We Undead 2.0

— Уже не спишь? Дилан, вошедший будто не в свою спальню, неуклюже замирает прямо на пороге. До этого через раз бьющееся сердце начинает колотиться с неистовой силой, когда его владелец приходит к осознанию того, что совершенно не знает, что говорить дальше. И стоит ли вообще что-то говорить? Может, всё это — херня полная? Может, лучше сейчас развернуться и уйти? Неа, нихуя. Он продолжает стоять, наивно надеясь, что тело, небрежно валяющееся на краю его кровати, вдруг заговорит. Он продолжает стоять, сжимая во влажных ладонях уже остывший чёрный напиток, от которого приятным душком веет крепким коньяком — а точнее, несколькими каплями, влитыми туда пару часов назад. И виноватым взглядом глядит на Мэтта. Его голова свешена с кровати, тонкими пальцами он невесомо перебирает собственные кудри, болтающиеся в пространстве, почти достающие пола, и неровно дышит. Смотрит, кажется, в потолок и совсем не собирается обращать своё внимание на нервно переминающегося с ноги на ногу мексиканца. — Я, в общем… кофе заварил, — негромко оповещает он, проходя чуть вперёд и оставляя белую кружку с незамысловатыми надписями на деревянной тумбочке. — И, это самое, если ты голоден, там, или… — тогда и без того подкошенные нервы сдают окончательно. Он звучно матерится, оглядывается по сторонам, будто выискивая глазами какой-нибудь тяжёлый предмет, которым можно будет въебать по наглой полу-французской морде, не желавшей заводить какой-либо диалог. — Я чё, блять, со стенами разговариваю?! А морде той ответить хочется. Ой как хочется, но… не, нихуя, губы будто супер-клеем смазали, скотчем заклеили и для надёжности кляп подсунули, ну чтоб прям наверняка. — Если ты думаешь, что я распинаться перед тобой буду, то ты глубоко… — Ты трахнул меня, — всё-таки решается морда, с расстановкой, с паузами протягивает три трудных слова, прикрывает глаза и растягивает губы в непроизвольной, сумасшедшей улыбке. — Нихуя себе новость, да? — язвит другой, нервно дёргая башкой, что уже от каждого мимолётного движения трещит, словно по ней прикладом автомата вдарили. И тогда все чувства и эмоции, весь тот пиздец, что ему приходится скрывать, как бы наружу выплёскивается. Всё то, что он ощущал весь этот в рот ебённый день, начинает больно сдавливать виски и отдавать болезненной пульсацией куда-то в живот. Весь, сука, день, с момента своего напрасного пробуждения, он не находит себе места. Шныряется из угла в угол, курит по сигарете в час, за волосы хватается, бубнит себе что-то под нос и готовится драматично разъебать что-нибудь стеклянное, навроде, может быть, тарелок или бокалов — ну чтоб как в сопливых мелодрамах. А потом он просто выдыхается. Надоедает ему всё это. Он без сил падает на диван и несколько часов ждёт, веря и надеясь, что кучерявый вот-вот спустится со второго этажа, рыкнет чё-нибудь злобное и в конечном итоге, так или иначе, они сядут и поговорят. Пускай обкладывая друг друга матом, пускай желая друг другу смерти и всего такого, но поговорят. Словами, предложениями. Чтобы, блять, по-человечески, как нормальные люди. Но потом Дилан попросту сдаётся, подрывается на ноги и сам шагает наверх, но, вау, и тут ничего не предвещает беседы. — Ты, меня, трахнул, — прорезая тишину своим хриплым голосом, повторяется ударник. — Да ёбаный ты в рот, и что дальше? — тот показательно хмурится, будто думает, что это кто-то увидит. — Хочешь, чтобы я извинился? Чтобы встал на колени и стал молить о прощении? — теперь он психовано дёргает уголками губ и упирает руки в бока. — Хуй там! Да и за что, блять? За то, что впустил тебя, пьяную в слюни суку, к себе домой? За то, что выслушивал тут твоё нытьё по поводу и без? И за то, что ты сам на меня набросился? Чё, за это я прощение просить должен, а? Шёл бы ты нахуй, Мэтти, — он разворачивается, хочет гневно сплюнуть, но сдерживается — самому ведь потом убирать, — подходит к двери, но затем снова оборачивается, смиряя недобрым взглядом приятеля. — Как очухаешься — твоё шмотьё на диване внизу. И вот только сейчас уходит. При лучшем раскладе — из дома бы, но «гостя» оставлять боится, мол, мало ли, что в его кудрявом котелке варится, может, он вообще в края ёбнутый и тыкать в себя ножами начнёт. Уходит Дилан на кухню — поближе к алкоголю, который так необходим. Ненавистно кусая губы, хватает первую попавшуюся бутылку, делает несколько глотков, и когда в голову резко бьёт букет из карамели и ванили, морщится и медленно отводит сосуд от лица, бегло проходясь глазами по выцветшей этикетке. Бурбон, с выдержкой… дорогой, наверное… а хотя, чего мелочиться? Если не стоит в импровизированном мини-баре — значит, не особо ценный. Упирается Дилан в тёмно-коричневую ледяную столешницу и ещё минут пять злобно дышит, будто пытается вместе с углекислым газом гнев свой протолкнуть. — Эй… — приглушённо слышится сзади, а оборачиваться он и не собирается. Лютым зверем начинает выть где-то внутри себя, но внешне сохраняет непринуждённость. — Сказал же, на диване! — выходит грубее запланированного, но это ничего, даже на пользу. — Я не… я не про одежду, — и этот практически жалобный голос у Альвареза в мозгу все гайки-винтики выкручивает. Его словно пытаются вывернуть наизнанку, а он всеми силами сопротивляется. — И хуле ты тогда хочешь? Поворачивается Альварез резко и неожиданно даже для самого себя. И сопротивляться уже перестаёт, потому что видит его тело. Его проглядывающие из-за резинки трусов под чёрными джинсами косые мышцы, его татуированные руки, выпирающие ключицы и рельефные плечи. И ноги тогда начинают предательски подкашиваться, а ладони, ещё сжимающие горлышко полупустой бутылки, начинают трястись. — Ты… — …меня трахнул, — устало тараторит он. — Боже, сколько ещё раз ты собираешься это повторить? Я что, похож на дебила, который с первого раза не понимает? — Я не это хотел сказать! — обиженно восклицает ударник. — Тогда я не ебу, что ты всё ещё тут делаешь. Фанни пожимает плечами, а тот, зачесав непослушные волосы назад, пихает обе руки в передние карманы, с какой-то, что ли, мягкостью или, блять, нежностью, заглядывая своими пронзительными голубыми глазами в чужие, в карие, наполненные одновременно злостью и сожалением. — Я погорячился, ладно? — наконец говорит он, махнув головой. — Я не должен был вести себя, как чокнутая баба, и игнорировать тебя. — Да, не должен был! — соглашается мексиканец, со звоном отставляя бутылку за спину. — Мне просто… нужно было это всё переварить, понимаешь? В смысле… ну, не каждый же день тебя ебёт лучший друг и всё такое. — Всё такое? — скептически изогнув бровь, переспрашивает Дилан. — …и не каждый день тебе это вроде как нравится, — заканчивает свою речь Бьюсек, делая пару шагов вперёд. Потом он вышагивает ещё несколько и оказывается лицом к лицу с Альварезом. Потом обхватывает его двумя руками и прижимает к себе так крепко, как только может. А потом целует. Осторожно, с опаской, словно знает, что его вот-вот оттолкнут и пошлют ко всем чертям за испоганенные нервы. Но этого не происходит — да и не должно было произойти. Фанни просто выдыхает и отвечает на поцелуй. Не потому, что деваться некуда, а потому, что хочет. До одури хочет целовать это кудрявое недоразумение, чувствовать его руки и всё тело в целом. Но приходится на мгновение прерваться. — И что теперь? — с непозволительно-наглой улыбкой спрашивает он. — Есть какие-нибудь идеи? — Сам что думаешь? — Думаю начистить тебе рожу. — Это за что ещё? — Сент-Клер театрально хмурится и на спине мужчины напротив складывает свои руки в замок. — За то, что ты мудак. — Я, быть может, и мудак, но рожу ты мне начистишь нескоро, — теперь он самодовольно лыбится и прикусывает припухшую губу. — Твоя правда, засранец, — пожав плечами, отвечает Дилан, морально подготавливая себя к невообразимо ахуительному и жаркому сексу.