We Undead 2.0

— Нет, Дилан, откуда я могу знать куда делись твои носки? — зажимая плечом телефон, Джей закрывает двери собственного дома на ключ, дёргает на всякий случай ручкой и направляется в сторону припаркованной у обочины чёрной тачки. — Да, я взял твою дурь, чувак, за это не переживай, а ещё… Замолкает. Перестаёт биться сердце, и органы как по центрифуге хуярит. Ноги, будто навсегда лишённые опоры, подкашиваются, а из дрожащий рук, вспотевших за секунду, выскальзывает автомобильный брелок, с глухим стуком въёбываясь в мокрый асфальт. — Альварез, я перезвоню. Невысокого роста, лет тридцати мужчина. В помятой, заляпанной серой футболке и в широких чёрных джинсах, закреплённых явно не на талии. У него в руках поношенная и драная кепка. Он сжимает её тонкими пальцами так, будто это последнее воспоминание, последний шанс для чего-то хорошего. Пустыми, ничего не выражающими, красными до неузнаваемости и опухшими до ужаса карими глазами он смотрит вперёд. Забитым, драматично-равнодушным взглядом. — Есть минутка? Джорел невольно усмехается, потому что этот голос так и не изменился. Всё такой же плавный, текучий как мёд, совсем немного басистый, но уже больше не напористый. Тихий, едва слышный, почти жалобный. Джорел невольно усмехается не потому, что скучал по нему, по голосу, а потому, что сама ситуация — абсурд. Они двое — заклятые, блять, враги, они ненавидят, презирают и мечтают сплясать у друг друга на могиле. Они двое, даже оставшись во всём мире одни, разговаривать не имеют право.

Или всё это чушь ебаная?

— Нет, вообще-то. Я как бы спешу. И это «как бы» становится, блять, решающим. Бывший обладатель респираторов и банкноты на губах шумно выдыхает и согласно кивает головой. Наклоняется, чтобы подобрать ключи, а потом, наскоро настрочив «немного задержусь» переживающему за свою траву Альварезу, нервно теребит край оттянутой где-то до бёдер кофты, убеждая себя, что поступает правильно, и проходит вслед за когда-то лучшим другом. Они садятся по разным углам одной из существующих в этом районе деревянной лавочки, по-блядски окрашенной в салатовый. От неё пахнет цветами, высаженными позади, от двух севших на неё мужчин несёт простудной печалью, которая у каждого буквально из груди вырывается. Прорывает толстую кожу, рвёт внутренности, оставляет огромную, с вулканический кратер дыру. А из дыры — сцепившись мёртвой хваткой в друг друга, тоска и сожаление. — Удачная ночь? — комментирует первый больной, завидев, как другой с недовольным шипением вытягивает ноги и неудобно ёрзает на заднице. — Удачно-пьяный товарищ, — отвечает второй. Он избегает имени не потому, что боится его произносить при нём, а потому, что и сам не до конца помнит, чья именно твёрдая рука оприходовала его жопу прошлой ночью. — А я вот остался один, — как бы между строк говорит тот. Вынимает из кармана красную пачку сигарет, вытягивает из неё одну напичканную табаком скученную бумажку, пихает в зубы её оранжевого цвета фильтр, щёлкает зажигалкой и в который раз думает, что дымом сможет забить кратер. Деккеру хочется пиздануть что-то такое резкое и неприятное, что-то навроде «допрыгрался, блять?» или «хули ты хочешь от меня?», чтобы насолить, обидеть и разочаровать. Чтобы отомстить. Деккеру хочется казаться невозмутимым и сильным, но он лишь слабо шепчет: — Ты о чём? — Арина уехала с очередным своим ёбырем, напоследок не попрощавшись, а крикнув, что, возможно, вернётся. Лейбл порит мне дерьмо, заставляет переписывать материал на альбом, а когда я отказываюсь делать это в третий раз, они шлют меня нахуй и говорят, что я зажрался. А Джей молчит. Просто потому, что говорить ничего не хочет. Ему не понятно, что он здесь делает, зачем разговаривает с Дьюсом и почему он всё ещё не едет к терреловскому дому на отрезвительно-опохмелительные процедуры. Джей молчит ещё потому, что боится — давно признать пора, боится. Боится ляпнуть лишнего, боится дать опрометчивый совет. Но, сделав глубокий вдох, собравшись с силами, он собирается начать говорить, однако его перебивают — что, может, к лучшему. — Забавно, — усмехается Эрличман, — я жил и думал, что меня это никогда не коснётся, понимаешь? — он затягивается и мельком смотрит на бывшего друга, а серая пелена, что зовётся печалью, медленно начинает растворяться в летнем, по-вечернему прохладном воздухе. — Думал, что всегда буду окружён… кем-то. Что никогда не останусь один, потому что… мне казалось, что это такая выдуманная хуета, о которой даже и мысли допускать не стоит, а в итоге… я здесь. — Отчаялся, — фыркает Джорел. — Но как насчёт всё исправить? — Шутишь? — Ничуть, — он, перекидывая руку через спинку скамейки — отмахивая печаль насовсем — и поворачиваясь всем корпусом к собеседнику, несколько секунд неотрывно смотрит на его худощавое лицо. Вовсе не изменившееся, обросшее только чутка, с появившимися морщинками и несколькими едва заметными порезами на щеках и лбу. — Почему бы тебе не поговорить с сестрой и не сказать, что ты как никогда нуждаешься в ней? — Предлагаешь стать сопливым идиотом? — хриплым басом, с усмешкой. — Ага, прямо как сейчас, — почти по-дружески парирует другой. — Почему бы тебе не заявиться к себе в студию, порвать щели лейбла нахуй, встать за микрофон и сделать своё дело? — Прости меня, ладно? Как гром среди ясного неба. Как выскочившая на дорогу собака или неосторожное движение при резке сыра. Неожиданно, не ожидаемо, но о чём речь — Дог понимает. Он хмурится, тихонько прочищает горло и, вытянув ногу из-под задницы, вновь усаживает её на поверхность скамейки. — Ты предал нас, — говорит, упираясь кулаками в деревянную кладку под собой. — Ты предал меня. — Послушай, я не стану оправдывать себя и свою глупость, но… твоё прощение мне необходимо, чтобы двигаться дальше. — Господи, блять, — в отвращении корча лицо, выплёвывает он. — С каких пор ты такая баба? Где тот мужик, который грозился вырвать мне лёгкие и скормить их псам? Где мужик, который обещал засадить Мэтта с Рейганом за решётку? Где, блять, мужик, который клялся и божился, что сделает всё, чтобы «какая-то там Голливудская Нежить» до конца своей жизни сосала хуи? Где этот мужик, а? — Умер в две тысячи девятом, — через минуту хрипит вокалист. — Тогда не проёбывай оставшиеся восемь жизней, — просит Джей. Он встаёт, хлопает мозолистой ладонью по напрягшемуся плечу, неискренне улыбается, быстрым шагом направляется обратно к машине, забирается в неё, заводит и резко даёт по газам. Оставленный в полном одиночестве, словно побитый пёс, Арон откидывает грузную голову назад, впиваясь взглядом в начинающее покрываться тучами небо. На колени присаживается лишь на какое-то время отогнанная печаль. Оплетает чёрными руками тощую шею и душит. До горючих слёз где-то в уголках глаз душит. До сбившегося дыхания и невольного стона. Эрличман почти мёртв.

~

Джея застают врасплох начавшиеся дорожные работы, образованная из-за этого пробка и в которых раз вопящий телефон, оповещающий о новых уведомлениях. «7 пропущенных вызовов: Дилан, Мэтти, Дэн» «2 текстовых сообщения: Unknown» 18:03 «Unknown»: Я вырву твои лёгкие и скормлю их псам, запомни это, ублюдок. 18:06 «Unknown»: Спасибо тебе. И Деккер улыбается. По-доброму и искренне. Как улыбается гордый своим другом человек.