – Неужели, – прищурилась Марко, как на солнце. – Чего это? – Он не верит, и я не верю. – Ты говорил, что он идиот. На это я рассмеялся уже в голос. Потом протянул ей бутылку, но Марко, конечно, отказалась. – Такая брезгливая стала, птичка, – пробормотал я и опустил голову. – Это нездорово, – заметила она. – Я не о брезгливости. – Я знаю, о чём ты. – Цыкнув, я наклонился, поставил бутылку на пол и стянул с ног обувь. – Какая теперь к чёрту разница. – Никакой? – Пусть делает, что хочет. – И что ты думаешь обо всём этом? О том, что он хочет. Если он попросит… – Марко, – устало сказал я и фыркнул, глядя, как она пытается что-то выискивать в моём лице. – Дай мне напиться. Он может захотеть утопить этот порт в крови, на карусель или потрахаться со мной, мне всё равно, но я не хочу думать об этом раньше, чем он попросит. – Вроде он больной, – сказала Марко, едва не перебив меня, – а как будто ты. – Вот здорово. – Я почувствовал у себя во рту вкус блаженной, лживой улыбки. Марко развалилась на своём стуле, довольно похабно, облокотившись на стол локтями и покачивая отведённой в сторону ногой. Ей не шло, но она плевала на это. – Всё для него сделаешь, – сказала она. – Такой хороший брат. – Напейся со мной, Марко, – ответил я. – Это сделает тебя приятнее. Она улыбнулась мне своей яркой бесформенной улыбкой. – Трудно общаться с человеком, который нравится и не нравится одновременно? Я засмеялся и сполз к подлокотнику, ладонью пытаясь растереть по затылку головную боль. – Особенно с женщиной. – У тебя всегда были трудности с тем, что я женщина. – Но мне это нравится. – Бедный ребёнок, – сказала она, – у тебя всегда трудности с тем, что тебе нравится. *** Когда он пришёл в следующий раз, я был готов укачать его на руках, как маленького потерявшегося ребёнка, или ввести в мир жёсткой ебли, а если честно, я не был готов ни к чему. Но моя готовность сама по себе не имела значения. Я посмотрел на него с долей любопытства. – Что надумал? – спросил я, и он скрестил руки на груди, ответил мне открытым, таким же любопытным взглядом. – С тобой это странно чувствуется, – сказал он после паузы. – Ты про лёгкий привкус инцеста? – Я поднял брови. – Что тут скажешь, есть немного. – Он засмеялся при виде саркастической рожи, которую я ему состроил. – Выбери кого-нибудь ещё для пробы пера, – предложил я. – Порт большой, за ночь найдёшь на любой вкус. – Не хочу, – ответил он просто. Помолчал. – Если я сделаю это, станет легче? – Я не сразу понял, о чём он спрашивал. Но была всего одна вещь, которая нависала над нами постоянно – его болезнь. Деньги и пароход были чушью, пылью по сравнению с тем, что он снова кашлял. Это то, что снова натянуло во мне трясущийся узел, и то, что сделало его лицо жёстче. Его время тикало. Будет ли так легче? – Не знаю. – Я положил руку на спинку своего стула, потёр большой палец указательным, сильно, до скрипа. – Приятно будет. – И тебе? – И мне приятно будет. – Но не легче. – Да. Легче не будет. Это, конечно, не стало для него новостью. Он что-то промычал себе под нос. Я рассматривал его. Интересно, как интуиция подсказывала ему способы бороться против собственной болезни, при том, что он не мог избавиться от неё. В конце концов, секс был правильным выбором, потому что он был целым миром, который расширил бы изнутри всё убывающую жизнь моего брата. Луффи хотел больше места в своей сжимающейся комнате, он не боялся момента, когда всякое движение его мира остановится, но он хотел испустить дух в большом помещении. В бесконечном! Новое же расширяет пространство. Вся его вселенная, когда-то ограниченная помойкой на окраине, расширилась первым походом в школу, центром города, формой с блестящим значком. Каждая новая деталь, новое место, новое чувство – всё это выкрадывало его жизнь обратно, делало его секунды, минуты, часы – бесконечными. – Ты не хочешь этого, – сказал Луффи спокойно, и я хохотнул. – Мне больше нравилось выражать свою нежность колотя тебя, да, – ответил я. – Я в тебя не влюблён. Иногда я думал иначе. Иногда я был влюблён в него больше всего на свете, как в первого и единственного человека, который… чёрт его возьми, мне не нужно было трахать его, это бы всё упростило, и мне никогда даже не приходило в голову, что я мог бы. Мог бы я хотеть его? Я представил это, как я позволяю себе больше в своём желании, наматываю на кулак его рубашку, сжимаю его волосы, делаю с ним то, чего с ним не делал никто и никогда. Беру его, как не мог бы взять по-другому. Новая грань сводящего меня с ума чувства, которое было со дня, когда он увидел меня в детстве. Новый вкус. Я мог бы хотеть его. Да, я мог бы. – Я хочу тебя во многих смыслах, – сказал я. – И этот может быть среди них. Может быть, – повторил я, и дёрнул подбородком, уткнул взгляд в пол. – Если ты… – Если я попрошу тебя, – сказал Луффи. – Мне даже интересно. – Я поднял голову, заглянул ему в лицо. – Это способ, которым у человека можно украсть нечто важное и оставить себе навсегда. Даже потом это со мной останется. – Зачем тебе нянчиться с тем, что останется от меня после, Эйс, – засмеялся он. – Да что ты знаешь, – выплюнул я, – о том, что будет после. Он положил на шляпу руку, незаметно сжимая её и переступая ногами. Я подумал, что шляпа была как якорь, который держал его здесь, хотя сам Луффи уже этому миру не принадлежал. Если он был испуган, зол или неуверен, он трогал шляпу. Она была его элементом стабильности, возможно, потому что больше ничего стабильного в его жизни не было. «Хорошо», – подумал я. – Какого чёрта ты делаешь всё, о чём я попрошу? – спросил Луффи и медленно, недобро улыбнулся. – Тебе не нравится, – сказал я, и это был не вопрос. – Бесит, – сказал он. Тут же он отпустил свою шляпу, скрестил руки на груди; дышал он с усилием, размеренно, как человек, который готовится к решающей драке. – Я не хочу этого. – Что ж, я перестану, – ответил я и наклонился вперёд, сжимая руками колени, иронично добавляя: – раз ты просишь. – Эйс, – сказал он, и это прозвучало, как предупреждение. Потом он закашлялся. Сухо, без крови; тут же он с досадой вытер рот рукой. На секунду я отвернулся. К чёрту. – Чего я хочу, чего ты хочешь. – Я покачал головой. – Давай ещё раз сыграем, как недавно. По одному вопросу с каждого, и по честному ответу. Так мы разберёмся во всём, да? – Он смотрел на меня, и он злился. Я без усилия поднялся и двинулся к нему, лёгкий и пьяный его злостью, и страхом, и тяжёлым неповоротливым мужеством каждый день подыхать и говорить со мной об этом. – Спроси меня, чего я хочу. – Чего ты хочешь? – Он послушался, не думая ни секунды. – Чтобы ты жил. – Я подошёл к нему и сдёрнул с него шляпу, бросил на стол. – Теперь моя очередь. Чего ты хочешь? – Стейк, – сказал он и поднял голову, скалясь. Я цыкнул и сделал к нему ещё шаг. – Корабль, огромный, настоящий пароход, на котором я увезу свою команду далеко вперёд, туда, где солнце. – Лжец, – сказал я и сжал его щёки – одной рукой, так, что рот сплющился «бантиком», так, как унизительно делали школьные учителя. Наклонился к нему, заставляя поднять голову сильнее, рассматривая. – Ты тоже хочешь, чтобы ты жил. Изо всех сил и каждую секунду, если уж не можешь до старости. Отпустив его, я ухватил его воротник и дёрнул, и мы оба сделали широкий неловкий шаг в сторону, где я толкнул его к стене, так, чтобы он врубился в неё и у него вышибло весь дух к чёртовой матери. – Раз ты так хочешь жить, – сказал я, – я покажу тебе ещё немного жизни. – Он не ответил ничего, и не смог бы, так сильно он стиснул челюсти. – Я тебе нечто новое расскажу о жизни, и о любви. – О любви, – повторил он. – О любви, – сказал я. И я вгрызся в него поцелуем, сильным и мокрым. *** Наверное, что-то в моей голове было сломано с самого начала. Я делал то, что делал, потому что у меня в мозгах была неисправность, нечто кривое и мятое. Может, я вышел из заброшенных окраин родного города больным человеком, и поэтому сейчас делал это с Луффи. Может быть, у меня вообще встало на него только потому что всё это было уже слишком. *** – Ты сказал, легче не станет, – пробормотал Луффи, когда я позволил ему дышать и говорить. – Я знаю, – сказал я ему в щёку. – Я знаю это. Дай… я покажу. – Я ухватил его ногу под коленом, потянул вверх, чтобы получить лучший доступ. На Луффи была одежда, и это оказалось здорово, просто прекрасно. Я не мог представить себе, как трогал бы его без одежды. Я прижался к нему, пошло, тесно и остро, и застыл. – Эйс, – позвал он. По телу у меня пробежала мелкая дрожь. – Да, сопляк? – процедил я, уперевшись лбом в стену, к которой крепко его прижимал. – Я не сопляк. – У него это вырвалось почти против воли; я не называл его так одиннадцать лет. – Заткнись, чёрт возьми. – Что не так? – спросил он, не шевелясь, потому что ему было бы это непросто подо мной. – Да всё, блядь, не так, – сказал я. – От начала и до конца. Чувство неправильности было ярким. Я знал, что всё это не должно было происходить между нами. Если бы Луффи не болел, никогда бы не произошло. И чтобы избавиться от этого чувства, я решил сделать его сильнее, как дети иногда заедают сытость сладким. Я наклонил голову и тронул шею Луффи губами, потом просто прижал к его горлу рот. Потом провёл короткую линию – вниз и вверх, отыскивая, где это будет так приятно, что почти мучительно, и когда нашёл, поцеловал его шею, задержался там. Это место я целовал медленно, снова и снова, думая о том, что каждое прикосновение отзывается в Луффи, как боль. Потом я остановился и дал ему десять секунд, и начал снова, посасывая кожу. Я знал, какая страшная, сладкая эта ласка. От неё всё тело скручивает и член каменный. – Х-ха, – сказал Луффи. Я осторожно потянул его на себя за бёрда, и мы сделали шаг от стены, этакий танцевальный, он правой, я левой. Я положил ладонь на его поясницу и понял, что не могу. Но я хотел, чтобы он жил, в море или на суше, и мне его было мало. Я легко, без нажима двинулся рукой вверх, пока не нашёл его загривок, не потёр выступающий позвонок. Я словно осматривал его тело, мальчишеское и тонкое, с ощутимо выдающимися лопатками, которые я обвёл по контуру сквозь ткань рубашки. А потом я двинулся ниже, к пояснице, и ещё ниже, не трогая даже толком, мазнув кончиками пальцев. Он почувствовал, и прижался ко мне, содрогнувшись, как от мурашек. Я носом выдохнул в его шею. – Это то, что нужно? – спросил я. Конечно, нет. Это охуенно приятно и неправильно, и не поможет никому из нас. Я поднял голову и тепло тронул губами его ухо. – Да, – ответил Луффи. Он ухватил меня за рубашку, неловко, сильно. Я обвёл губами его ушную раковину. – Хорошо, – сказал я. Это было последнее, что я ему сказал. Всё, что я предлагал ему, почти не трогая, было здесь, в этом моменте – я обхватил его одной рукой, которой тут же двинулся вверх, с нажимом, сминая рубашку, и второй рукой за пояс сильнее прижал к себе. Я гладил его, словно хотел растереть по себе его тело, проминая, чувствуя каждую мышцу, яростно и больно. «Хорошо», – повторил я, сухо прижимаясь губами к его волосам, ладонями обхватил его щёки, поцеловал в лоб, – ласка, пришедшая откуда-то не отсюда, изнутри, не вписывающаяся в картину происходящего. Последняя из целомудренных. Потом мы снова были у стены. Я просто прижал его к ней, лаская, руку запустив в его штаны. Я знал, в этом было нечто малодушное, не дать ему больше, но в то же время этого было более, чем достаточно. И в этом мокром ритме, в самом примитивном способе доставить удовольствие, я вырвал у Луффи первый выдох. И я продолжал, пока Луффи не тряхануло, и пока он не повис на мне, вцепившись в мою рубашку, до треска стягивая вниз воротник и с мучительным стоном – тонким, некрасивым и честным – лбом вжимаясь в моё плечо. *** Уже потом было всё остальное. Только потом я отнёс его на кровать и снял с него рубашку, и он лёг подо мной, закрыл глаза, и я дал ему всё то простое и чистое, что мог ещё дать. Это был не секс. Происходящее теперь можно было разве что отдать на растерзание какому-нибудь утончённому поэту, – или художнику на летящие акварельные мазки. В то же время этого было даже слишком много. Я легко трогал Луффи, оставлял по выдоху на каждом значимом месте – аккуратная лопатка шрама над пупком, центр груди, где тенью лежала впадина, горло, ласковое место на боку, которое можно тронуть только одним-единственным способом, не заставив Луффи при этом дёрнуться. Я нюхал его, как воровка нюхала свои книги. Теперь со мной было знание о запахе его кожи, как он изменялся у шеи, словно преломлялся во впадинке, в сгибе, где нежно и щекотно. Я знал, как пахли волосы Луффи, особенно сильно за ухом, как будто весь запах собрался в колтуне, или в местечке, где можно провести носом. И я проводил, и собирал ленивую, несильную дрожь губами, и брал то, что отдавало мне тело Луффи, реакции, сытые и вялые в послеоргазменном расслаблении. В какой-то момент он открыл глаза и задумчиво дёрнул носом, загудел. Секунду спустя он взял меня за запястье и потянул, без спешки, с такой силой в движении слабой руки, что я хмыкнул и подчинился. И он уложил меня на кровать. – Хочешь ещё? – спросил я. – Нет, это тебе, – сказал он. – Значит, я хочу ещё. – Ирония получилась неколкой. Хотя я не пытался сделать её острее. – Нет. – Его рука лежала поверх моего запястья совсем спокойно, он и не думал сжимать его: у него бы не вышло теперь хоть как-то меня удержать. Но у него это получалось иначе. Он смотрел на меня сверху-вниз отрешённо, вроде как думая о чём-то своём, но я знал, что он был здесь вплоть до последней мысли. – Тебе это нужно. И он наклонился, устало и удовлетворённо вздохнул, лбом прижимаясь к моему лбу. Он был поразителен, этот ребёнок. Я подумал о том, что именно он говорил: о том, как можно расковырять пропасть в другом человеке, как можно вскрыть его, чтобы из него вытек весь гной. Как можно сделать легче, делая хуже. Я подумал: Луффи давно был знаком с тем, что во мне застыло как уродливая оплывшая маска. Изнывающий ужас, от которого мне было пусто. Мы оба знали способы справляться с такими вещами, наше детство прошло на помойке, и нам обоим было знакомо отчаянье. Нам приходилось справляться с ним, мы изобрели много способов. Но сейчас был исключительный случай. И способ был исключительный тоже. Марко бы сказала, что из человека, у которого проблемы, можно эти проблемы хорошенько вытрахать, и забавно, что Луффи был готов к чему-то подобному. – Значит, сколько мне нужно взять, ты дашь? – Меня разобрало веселье, и я искренне засмеялся в его щёку. – Ударь меня. – Чего? – спросил он, не отстраняясь. – Я сказал, ударь меня, – повторил я, – сделай мне больно, да посильнее. Он сел. Я лежал, раскинув руки, глядя на него с интересом. – Посильнее? – Верно, посильнее. Трепаться любишь? – Палец тебе сломать? Я искренне хохотнул. – Можешь просто врезать. – Я ухватил его свободную руку и дёрнул к своему лицу. Он окинул меня взглядом, молча слушая, что я говорю. – Я научу тебя. Наотмашь, тыльной стороной ладони. Вот так. – Я поцеловал костяшки его пальцев. Он послушно повернул руку, подставил моим губам. Потом пальцем тронул мой рот, без нажима, словно пробуя его мягкость. Я подумал, что губы он мог бы разбить мне первыми. Я подумал, это то, что мне нужно. – Хорошо, – сказал он. – Хорошо, значит? Он ухватил мою ладонь, потянул наверх и невесомо поцеловал запястье. Это был лёгкий, почти несуществующий поцелуй. Тень прикосновения. Луффи почти не дотрагивался до моей кожи, но я почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Я смотрел, как улыбка меняет лицо Луффи, хотя я не мог видеть её саму. – Тебе будет больно. *** Утром Марко не выдержала и десяти минут разговора со мной, развернулась с досадой и ушла, а потом принесла пачку пластыря. Подошла ко мне. Видимо, чтобы заклеить крест-накрест самый синий мой кровоподтёк, с россыпью красных точек по контуру. – Невозможно же смотреть на это, – проворчала она, сорвала с первого пластыря плёнку. – Красавчик, мать твою. – Почти такой же красивый, как ты, – ответил я с улыбкой. Я не хотел задеть её, вышло само. Хотя, конечно, чтобы её задеть, нужно было стараться сильнее. Она промычала нечто утвердительное. – Это зашло дальше твоей рожи? – Это? Расставление тумаков? – Это зашло дальше твоей рожи, Эйс? – повторила она расслабленно. Не знаю, что ей двигало, любопытство, беспокойство или какой-то иной порыв. Я повернул голову, чтобы ей было удобнее клеить второй пластырь. – Что на самом деле произошло с пятьюдесятью людьми, которые играли с тобой в рулетку, Марко? – спросил я, предлагая раскрыть её собственный маленький секрет. Её рот ожил в такой мягкой и одновременно злой улыбке, что я почувствовал толчок восхищения – этой живостью и этой дикой красотой. – Надеюсь, тебе стало легче. Она на секунду поймала мой взгляд, хмыкнула и развернулась, чтобы унести пластыри. Она знала, как работает боль, если правильно применить её. И как работает секс, если его к ней добавить. Конечно, она хотела знать, сколько я получил. Она беспокоилась о нас с Луффи – об обоих, хотя не настаивала на своём участии. Я обожал её. Я смотрел Марко вслед и впервые за долгое время неудержимо, беззаботно улыбался. *** Марко тем же утром сказала мне нечто интересное. – Я дам твоему брату денег, – сказала она. – Ты издеваешься, что ли? Ты, чёрт возьми, издеваешься? – Я ткнул в неё пальцем. Я даже злиться на неё не мог. Она помолчала, обхватила губами трубку и улыбнулась. – На скрипку. – На… что? И она посмотрела мне в лицо – долго, нечитаемо, с каким-то странным выражением в глазах. Она очень редко так на меня смотрела. – Я дам ему денег на скрипку, – повторила она расслабленно. – Я хочу, чтобы он сегодня же, сейчас же пошёл в лавку «Красный бык» и взял эту меченую скрипку для своего друга. – Зачем? – Утешительный приз. Я выдохнул, поднял брови. – Ей-богу, я тебе врежу. Или он тебе врежет, когда я ему расскажу. Она усмехнулась, совсем не зло, и это не шло очевидной издёвке, которую она бы никогда себе не позволила. – Это не будет им лишнее, Эйс. Его другу нехорошо, он спит. Пусть Луффи возьмёт кого-нибудь другого, или сходит сам. Его команде сейчас нужно немного музыки. *** Уже полчаса спустя мы разбрелись по базару, словно не отдали все деньги Марко. Не думал, что друзьям Луффи был свойственен мазохизм – здесь они провожали каждую вещь, которую не купили, когда имели возможность, но всё же они не могли жалеть ни об одной по-настоящему, потому что в конце концов отдали бы и её. Это делало их сожаление неполноценным, нарочитым, наверняка портило его чистый свинцовый привкус, от которого можно было получить удовольствие. Тогда я не знал, с чем именно они прощались и что здесь искали. Нас было трое, когда мы вышли к «Красному быку», я, Луффи и Санджи. Я бросил на вывеску один взгляд, и Луффи протянул руку, показал пальцем. – Это ж оно? То самое место? – То самое, – сказал я, останавливаясь. – Ага, – сказал Луффи. – Ну пошли. Санджи хмыкнул, и я открыл дверь. Зазвенела музыка ветра, всеми пятью трубочками сразу. Мы вошли, и лавка накинула на нас прозрачную свежую тень. У дальней стены теперь лежала огромная деревянная труба с выжженным на ней рисунком. Продавец на пару сантиметров опустил газету и окинул нас взглядом. – Здравствуйте снова, – сказал он. – Хотите добавить музыки в свою жизнь? Я хмыкнул и посторонился, чтобы Луффи подошёл к полке, где лежала меченая скрипка. Он взял её в руки, повертел, как недавно я. – Зачем люди портят хорошие вещи? – спросил он у продавца. Тот сложил газету пополам – с хрустом, поперёк, не по сгибу – и снова посмотрел на него. Я спросил себя, кем был продавец и, скорее всего, хозяин «Красного быка», если позволял метить свой товар и похищать в своём магазине людей. Это был крупный, улыбчивый человек, похожий на старого зверя. От него несло табаком. – Чтобы не потерять их, – ответил он наконец. – И что, работает? – спросил Луффи. – Иногда. Продавец расправил газету и скрыл за ней позабавленное лицо. Луффи положил скрипку обратно на полку. – Сколько она стоит? – Она дорого стоит. За деньги я её не отдаю. – Это было новостью. Я припомнил Марко и нахмурился, потому что она не могла не знать. – Ух ты, а за что? – За услуги. Или за другие ценности. – Какие, например? – А что есть у тебя, мальчик в шляпе? Луффи странно, высоко хмыкнул. Он долго молчал, и потом повернул голову в сторону, покосился на висевшие слева от полок оленьи рога. – А ты только инструменты продаёшь? – Со стариком он был сразу на «ты», как и со всеми, кто ему встречался. – Это не единственная моя лавка, – ответил тот. – Круто как. А пароходы ты продаёшь? – Время от времени. И Луффи сдёрнул с себя шляпу, покрутил на пальце, потёр ладонью. Потом снова надел, одним размашистым движением. – Так ты не берёшь деньгами? – Не имею привычки, – ответил старик и пожевал губами в улыбке. Его разговор забавлял. – Другими ценностями, значит. Ага. Пароход стоит дорого? – спросил Луффи. Он потёр лицо ладонью и закашлялся. Кашлял он долго и сухо, его было больно слушать. Мне казалось, я мог почувствовать его горло, раздираемое изнутри, и его лёгкие, сжавшиеся в спазме. Когда кашель прошёл, Луффи издал неопределённый звук и повторил: – Дорого пароход? – Да. – Тем же тоном продавец мог бы сказать «очень дорого» или «на эти деньги ты бы прокормил маленький город», но он сказал только «да», и каким-то образом это прозвучало ещё сильнее, ещё весомее. Луффи долго молчал. Он обдумывал что-то, непривычно серьёзный. Он смотрел в пол, и у меня стянуло в животе – это был тяжёлый, тёмный взгляд больного человека, который я не видел у него никогда. – Тогда жизнь, – сказал он. Продавец дёрнул ртом, уронил газету под стол и подпёр подбородок ладонью, рассматривая моего брата поверх очков. Я подумал, что у этого старика не было привычки поправлять очки каждую минуту, которая так меня раздражала. – Извини? – Ну, ты сказал, что-то ценное. – Луффи повернулся к нему с улыбкой. – У меня есть моя шляпа, но я её не отдам. У меня есть команда, но с ними я расстаться не могу. Остаётся моя жизнь, у меня ж нет ничего больше. Она, конечно, уже не сильно долгая, но я тебе её отдам, если на то пошло. – Почему? – спросил продавец, поглаживая ладонью столешницу. Не думаю, что он замечал за собой это движение. – Мне нужен пароход, – просто ответил Луффи. Теперь продавец надолго замолчал. Темнело, и его магазинчик погружался в совсем южную, розоватую дымку. Редкие музыкальные инструменты становились всё удивительнее, лежали рядом на полках и ловили отполированными боками вкусные персикового цвета блики – бери и отправляйся в сказку, здесь она была совсем рядом. – Если выиграешь, значит, заберёшь пароход, а если проиграешь, жизнь отдашь? Неужели? – А почему нет? – Какого чёрта, – медленно сказал Санджи. Луффи не отвернулся от продавца, глядя на него всё так же отрешённо. – Какого же чёрта, капитан? Эй, Луффи? Да к дьяволу пароход, это же… – Он нужен нам, – сказал Луффи. Он всё-таки посмотрел на Санджи. Нахмурился, как будто не понимал, чего тот шум устраивает. – Я не понимаю этого. Чёрт. – Санджи не выдержал его взгляд, сделал шаг ко мне: – Эйс… Я покачал головой и тоже нахмурился. Дело в том, что Санджи понимал. Пароход был шагом к мечте, Луффи же хотел быть свободным и коронованным. Или что он искал в этом порту. На своём пароходе их команда могла отправиться в любом направлении и плыть, плыть, туда, где солнце садится или встаёт. Это было символом их свободы, и другого такого же яркого найти они не могли. Я отошёл от прилавка и начал изучать инструменты, чувствуя спиной взгляд. – Ты слышал его, – сказал я. – Ему нужен пароход, и он за него заплатит. Эйс моложе меня на пару недель посмеялся бы над моим ответом и разбил бы об мою голову банджо, чтобы убрать препятствие и утащить Луффи куда подальше. Сейчас я только стоял и ждал от Санджи любых глупостей, готовый ему помешать. Но к моему удивлению он не сделал ни одной. В начищенном банджо застыло его мутное отражение. – Хорошо, мальчик, – сказал продавец, – подойди. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Он рассматривал моего брата не как интересную картинку или занятную вещь, а как мои люди за секунду до начала зачистки территории рассматривали свою цель. Он исследовал, запоминал, интересовался и любовался тем, что скоро должно было ускользнуть. Сразу и без паузы он искренне поверил решению Луффи. Умные люди не ставили решения Луффи под сомнение. – Вот так-так, – сказал он с улыбкой, когда Луффи приблизился к нему. Забавно, что при выигрыше продавец не приобретал ровным счётом ничего, хотя ничего и не терял; видимо, бросающийся словами ребёнок показался ему захватывающим сам по себе, так что он не сказал «нет». – Дай мне на тебя посмотреть. Какой молодой. Приятный молодой человек. Луффи прижал ладонь к своей шляпе и подошёл ещё ближе, почти уперевшись в угол стола. – Старик, ты будешь со мной играть? – спросил он. – Это не вопрос. Вопрос, будешь ли ты. – Продавец потянул на себя верхний ящик стола и достал оттуда пистолет, положил перед собой. Это был до блеска начищенный «Ле Франсе». Сейчас они как раз входили в моду среди разбирающихся в оружии людей. Луффи впился в него смеющимся взглядом. – Дуло остановится на мне, я отдам тебе твой пароход мечты. Дуло остановится на тебе, я выстрелю тебе в голову. – Это и правда было чем-то вроде местного развлечения, Марко не врала. Смешно, как Луффи выпала возможность участвовать в нём дважды. – А если ни на тебе, ни на мне? – подал голос Луффи и сморщился, улыбаясь. – Такого ещё не случалось. Я глубоко вдохнул и прислонился боком к полкам, скрестив руки на груди, чувствуя, как в бедро впивается край мандолины. Санджи стоял в метре от меня, в нелепой позе, которая не подходила ему, как не подошёл бы мятый и грязный костюм. Санджи напоминал мне призрака самого себя, потерянную набросанную на уголке страницы карандашом фигурку. Весь он рвался к Луффи, даже открыл рот и не смог закрыть, но я знал, что он не двинется с места. Таков был смешной, нелепый, игровой приказ его капитана. – А ты не думаешь, что жизнь прекрасна, мальчишка? – спросил продавец. – Что ты юн, и впереди у тебя может быть удивительное путешествие? Ты со мной в те игры играешь? – Жизнь будет прекрасна, – ответил Луффи и сжал вывернутый карман штанов. – Я об этом позабочусь. Продавец накрыл пистолет ладонью. Я посмотрел на Луффи, вдохнул глубоко, больно, словно ободрав себе воздухом глотку. Он обернулся ко мне, и я дрогнул от мучительного удара его вида: торчащих чёрных волос, морщинок у глаз, твёрдого и ласкового изгиба рта, и бесстыжей улыбки, которую я разбил впервые, как только увидел. Луффи посмотрел на меня, как десятки раз до этого в барах, перед тем, как оставить меня допивать ром. Я смотрел в ответ немного дольше, чем между нами было принято, и кивнул, прощаясь. Он ухмыльнулся мне и повернулся к столу. Продавец цокнул языком и мягко, двумя пальцами крутанул пистолет. Луффи следил за его движением. Здесь начиналось его путешествие. *** Не мне решать, было ли это лучше, чем задохнуться собственной мокротой и был ли другой способ, было ли у Луффи достаточно времени, чтобы даже задумываться о другом способе. Конечно, не мне. И не человеку, которому предстояло стирать с мандолины мозги. И даже не команде Луффи, которой был нужен пароход и которой Луффи хотел купить десяток книг, скрипку и настоящую жизнь. А знание, какого цвета Луффи был изнутри – мне, наверное, стоило благодарить своего брата за такой редкий подарок. Наверное, мне стоило благодарить его за мгновенную, парализующую разницу между ним и его трупом, которая была так непохожа на аутодафе многодневного сидения рядом с задыхающимся больным. Марко говорила, что никто не должен был терять близких, но больше того никто не должен был провожать их так долго. Я был неблагодарным кретином. Всё это проскользнуло в моей голове, пока пистолет замедлял вращение. Я убью продавца прежде, чем он протянет руку, подумал я. Будь он хоть знаменитый Тёмный делец, этот выстрел мой, и Луффи, притихший дурак, сыграет в другой раз, с другим партнёром. Но была какая-то сила в движении пистолета, великая и простая, которая требовала подчиниться ей. Наверное, сила сделанного выбора. Я смотрел на пистолет, как на огонь. Он остановился. Продавец соединил кончики пальцев и прижал к губам. – Можете идти, – наконец сказал он. Луффи качнулся и глубоко вдохнул, глядя на повернутый от него дулом пистолет во все глаза. Потом кивнул – два движения головы, которыми, казалось, он мог бы переломить себе шею, – развернулся и пошёл прочь. И я пошёл следом, всё ещё видя перед собой старика, потирающего бородку. *** Я вернулся один. Луффи решил прогуляться по базару, найти остальных и рассказать им новость. Марко ждала меня неподалёку от ресторана – стояла, скрестив руки на груди, глядя в небо. – Звонил делец, – сказала она, глядя, как я подошёл ближе. – А я-то думала, что он никогда не воспользуется своим правом забрать у нас корабль. – Извини? – спросил я. – Белоусы кое-что задолжали одному дельцу. У меня не было денег, чтобы расплатиться на месте, и я оставила ему пароход в залог. Пока мы не найдём ему деньги наличными. Поэтому мы и торчали в этом порту. Так что если бы дельцу понадобился пароход, а мы ещё не принесли ему нужную сумму, он был бы волен забрать этот пароход себе. Он только что позвонил и сказал, что долг уплачен. – Вот как, – сказал я и остановился. Марко улыбнулась. Она была расслаблена и красива, и из-под правого сандалия у неё рос придавленный розовый цветок. Где-то на базаре Луффи рассказывал Нами, и Чопперу, и Зоро, и всем остальным, что они отправятся в море, ещё не зная, что сделают это на «Париже». – Так всё-таки этот… делец принимает деньги как плату. Раз уж вы ему их искали. – Принимает. Но не сейчас. – Почему не сейчас? – Потому что сейчас он в отпуске. Я покачал головой. Какие интересные люди продавали скрипки в этом порту. – Зачем ты отдала Луффи «Париж»? – Разве я отдавала ему «Париж»? Он сам нашёл человека, у которого мог бы ещё раз попытать счастья. – Потому что ты сказала ему купить там скрипку, – сказал я, и она наконец посмотрела мне в глаза. – Мальчишка же хочет в море, – сказала она, и у её рта появились, дрогнули едва заметные складки. – Нами хочет, чтобы было тепло и ярко. Робин хочет читать следы. Усопп хочет арбалет из редкого дерева, Зоро хочет увидеть мастера оружия, Брук и Чоппер хотят всё и сразу. А ты хочешь, чтобы твой брат имел это всё. Ты бы выкинул какую-нибудь глупость. Не дай бог, решил бы спалить этот порт. Она подняла бровь, глядя на меня своим знающим, спокойным взглядом, развернулась и пошла прочь, к своим ребятам. Видимо, поправлять дела, которые пошатнулись несколькими разрушенными сделками, отложенной перевозкой груза и необходимостью предотвратить волну слухов. Марко никогда бы не призналась, но такие мелочи были единственной частью её дела, которую она по-настоящему любила. *** Я вернулся на базар и нашёл Луффи. Он шёл по полупустой дороге – там, где кончались лавки и начинались дома. Он размахивал руками, и если бы я не знал его лучше, мог бы подумать, что он сейчас разревётся, такая у него была рожа. Следом за ним шли Робин и Чоппер. Я остановился, слушая его скачущий голос. Он исступлённо, отчаянно, изо всех сил хохотал. В этом чистом, почти животном выражении счастья не осталось ни одного слова. Я набрал побольше воздуха и приложил руки к лицу, наклонился немного вперёд: – Эй, там! – заорал я, пытаясь перекричать ветер. – Король пиратов! И Луффи остановился, посмотрел на меня тоже. Глаза у него были большие и самую малость мокрые. Он улыбнулся ещё шире, как будто хотел перерезать этой улыбкой своё лицо. С каждым смешком по его подбородку ползла жирная чёрная капля. *** Вот уже двенадцать часов он спал без задних ног. Свернулся на моей кровати, прижав ко рту кулаки, заботливо накрытый одеялом; приступ прошёл совсем недавно, и всё это время в моей комнате была вся его команда, вплоть до последнего человека. Они собрались вокруг него, когда закончился приступ и Чоппер разрешил им прийти. Они сидели молчаливые, каждый – в своей каменной позе. Зоро положил руки на чехол и, сжав челюсти, смотрел в стену. Чоппер устал, поэтому он спал, здесь же, прямо на полу. Луффи спать не хотел, он хотел любым способом оставаться бодрствующим. В какой-то момент Нами взяла книгу по навигации, которая «завалялась» у Марко (думаю, Марко всё никак не могла справиться со своей щедростью), открыла в начале и начала читать. Она читала Луффи, пока не наступила ночь, и пока от её голоса не остался шелестящий шёпот. Она читала и после этого, с трудом, словно от этого зависело, проснётся Луффи утром или нет. Когда она выронила книгу, я подобрал её за уголок, присел рядом с кроватью и негромко, размеренно продолжил со случайного места. Было всё равно, откуда. Как будто Луффи на самом деле понимал все эти термины. Луффи внимательно слушал и смотрел в потолок. Когда он закрыл глаза, а его дыхание выровнялось, я отложил книгу. Они все уснули – бодрствующим остался только я. Тогда я поднялся и ушёл, чтобы принести одеял и найти бутылку рома. *** Следующим утром я встретился с Марко за завтраком. Потом я вернулся к Луффи – там сидел Чоппер, бесцветный от истощения и усталости. Я кивнул ему, и он выскользнул из комнаты, отправился поесть. Я остался с Луффи один. Он спал. Рядом с ним лежал исписанный лист бумаги. Я присел на кровать и взял лист в руки. «Мадагаскар, брачные пляски китов, – было написано наверху убористым почерком. – Озеро Аноси, выступления малагасийских музыкантов, – дописал кто-то уверенной ловкой рукой. – Посмотреть на цинги. Эндемики, редкая рыба. – Дальше я прочёл множество других слов, которые, скорее всего, были географическими названиями, где-то я находил пририсованные к словам закорючки и фигурки, где-то стояли даты, а в скобочках – малопонятные мне разъяснения. Почерк сменялся с летящего на плотный, с каллиграфического и на печатные буквы. Я проглядел лист до конца, и там нашёл аккуратную приписку, дважды подчёркнутую: – Либерталия. Остров Нуси-Баха (Санта-Мария), кладбище последнего поколения пиратов». После этой, самой последней записи я увидел единственное слово, которое написал мой брат: «Отлично!». Рядом с ним он нарисовал улыбающуюся рожицу. План был утверждён. Я положил лист обратно. «Неплохой маршрут», – подумал я и мазнул ладонью по волосам спящего Луффи. Он вздохнул во сне и подтянул к себе колени. *** Он пришёл в себя довольно скоро. Моргнул, нахмурился. – Чего такой хмурый? – цыкнул он. – Голоден, – сказал я. – Завтрак был – полное дерьмо. – Кто ж тебе мешал найти себе нормальный стейк? – спросил меня Луффи спокойно. – Только мой ебанутый брат ест на завтрак стейки. – Поэтому только у меня отличные завтраки. Я иронично замычал. «Ну, ребят, если кто-нибудь из нас… того, кончится, – однажды сказал Луффи, – путешествие продолжаем. Все поняли?» Именно теперь я об этом вспомнил. Но, думаю, не я один. *** Его команда единодушно решила дать ему несколько дней, чтобы он пришёл в себя. Как только ему станет немного лучше, они намеревались отправиться в плаванье – наконец-то у них был чёткий маршрут, и путешествие обещало быть совершенно сумасшедшим… если они переживут его, конечно, и доберутся до точки назначения. Мадагаскар был неблизко. Но и не так далеко, как могло показаться. И я успокоился. Я ждал вместе с ними, потому что мой брат не мог пропустить это путешествие. Скорее всего, его последний приступ случится в море, потому что качка идёт бонусом к морской соли, и чем дальше мы будем плыть, тем теплее будет становиться. Подумав об этом, я перестал ждать. *** Луффи не вставал с кровати несколько дней, но в конце концов болезнь изменила его лицо всего за один вечер. Очень быстро он стал совсем тонким и бесцветным – мне показалось, это произошло за пару часов. Изменения ошеломили меня. Луффи засыпал смертельно больным, а проснулся умирающим. Я забрался на его кровать с ногами, стараясь смотреть на него более чем непринуждённо. Моя рука против воли потянулась к его лицу. Я бездумно погладил Луффи по волосам. Он рассмеялся. Теперь его смех был похож на тень. – Заткнись. – Я улыбнулся, через силу показывая зубы. Луффи внимательно смотрел на меня, и чёрные тени под его глазами казались нарисованными, как в дешёвом мультфильме. Он тоже улыбался. – Что смешного? – Эйс такой невоспитанный, – сказал он, и я вздрогнул, оскалившись, не понимая, как это истончающееся, тающее тело может принадлежать моему брату. Его запястья казались теперь совсем узкими, как у ребёнка. – Мужлан! Эти несколько часов слизнули с его кожи последний цвет – Луффи стал серым. Кожа словно сбегала с него, становясь всё тоньше и тоньше. Пока я сидел здесь рядом с ним, глядя поверх книги в пустоту, его стало… меньше. Я отчётливо услышал, как хрипит у него в груди. Мы с ним уже попрощались. Я отпустил его, я позволил ему выбрать такой уход, и я скормил всё, что мог, своей пустоте, пока она не оказалась сыта. Я больше не страдал и не разводил по Луффи соплей, но сейчас, сейчас, когда финал, с которым я смирился, подкатился к самым моим ногам, я потерял всё то, что собрал с таким трудом. Луффи не мог нормально вдохнуть, и этим он в секунду отнял у меня всё. Смех, похожий на рычание, заклокотал у меня в горле, и я наклонился вперёд, чтобы покрыть его лицо поцелуями: брови, виски, щёки, словно я пытался прорваться к нему сквозь запах болезни и простыней, сквозь сухой жар его кожи и сквозь время, проведённое в этой постели. Несколько дней у Луффи была лихорадка. Сейчас температура спала, и словно забрала с собой что-то важное. Стесала его черты, превратила в острые углы, обнажила его рёбра, костяшки, локти. Сделала прозрачным. Я прижался губами к его губам. Он улыбнулся. – У меня с лицом что-то забавное? – прошептал он любопытно, когда я отстранился. – Эй, а принеси мне зеркало. Я поднялся и пошёл к стене. Сняв со стены зеркало, я уронил его на пол. Оно разбилось. – Что ж, – сказал я с ожесточённой усмешкой. – Случается же такое. Луффи нахмурился в замешательстве, и я, пожав плечами, окинул комнату взглядом. – Может, ещё где-нибудь тебе зеркало найду. – Сказав эту ложь, я захрустел осколками и снова сел на кровать. А потом вдруг добавил: – Да и скоро ты выздоровеешь. – Глупый Эйс, – пробормотал он после того, как долго смотрел на меня. – Глупый Луффи, – передразнил я его, безразлично сплюнул через плечо, прямо в лежащие на полу осколки, и взял его руку в свои – от неё почти ничего не осталось. Она больше ничего не весила. Луффи молчал и смотрел на меня. Я смотрел тоже, как дурак. – Эй, Луффи? Он вдруг стал казаться очень спокойным. Впервые за долгое время его лихорадка необъяснимым образом отступила, и он глядел на меня ясно. – Чоппер сказал, на днях ты поправишься, – протянул я с приливом внезапного вдохновения. Луффи смотрел на меня. Тогда я широко, как раньше, улыбнулся, и вдруг сам поверил в своё враньё: – Да нет, так прямо и… мог бы сказать мне раньше, а? Заставил волноваться лишние пару часов. Теперь уже плевать, с тобой всё будет в порядке. А так я сидел и пытался читать ёбаного Фауста. Теперь всё в порядке. Мне бы на пару часов раньше. – Я дёрнул его ладонь. Он смотрел на меня. Я замолчал. Сощурившись, я уже не улыбнулся – ухмыльнулся, весело и откровенно. По моему телу прокатилась мелкая дрожь. – Глупый Эйс, – засмеялся Луффи, но почему-то смеха не было. Только хрипы. Но всё же он смеялся. – Что такое? Думаешь сдохнуть? Сейчас? – Наверное. – Не получится, – сказал я зло, с издёвкой, впился в его ладонь ногтями. – Я отдам всё, – продолжил я, наклонившись, словно мир уменьшился и стукнул меня по голове потолком – я сгорбился над Луффи с улыбкой конченого идиота. – Каждую заработанную копейку. Каждую свободную минуту. Видишь меня? Знаешь, почему выйдет по-моему, Луффи? Я отдам всё, что у меня есть, и то, чего у меня нет, тоже. Я возьму чужое и отдам. Буду распоряжаться деньгами, жизнями, надеждами, всем, что имеет ко мне отношение и что не имеет, и всё это добро отдам к чёртовой матери, и ты будешь здоров. Когда Луффи засмеялся в этот раз, хрипов не было, но он стал задыхаться. Я вспомнил о кислородной подушке и дёрнулся не то к двери, не то помочь ему сесть. Но он тут же перестал задыхаться, и я не сделал ничего из задуманного, только наклонился ещё ниже. Руки больше не дрожали. – Я, – сказал я твёрдо и спокойно, когда он снова посмотрел на меня любопытными потерявшими цвет глазами, – люблю тебя. Ёбаный глупый мальчишка. Как ты можешь не выздороветь, если я люблю тебя. – Мне стало легко, потому что всё действительно было настолько просто. Я не шевелился. О таких вещах либо говоришь, либо рассказываешь, прикасаясь, и я уже много сболтнул, естественно, что он смеялся. В общем-то, я смеялся вместе с ним. Он кивнул мне. – Когда у меня заканчивается постельный режим? – Завтра, – пожал я плечами. – Зачем долго ждать? – Точно. – Он наморщил нос и какое-то время не говорил. – Чоппер это точно сказал? – с трудом прошептал он. Я кивнул. Он важно кивнул в ответ, как в детстве, когда у нас появлялось очередное соглашение, какой-то новый секрет. – Я сам забираю тебя на корабль, раз не можешь долго ходить. Мы отплываем. – Луффи молчал, и я подумал, что он уснул. – Глупый Эйс, – повторил вдруг Луффи с трудом и внимательно посмотрел на меня. Он знал. Конечно, он знал. – Завтра, – твёрдо сказал я. Когда он улыбнулся, я спросил себя, насколько мой глупый младший брат проницателен и насколько великодушен – в его улыбке не было ничего кроме тепла. – Завтра, – сказал я ещё раз и окончательно поверил в собственную ложь. Теперь и глаза Луффи искрились этим теплом, словно я очень его веселил. Мы долго молчали, и я держал его за руку. *** Он умер ближе к ночи. Долго задыхался, пока всё не кончилось где-то в половину двенадцатого. Ему было трудно. Такие, как он, должны уходить быстро и легко, так же, как жили, но он ещё долго стискивал мою руку. На следующий день я забрал его тело. *** Мы отплывали.