We Undead 2.0

В бэк-лаундже тур-автобуса пахло концентрированными цитрусами. Такой терпкий, бьющий по носу, чуть ли не просачивающийся в каждый потаённый и, думалось бы, заброшенный уголок подсознания аромат, что для развалившихся на угловом диване мужчин был ускользающим отголоском воспоминания. Приятного, будоражащего, но такого теперь печального и угнетающего, что хоть слёзы топи в литрах застоявшегося самогона. Он был для них негаснущим лучиком счастья, свободы и присущей себе дольки сумасшествия, смешанного с французской скромностью. Его кучерявые волосы были для них спасательным канатом, по которому один за другим они взбирались каждый раз, когда в жизни наступал пост-апокалиптический пиздец. Тёмно-васильковые глаза иногда им заменяли коньяк, виски, крепкий ром или кто там что больше предпочитал, потому смотришь в них — и мозг похлеще любого алкоголя пробивает; война, которую они вели с самими собой, и в которой всухую проигрывали, словно начиналась заново — словно каждый из них и их персональный демон вновь становились по разным сторонам дороги и готовились к очередной битве. А его голос… во множество раз превосходивший любую успокаивающую мелодию, он подбирался к ушам почти как хищный зверь, терзал барабанные перепонки хрипловатым тембром и в качестве заключительного этапа зализывал раны ласковым, заботливым шёпотом, всякий раз гласящим одну и ту же, пускай и заезженную, сотни раз перемусоленную и отчасти надоевшую, но такую ободряющую и мотивирующую фразу о том, что всё будет хорошо — потому что с ним действительно становилось всё хорошо. Дилан, который сидел в самом дальнем углу, зажав тощими коленками холодную бутылку пива со стекающими по ней капельками воды, листал собственный профиль в инстаграме, когда наткнулся на фотографию, невольной дрожью от которой впоследствии покрылось его тело. Он даже испуганно дёрнулся на месте, поджав губы и проведя вспотевшими в мгновение ладонями по ткани джинсовых шорт. Фотографию эту он удалил так же быстро и безвозвратно, как удалил несколько десятков предыдущих, практически не мучаясь сам и не мучая и без того больной мозг. Однако… до этого, сомневаясь и колеблясь в верности принятого решения, он, перестраховавшись, «невольным» движением пальцев сделал скриншот, полагая, что когда-нибудь этот снимок может пригодиться; в каком случае и для чего — он не знал и отвечать на этот вопрос был не особо намерен. — Сносишь всё подчистую? — с усмешкой прокомментировал деяния коллеги Джорел. — Новый альбом — новая жизнь, так ведь, амиго? — с умело подделанной радостью ответил тот, поправляя на макушке козырёк кепки, нарочито сильнее натягивая его на линию глаз. — Странные у тебя представления о новом, — философски хмыкнул Джонни, перелистнув страницу книги Толкиена, перечитываемую в миллионный раз, но выстраивая образы героев и картины пейзажей как в первый. — Понимаю, если б ты дом купил по этому случаю, жить в другой город переехал, сделал ещё что-нибудь по-настоящему новое, но… чистить ленту инстаграма? Серьёзно? Это как в доме прибраться перед рождением ребёнка — бессмысленно, всё равно загадит. — У каждого свои методы, — фыркнул Дилан. — Но у тебя они какие-то более… — мужчина замялся и, прищурившись, беглым взглядом окинул сидящих вокруг друзей, выискивая в хоть ком-нибудь помощь. — Ебанутые? — предположил Джей. — Ебанутые, — благодарно кивнув отважившемуся, подтвердил он. — Спасибо, брат. Это Альварез специально проигнорировал, давая себе отчёт в том, что в споре с Рейганом и Деккером он опредёленно останется в проёбе, риск не будет оправдан. Ещё с минуту назад, отвечая на вопрос друга-гитариста, он, в момент, когда мацал шершавыми пальцами головной убор, маневренно упустил словосочетание «новый коллектив» — и, хотя фактически, конечно, новым он не являлся, одного единственного компонента в нём всё же не хватало. Важного компонента, существенного. Обитающего сейчас где-то на просторах Лос-Анджелеса, всё с теми же кучерявыми волосами и тёмно-васильковыми глазами, только принадлежащими теперь не пятерым мужчинам, которые в буквальном смысле начинали чувствовать зависимость по отношению к ним, а кому-то совершенно другому и в какой-то совершенно другой численности. Через несколько часов, когда музыканты дождались своего водителя, они отправились в первый заявленный в списке город, чтобы дать концерт. Двое из них — Джей и Дэнни — почти сразу ретировались в импровизированную кухню и принялись там что-то кашеварить, сводя при этом все запасы пива данного места к нулю, а Джонни, в какой-то промежуток времени поведавший друзьям, что не спал почти полтора суток из-за болезни дочери, отправился в кровать, вежливо попросив бодрствующих завалить ебальники и не беспокоить его ближайшие три-четыре часа. Чарли с Диланом остались сидеть на тех же диванах, периодически о чём-то друг друга информируя и ведя какие-то бесполезные диалоги. За исключением одного… — Скучаешь по нему? — как-то спросил Син, закидывая лодыжку одной ноги на колено другой, поправляя выпавшие из ложбинки между косточки щиколотки и кроссовком белоснежные шнурки. На вопрос Альварез ответил на сразу, всё рассматривал ту фотографию, которую из социальной сети удалил, но предусмотрительно успел сохранить к себе на телефон — и возобновить её обстоятельства в памяти. Он несколько виновато поджал губы и прокашлялся, втягивая щёки и смахивая с обросшей головы кепку, предвкушая более содержательный разговор, чем до этого. — А ты? — Спрашиваешь ещё, — с толикой обиды буркнул тот, складывая на широкой груди руки. — Над кем мне теперь издеваться? Кого обзывать кудрявым пидорасом и не ждать пиздюлей? — А если серьёзно? — нахмурился тогда Дилан, совершенно не настроенный на шутки или иронию, не настроенный на это вот уже которую неделю подряд. — Потому что… не знаю, чувак, — он устало выдохнул и провёл ладонями по лицу, — мне тоскливо без него. Я в курсе, что он не откинулся, и… мы можем общаться и видеться иногда, но… атмосфера тут без него не та. — Ага, вот это ты в точку, — покивал головой Чарли. — Я как только в автобус зашёл, прям потерялся, знаешь, не знал, чем себя занять, потому что, ну… до того, как он свалил, он же приходил сюда всегда первым и уже успевал шмотьё своё везде раскидать, а потом заваливался я и это шмотьё куда-нибудь прятал. А теперь… чьи лаки для волос мне, по-твоему, прятать? — Ты реально жалеешь только об этом? — морду у Дилана свело гримасой презрения, он словно пылал желанием встать, остановить водителя и пройти с вещами на выход, не собираясь больше вести такой пренебрежительный разговор. Это словно… словно задевало его больше, чем нужно было бы, словно говорили о нём, словно его приравнивали в какой-то вещи, которая просто кончилась, или которую нагло украли. — А о чём ещё надо? Ты сам ведь сказал, что он не помер, живой себе да здоровый, бегает, вон, травку щиплет, чё по нему убиваться? — Чарли сделал несколько глотков из своей бутылки и нахмурился. — Приедем с тура, можем заскочить к нему в гости, если хочешь. — Да не об этом речь! — тон у того повысился раза в два, Син чуть было на месте не подскочил от такого напора. — Окей, мужик, я понял, ты переживаешь из-за того, что он ушёл, — он выставил перед собой руки в примиряющем жесте, прекрасно зная, каков Альварез в гневе. — Но… Дальше он что-то неразборчиво говорил и корчил рожу в разных вариациях сожаления, а Дилан уже не слушал вовсе. Он чуть скатился вниз по дивану, облизал пересохшие губы и уставился в одну точку на тусклом экране, где частично отображалось его лицо. На тёмной из-за плохого освещения фотографии — несколько кексов в салатовой обёртке и с белоснежным кремом на верхушке пропечённого теста, стаканы с выпивкой, половина его руки, синий огонь и «с днём рождения». Где-то в области вискá пробежала мелкая дрожь — Дилан постепенно погружался в воспоминания, заглушающие бесполезный трёп Сина, рассуждающего о чём-то вечном и невечном одновременно.

~

Кучерявый парень, виновник сегодняшнего торжества, по поводу приближения своей смерти собравший за одним столом несколько близких друзей и родственников, делает пару кривоватых из-за трясущихся рук снимков, откладывает телефон и немало отпивает из стоящего рядом стакана с алкоголем. Каким конкретно — разобрать сложно. Язык ватный, а вкусовых рецепторов будто и нет уже. — Мэтти, а куда подевался Дилан? — оглядываясь по сторонам, с неподдельной заинтересованностью спрашивает немолодая женщина, лет, эдак, сорока, сорока пяти, осторожно опуская ладонь на плечо именинника и, по совместительству, своего сына. — Только что был здесь, — потерянно отвечает тот, осматриваясь вокруг. — Пойду поищу его. Затем встаёт, идёт в глубь арендованной части ресторана и, осознав, что здесь пропащего нет, движется вниз по ступеням, предполагая единственное его возможное место пребывания. Улица. Здесь прохладно после закончившегося только этим утром ливня. Здесь пахнет пропитавшимся влагой асфальтом и скошенной днём травой. Здесь стоит молодой парень, руки которого покрыты разноцветными картинками и надписями, пальцами этой руки он держит наполовину скуренную сигарету с оранжевым фильтром и тлеющим, похожим на вулкан, табачным кончиком. — Чувак, ты чего тут? — Душно, Мэтти, пиздец как душно, — заплетающимся языком тараторит тот. — Там ещё и ты такой красивый и я просто… ой, блять, я сказал это вслух? — вопрос, кажется, звучит никому и в никуда. — Вот чёрт, я сказал, что Мэтти неебически горяч… сука! Я сказал это снова. — Дил, ты в норме? — весомо спрашивает предмет кое-чьих переживаний, осторожно, подобно своей матери, касаясь его плеча. Тот резко и нелепо шарахается и сумасшедше улыбается всеми тридцатью двумя скуренными зубами. — Альварез? — уже нарочито сурово и даже по-отцовски строго. — Я, да, я… Альварез, — будто не своим голосом, швыряя куда-то подальше скуренный бычок и делая один косой шаг то ли в сторону, то ли прямо, — а ты… ты — Мэтти… ох, Мэтти, какой же ты… боже, кажется, я ёбнулся… — Не пойму, ты закинулся чем-то? — спрашивает кучерявый, уже натянув на потрескавшиеся губы мягкую улыбку из-за смены температуры и бьющего в голову рома или виски, или коньяка, или что он там, не глядя, выпил. — Что с тобой? — следует за этим вопрос, когда чужие руки оплетают его стройную талию, слегка сдавливая рёбра. — Ты вообще себя в зеркало видел? Ты ведь такой… такой прекрасный, — Дилан улыбается, смакует что-то во рту и звучно сглатывает. — Боже, а эти кудри… блять, а глаза! Ты видел свои глаза, Мэтти? Они же такие… чёрт, чувак, ты потрясающий. — Дилан? — А твои губы… ох, губы, мужик, это просто нечто, — мацая большим пальцем названный объект, тот несколько раз моргает и чуть приоткрывает рот. — Пожалуйста, можно я украду тебя и просто буду тр… — Дилан, поцелуй меня. Мэтт понятия не имеет — до сих пор, кстати — зачем тогда ляпает эту фразу. Он не понимает процентов восьмидесяти происходящего, но хорошо чувствует, как напряжение смешивается со страстью, возбуждением и отдающими разрядом тока по телу касаниями. Ему почему-то кажется, что сейчас самое время для чего-то неординарного и из ряда вон выходящего, ему почему-то хочется, чтобы кто-нибудь его поцеловал, и чтобы этот кто-нибудь был тем, кто стоит сейчас напротив. Такой весь взбалмошный, сумасшедший и с горящими похотью глазами, в целом выглядевший аки злой профессор из старых мультфильмов. — Ч-что? Ты… ты правда хочешь этого? Чтобы я поцеловал тебя? — спрашивает он. — Да, пожалуйста, завали ебало и поцелуй меня, — отвечают ему. — Серьёзно? Я могу? В эти самые прекрасные гу… Мэтт решается тогда сам. Бесполезный пиздёж, порядком, подзаёбывает, поэтому дело приходится брать в свои руки — причём в прямом смысле. Он обхватывает пылающее крепким алкоголем лицо, пододвигает к себе и целует. По-собственнически, эгоистично, нагло и дерзко пихая собственный язык в чужой рот. Они целуются целых семь минут. Трогают друг друга под рубашками и футболками, сжимают друг другу задницы, хватают друг друга за волосы, чуть ли не устраивая горячую бдсм-сессию прямо на улице. Однако прерваться всё же приходиться, потому что в лёгких заканчивается воздух, а в организме испаряется всё спиртосодержащее. — Пожалуйста, нет, давай останемся, Мэтти, — молится тот. — Много гостей, — ему в ответ. — Обещаю, что мы продолжим. Сегодня. Он целует его ещё раз. И ещё несколько. Затем проводит пальцами по его влажному рту, приглаживает его волосы, застегивает несколько верхних пуговиц на рубашке, которые сам же расстёгивал в порыве страсти, и после жестом головы указывает на дверь. — Обещаю, — вторит он, прикусывая нижнюю губу и, несколько опасливо оглядываясь по сторонам, следует в здание за приобретённым только что занятием на ночь.

~

— …так что, я думаю, распускать сопли… эй, Альварез, алё, блять, ты меня слушаешь вообще? — Чарли пощёлкал пальцами перед усатой мордой и обиженно нахмурил брови. — Прости, задумался, — соврал тот, медленно поднимаясь на ноги. — Так вот, я чё говорю-то… распускать… — Забей, чувак, — с неким отчаянием, выдыхая, произнёс он, хватая с журнального столика пачку сигарет. — Ты прав, поводов убиваться нет. Затем он натянуто улыбнулся, постучал приятеля по плечу и, осведомив всё ещё играющих в хозяюшек двух друзей о том, что ему жизненно необходимо покурить, причём сделать это нужно именно стоя на улице, а не в окошко, «как лоху», попросил водителя сделать пятиминутную остановку. Выйдя на свежий воздух, завернув за угол какой-то местной закусочной, Дилан выудил из переднего кармана шорт телефон и, подкурив мятую сигарету, поднёс устройство к уху. Следующие несколько минут он слышал лишь протяжённые гудки, а затем юная девушка сообщила ему, что абонент, сука мерзкая, не может сейчас принять его вызов. Тогда Дилан пнул ни в чём не повинный мусорный бак, свалив с него прямо себе на кроссовки один огромный чёрный пакет, и подумал о том, насколько же жалко он сейчас выглядит. Ведь, объективно, убивается здесь среди присутствующих один он, никому, по сути, и дела нет до того, ушёл кучерявый, не ушёл, живой он или не живой, здоровый или не особо — он один заботится об этом больше, чем стоило бы. А стоило ли вообще? — Здарова, кудрявый, — но он зачем-то решил записать для бывшего коллеги по группе голосовое сообщение на автоответчик, который Мэтт всегда, всегда, скотина, прослушивает, где бы он ни находился, и чем бы занят ни был. Так что… Дилан, получается, пошёл по пути меньшего сопротивления, найдя в этом способе единственное спасение от сдавливающих мозг воспоминаний. — Мы тут это… в тур поехали… ну, ты, наверное, в курсе… и я… я, короче, звоню тебе, чтобы сказать, что ты уёбок. Конченный мудень, от которого меня тошнит, понял? Серьёзно, аж блевать тянет. Эгоистичная падла, вот ты кто, усёк? Ты когда уходил, чё, совесть совсем не грызла, да? — зато в это время Дилан грыз собственную губу, возможно, пытаясь остановить свой словесный порыв, а, возможно, оберегая себя от ненужных фраз. — Мне, что б ты знал, вообще не обидно, ясно? Мне похер, что ты ушёл, потому что… потому что иди нахуй, Мэтт, вот почему. Затем он пихнул телефон в карман, ещё раз пнул мусорный бак, потом ещё несколько рядом стоящих, гневно сплюнул на землю и, как метеор, ворвался обратно в тур-автобус, грубым возгласом подгоняя беднягу-водителя заводить махину и двигать дальше. Он проигнорировал все вопросы друзей о том, что случилось, выгнал Чарли из бэк-лаунджа, заперся и провёл там весь оставшийся день, выпивая одну за одной банку пива. На утро он проснулся с головной болью и ещё не остывшим гневом в висках. Проверяя время, заметил, что в уведомлениях висит несколько непрочитанных смс-сообщений от одного и того же абонента. Чисто из спортивного интереса открыл их и прочёл. 13:03 «Мэтти»: Хорошо, что ты выговорился, говнюк. ;) 13:10 «Мэтти»: Заскакивай как-нибудь после тура ко мне, если ты, конечно, сможешь сдержать рвотные позывы, потому что убирать я за тобой не стану. 13:12 «Мэтти»: Сам там, кстати, не скучай особо. Я всенепременно займусь твоей тоскливой брешью в душе, когда буду рядом. 13:15 «Мэтти»: Ах да, совсем забыл… сам иди нахуй, уёбок.