We Undead 2.0

Он, твоя сучка и тот, кто всегда снизу, грубо и совсем не по-сучьи толкает тебя к холодной стене, как только вы переступаете порог его дома, с прокусанных в кровь губ — последствия поцелуев в тёмном переулке — слетает неряшливое «блять». От вас двоих за километр несёт жутким перегаром, но сейчас вы будто трезвые, не считая мути перед глазами. Будто не влили в себя несколько бутылок Джима Бима и не отшлифовали это всё дешёвым коньяком. Будто алкоголь, стоит вам оказаться друг напротив друга, тут же выветривается. Испаряется, выдыхается. — Со своими блядями ты так же кайфуешь? — спрашивает он пустоту. Ты молчишь, потому что говорить ничего не хочешь. Или потому, что ответ на этот вопрос вполне себе очевиден. Потому что тебе хорошо с любым обладателем узкой дырки и горячего рта — ведь это всего-навсего физиология, верно, Дилан? Всего лишь то, от чего глупо бежать и отмахиваться, да? Тебе просто нравится, когда тебе отсасывают, и совсем не важно, где — приват-комната в клубе, скамейка в накрытом чернотой парке, или звукозаписывающая студия твоей группы, в которой ты тоже успел обзавестись шлюхой. Тебе просто нравится трахать людей. Хватать их за волосы, рычать на ухо что-нибудь резкое и неприятное, долбить их задницы до тех пор, пока не станет совсем свободно. Всего лишь физиология, так же? И так-то оно, конечно, так, да только Мэтт — не обычная дворовая проститутка. Помимо того, что он тот, кого ты знаешь почти с младенчества и с кем ты пережил больше, чем с собственной семьёй, он — человек. Да, представь себе, он умеет чувствовать злость, обиду, ту же самую боль, от причинения которой у тебя кроет крышу. Он не просто кукла, которую достаточно выебать, чтобы она была счастлива, Мэтт — это тот, кто крепко-накрепко завинтился в твою сумасшедшую голову стальной гайкой. Мэтт — это красивый, добрый и, сука, самый, наверное, умный человек на земле. Человек, который долго тебя терпеть не будет, знаешь? Ему не нужно делать ничего, чтобы за ним ухлёстывали сотни мужчин и женщин. Ему достаточно улыбнуться. — Ублюдок, — на рваном выдохе. И этот человек, который ненавидит тебя больше своей жизни, тянет тебя за отросшую гриву на затылке и прижимается губами к жилистой шее, на которой в агонии пульсирует вена — которую Мэтт бы предпочёл выгрызть. А потом ты, подобно тем же шлюхам, стонешь. Протяжно, приглушённо, прикрывая веки и пальцами впиваясь в край собственной куртки. А знаешь почему так? Потому что ты — точная такая же шлюха, коих ты на регулярной основе ебёшь, пытаясь доказать самому себе, что ты не зависим. Потом, когда ты чувствуешь неприятный холодок на месте, где секунду назад находились бьюсековские губы, ты нехотя открываешь глаза. И сталкиваешься с ещё одними, с голубыми и горящими отвращением. А когда не выдерживаешь напора — складываешь ему руки на плечи и сильно давишь вниз, спуская его на уровень твоего не сдерживаемого стояком хера. Он матерится — негромко, так, чисто для себя, умело справляется с ремнём, на котором рефлекторно гремит фигурная пряжка, и с боксерами — стягивает их к коленям, а ты уже сам рывком отшвыриваешь их куда-то в сторону. Он вбирает твой член в рот и поднимает по-шлюшьи ехидный взгляд. Ты стараешься не замечать, списываешь это всё на разгар момента, но сам прекрасно знаешь, что во взгляде — надежда. Та выебанная во все щели надежда. На что? На проявление твоих человеческих эмоций, например. Но это, наверное, херня полная, да? Понимая, что горячая глотка вот-вот доведёт тебя до пиковой точки, ты набираешь кучерявые волосы в кулаки и тянешь вверх. Потом целуешь его. Не по-настоящему, не искренне, а так, для виду — убеждаешь ты себя. И не отрываясь, жмурясь и нащупывая одной рукой стены, мебель, хотя бы что-нибудь, за что можно ухватиться, ведёшь его к дивану. Помогаешь ему избавиться от ненужной одежды, а после, устраиваешься где-то в его ногах, пока он оттопыривает задницу и зарывается красным лицом в мягкую подушку. А потом он стонет… тихонько, местами даже испуганно, потому что ты без предупреждений вводишь в него два пальца. Выгибает спину, рычит и сам, чёртов мазохист, двигается назад, насаживаясь и кряхтя. Тогда тебе кажется, что на сегодня с добротой ты перебрал. Толкаешь его запрокинутую голову, поднимаешься повыше, одной рукой удерживаешься за выступающую тазобедренную кость, а другой — пихаешь в него свой член. И действительно ведь пихаешь, потому Мэтти отчего-то ещё не свободный — хотя встречаетесь вы для таких дел по нескольку раз на дню уже второй год. Ты всё ещё чувствуешь, как при каждом движении сжимается его колечко мышц. Ты надавливаешь на него, заставляя сильнее прогнуться, заставляя подчиниться тебе, но он непослушно предпринимает попытки подняться на локтях. Ты бесишься. Хватаешь его за руки и заводишь их за спину, прижимаешь замок из пальцев к пояснице и пару раз несильно бьёшь шлюху по сжавшейся булке. Он мычит, шмыгает носом и продолжает ёрзать, потому что напряжение — пиздец, ты и сам это ощущаешь. Кончает он первым. Пачкает одеяло, обивку и собственный прижатый к ней торс. А следом и ты. Потом ты обессиленно сваливаешься на него, а он грубо отталкивает тебя к спинке дивана, потому что жарко, душно и хочется сквозь землю провалиться. Ты хоть и понимающе фыркаешь, но развязать драку всё равно руки чешутся — за непослушание, за поведение самца. — Было круто, — говоришь ты. — Больше не будет. И та удовлетворённая улыбка, какая только после секса бывает, мгновенно с губ пропадает. Ты даже на секунду замираешь, пытаясь осмыслить только что сказанную фразу. — В смысле? Осмыслить, конечно, не получается. — Надоело, — почти равнодушным басом отвечает он. И тут внутри что-то гулко взрывается, потому что закладывает уши и становится тяжело дышать. От боязни потерять гайку — такую нужную и любимую, пора бы уже признать — ты переворачиваешься на один бок, подпираешь щёку кулаком и смотришь на физическое воплощение этого болтика. А в голове, как бегущей строкой с какого-нибудь новостного канала, пробегает вопрос о том, что, может быть, хватит? — Я не понимаю, — искренне так, почти с душой — но, вот сюрприз, её же у тебя нет. — Я тоже не понимал, — закидывая руку за голову, говорит он. — Но быть «одним из» я не хочу. — Да о чём ты, блять? — что, Дилли, нервишки шалят? Страшно тебе? — О том, скольких шлюх в день ты трахаешь. Стоит, конечно, признаться, мне будет не хватать тебя, но… я справлюсь. А потом, аккуратно огладив твоё бедро, он встаёт. Поднимается на ноги и начинает одеваться. Трусы, джинсы, носки… ты хватаешь его за локоть, потому что чувствуешь, как ломаешься. Неприятное это чувство, мерзкое, будто все твои слабости стали достоянием целой планеты. Он смотрит на тебя со взглядом, более не полным надежды, теперь в его морских глазах пустота. Усталость, безэмоциональность… равнодушие. — Не надо. — Не надо что? — ты почти готов поклясться, что вы поменялись ролями. Что ты — ёбаная кукла, о которой вспоминают лишь тогда, когда скучно, а он — король, блять, мира. — Не уходи. — Однажды я сказал тебе то же самое, — с усмешкой вспоминает он. — Помнишь, что ты тогда сделал? — и прищуривается. Словно обвиняет. — Ты тогда ушёл, так что… пусти, Дилан, мне пора. Ой, а что это там у тебя внутри заколотилось так бешено? Погоди-погоди, это… это что, сердце? Оно… оно у тебя всё-таки есть? Или это правдоподобный муляж? — Я хочу, чтобы ты остался со мной, — ещё немного, совсем чуть-чуть, и ты расплачешься. Как же жалко. — Навсегда. — Наденем смокинги и в загс пойдём? — вопрос-то, конечно, риторический и насмешливый, но только ты ловишь себя на мысли, что вообще-то был бы не против такого расклада. — Я не верю тебе, мужик. Уже нет. — Я готов изменить это. — Это дорого тебе обойдётся, — как бы предостерегает тебя он. Как бы говорит «остановись пока не поздно, я не единственный в мире, опомнись», а тебе плевать. Как, впрочем, и всегда. — Ладно, — кивая головой и поджимая губы, соглашаешься ты. — В смысле… тебе придётся завязать со всеми шлюхами, с внеплановыми вечеринками и прочей хуергой. Ты серьёзно готов отказаться от всего этого? — и ты, сука, не готов, сам ведь прекрасно знаешь. — Я имею в виду, если ты думаешь, что наше общение на этом закончится, ты ошибаешься. Ты мой друг, чувак, я всегда буду с тобой, но… это… — он машет указательным пальцем в пространстве между вами, — …нужно прекратить. — Я готов, — гордо говоришь ты, подрываясь с места. — На всё готов.

~

Что ж, Дилан, вот тебе и история об охотнике, который стал жертвой.