Who left me outside?

Dear diary my teen angst bullshit has a body count I believe it's 6 going on 7 now

Вы спросите, с чего всё это началось? Дайте-ка подумать. Да, наверное, этот процесс запустился в то солнечное утро много лет назад, когда по пути на кухню, проходя мимо кабинета отца, я узнал, что этот жалкий кретин, оказывается, изменяет моей матери. Хлопки, удары, стоны и всё такое, понимаете, да? Я так и охренел, потому что знал, что мамы дома нет. Мы должны были вместе поехать по магазинам, но я в последний момент отказался, о чём папа, видимо, не подозревал. В общем, я просто недолго думая открыл дверь и увидел, как этот урод вдалбливает в свой письменный стол нашу горничную. Ох, он что-то там говорил, извинялся, пытался меня задобрить всякой хуйнёй, но я просто молча свалил, потому что всё, чего мне хотелось, — это разбить ему лицо. Да, точно, это был самый первый раз, когда я почувствовал её, эту ненависть, обжигающую зудом руки. Я тогда долго сидел один у реки и до крови расчёсывал костяшки на кулаках, а потом ко мне подошёл Дэн и спросил в порядке ли я. Просто так взял и подошёл к незнакомому парню, понимаете? Позже он рассказывал, что я тогда показался ему крайне несчастным, ну, таковым я и был, чего уж тут скрывать. Мой мир рушился, я даже не представлял, как теперь смогу смотреть в глаза матери. В общем, я выложил этому мелкому очкарику всё как на духу, и вроде бы даже стало немного легче. Он же в свою очередь рассказал о себе, о том, что пару недель назад переехал к нам из Викторвилла, и что у него здесь нет друзей. Так мы и начали общаться, мои-то парни на лето тоже все разъехались, у меня, по сути, даже выбора не было. И как же, по-вашему, повёл себя мой отец? Он, поняв, что я не собираюсь рушить семью и рассказывать что-то маме, совсем потерял страх и продолжал водить домой своих шлюх. Я молча наблюдал за этим, находя отдушину в общении с Мурильо, но пиздец-то всё равно неумолимо подкрадывался, и ничто уже не могло запустить обратный процесс. Однажды ночью, засыпая на животе, я вдруг почувствовал странное давление, словно по моей спине топтался Брум. Прикиньте теперь, какой ужас меня обуял, когда я вспомнил, что кота нет в комнате, а дверь в неё закрыта. Стоило мне это осознать, как давление усилилось, что-то неумолимо вжимало меня в матрас, сводя судорогой всё тело, будто пыталось переломить мой позвоночник пополам. Я не мог двигаться. Ни одним долбаным пальцем не мог пошевелить да и, если честно, боялся. Боялся даже открыть глаза, потому что чувствовал, что надо мной нависло что-то очень страшное, существо из детских кошмаров. Я просто начал усердно молиться, и через какое-то время меня отпустило. Как думаете, мог я потом спокойно спать? Правда, утром я прочёл одну статью в интернете, и пришёл к выводу, что со мной случился сонный паралич, эдакая реакция организма на стресс. Да уж, стресса в моей жизни было предостаточно. Впрочем, эта статья меня успокоила ненадолго, потому что пару недель спустя меня так же скрутило уже посреди дня, прямо за обеденным столом. Вы себе никогда не сможете представить этого омерзительного чувства полного отчаяния, когда каждую мышцу в теле сводит так, что кажется, она вот-вот просто треснет. Ты не можешь пошевелиться, не можешь ничего сказать, просто пялишься прямо перед собой, наблюдая, как паникуют твои родные, не знающие что предпринять. Мама затаскала меня по врачам, но лучше бы она этого не делала. Кататоническая шизофрения. Звучит не очень, правда? И знаете, как они лечат эту хуйню? Ха, да никак! Преспокойно отпускают тебя домой, на дорожку прописав хуеву тучу транквилизаторов и нейролептиков, которые лично мне, например, помогали только, когда я жрал их чуть ли не горстями и ловил приход. Помню, я тогда шарахался от каждого неожиданного звука, потому что до усрачки боялся, что в моей голове вот-вот зазвучат голоса. Боялся, что половина того, что я вижу, это — долбаные галлюцинации. Дэну я ничего рассказывать не стал, но он заметил моё странное состояние и старался быть таким чутким и внимательным, знаете, меня это и подкосило. Никто никогда не был ко мне так добр, не считая Дилана, с которым мы дружили с раннего детства, поэтому я вцепился в этого парня, как в спасательный круг. А потом однажды, в конце августа, я повалил его на землю и поцеловал, сам не осознавал, блин, что творю. Ему, малышу Дэнни, было так мало лет, сомневаюсь, что он вообще понимал тогда весь ужас происходящего, но меня это мало заботило, мне просто хотелось почувствовать живое человеческое тепло, доказывающее, что я не брежу. В общем, год или около того я жил от ступора к ступору, до сих пор не понимаю, как нам с родителями удалось держать мою болезнь в тайне от окружающих. Но, как я уже говорил, пиздец подкрадывался неумолимо. Голоса всё-таки появились, а я поначалу даже не заметил этого. Они настойчиво нашёптывали, а я наивно принимал их за собственные мысли. Потом участились вспышки агрессии, подогреваемые обстановкой, сложившейся в школе. Мы с Дэном больше не могли нормально общаться. Его вдруг резко начали гнобить за хорошую успеваемость, а я каким-то чудом угодил в баскетбольную команду, то есть автоматически стал одним из тех, кого положение обязывает издеваться над ботанами и прочими отбросами. Кататонический ступор случался со мной всё реже, и я наивно возомнил, что лечение помогает, сразу уверенности в себе прибавилось, понимаете? Идиот, я просто не понял тогда, что болезнь прогрессировала, показала свою другую сторону. Я всё чаще бесился на пустом месте, разбивал кулаки о лица всяких неудачников, скандалил с родителями и гордо принимал это за особенности своего характера. Эдакий бунтарь, представили, да? Нихуя подобного. Я — самый настоящий психопат, ну, в прямом смысле этого слова. До сих пор вспоминаю разбитый вид Дэна, после того, как я трахнул его в первый раз, припечатав к огромному валуну на том самом месте у реки, где мы впервые встретились. Он плакал не переставая, размазывал кровь и слёзы по лицу и жалобно просил меня остановиться, но это было просто невозможно. Потом он неделю не ходил в колледж, а я весь извёлся от стыда и чувства вины, но длилось это недолго, ровно до следующего приступа. Короче, я просто старался к этому приспособиться, нужно было как-то учиться с этим жить. «В конце концов, с людьми случается хуйня и похуже», — думал я чуть ли не каждую ночь перед тем, как уснуть. Вдавливал себе это в мозг, пытаясь заткнуть совесть. Мне удавалось. Человек устроен так, что он может привыкнуть абсолютно ко всему. Я привык, родители привыкли, Дэнни тоже смирился. Да, мама боялась меня, особенно боялась смотреть мне в глаза. Да, отец меня старательно избегал и всегда был предельно ласков, чтобы не злить лишний раз. Да, Дэнни продолжал снова и снова отчаянно сопротивляться, но мы все привыкли к такому раскладу. И тут вы спросите, к чему это я, собственно, веду? А к тому, что есть одна проблема, которой мне просто необходимо хоть с кем-то поделиться. Сейчас, спустя время, она приносит уже не такой дикий дискомфорт, как в самом начале, но всё же. Она застряла во мне, как надоедливая заноза, и пришло время от неё избавиться. Возможно, то, что я сейчас скажу, прозвучит банально и избито, и уж тем более нисколько не уменьшит моей вины, но эти слова будут правдивы. Я на самом деле не хотел никого убивать. У меня даже мысли такой никогда не возникало, поверьте. Даже во время приступов. Избить кого-нибудь до полусмерти, просто чтобы чувствовать своё превосходство, — это да, но отнимать чью-то жизнь? В мои планы это не входило. Поначалу. Всё случилось само собой. В тот вечер я в очередной раз поругался с отцом из-за его измен. Разозлился так, что руки тряслись, пригрозился всё рассказать матери. Но это даже не было приступом, просто немного вышел из себя. Безумно хотелось проветриться, прокатиться, понимаете, не видеть ничего кроме ровной полосы дороги. Дабы побольше насолить этому козлу, я вместо того, чтобы сесть на свой мотоцикл, запрыгнул в его винтажный «бьюик», на котором он сам не ездил и мне, естественно, не разрешал. Врубил музыку погромче, закурил и задумался, вглядываясь в темноту за пределами света фар. Так задумался, что даже не заметил, как оказался в Короне, соседнем городе. Поколесил там немного, ловя на себе восторженные взгляды редких в позднее время прохожих, а потом наткнулся на этот долбаный загаженный клуб на окраине, на самом выезде за пределы городской черты. Уж не знаю, что меня заставило остановиться, но через час я уже допивал третью пинту пива, сидя за обшарпанной барной стойкой. Местечко было настолько затхлым, что у меня даже не спросили документы. Она подошла ко мне сама. Я даже не расслышал, как её звали. Миниатюрная блондинка примерно моего возраста: крупные локоны до плеч, большие карие глаза и пухлые губы, покрытые глянцевым блеском. Она была уже пьяна и сразу дала понять, чего хочет, поэтому через каких-нибудь двадцать минут я вжимал её в заднее сиденье «бьюика». До сих пор, содрогаясь, вспоминаю её запах — дешёвые приторные духи и лёгкий аромат покрывавшей щёки пудры. Однако, несмотря на все отталкивающие факторы, завёлся я не на шутку. Забыться хотелось или что-то вроде того. Духота, теснота салона, её пылающая кожа — всё это смешалось в сплошную пульсирующую массу в моей голове, я был на пределе. И тут, когда я уже расстегнул штаны, эта идиотка начала меня отталкивать. Залилась пьяными слезами, причитала что-то о парне, которому хотела отомстить, но теперь вдруг поняла, что совершает ошибку. Как же я, блять, взбесился от такого облома, зубы сжал до скрипа! А она всё не умолкала, возомнила, что мне интересна её душещипательная история, тупая курица! В общем, я просто пытался её заткнуть, просто прикрыл ей рот, как мне казалось, на какую-то пару секунд, но вскоре обнаружил, что она не двигается. Понял, что её руки, сжимавшие футболку на моей груди, безвольно опустились, а сама она перестала дышать. Уронила голову на спинку сиденья и уставилась на меня невидящим взглядом, словно огромная фарфоровая кукла. Вот ведь я тогда реально наложил в штаны, когда понял, что произошло. Хорошо, что остатки разума меня не покинули, и, стараясь не поддаваться панике, я поехал домой, по пути свалив её тело в придорожную канаву где-то в лесополосе. Блять, я думал, что когда подъеду к дому, меня на крыльце уже будут поджидать копы! Но их не было. И через день никто не пришёл, и через три. Её искали неделю, а я всё это время сжимался от страха и ходил оглядываясь. Её звали Анжела. Энджи, точно, так она мне представилась. К своему ужасу, я даже улыбнулся, когда увидел на её страничке в фейсбуке сожалеющий пост от того самого парня, которому она смертельно хотела насолить. Смертельно, ха-ха, в прямом смысле, понимаете? Вторую звали Эрика. Смуглая черноволосая бестия. Вся такая дерзкая и независимая, но, видимо, недостаточно, раз повелась на дорогую винтажную тачку. Запрыгнула в «бьюик», как ребёнок на карусель. За Эрикой в Корону я поехал уже намеренно. Не именно за ней, конечно, ей просто не повезло. Как только я понял, что меня никто не собирается арестовывать, я почувствовал, что хочу проделать это ещё раз. Ощущение неуловимости и безнаказанности просто срывало крышу! Я испытывал неимоверное возбуждение и подъём сил, когда прокручивал в голове свой тёмный план. О, вы себе не представляете, как это было классно: в деталях представлять своё преступление, а потом со скрупулёзностью его осуществить. С Эрикой всё было по-другому. Мы отлично так потрахались, и я даже дал ей время, чтобы выкурить сигарету. Она казалась такой сытой и умиротворённой, что свернуть ей шею было сплошным удовольствием. Наблюдать, как выключается свет в её глазах, знаете, будто перегорела лампочка, только вместо хлопка — хрусткий щелчок. Её я спрятал понадёжнее, на тело наткнулись только через две недели, какая-то женщина со своей собакой, совершавшая пробежку. Пару дней после второго убийства я снова ходил, как в воду опущенный, потом пришли радость и облегчение, но, в конце концов, меня, конечно же, накрыло. Не очень-то, знаете ли, приятно осознавать, что ты — плохой человек. Не плохой, — ужасный. Сотканный из зла. Напичканный гнилью. С неделю я просто провалялся в постели в бреду. Отец поглядывал на меня с опаской, будто что-то подозревал. Конечно, он не мог не заметить, что его обожаемый «бьюик» кто-то трогал. Итак, как только жар спал, и мысли начали приходить в порядок, я первым делом поклялся себе, что больше никогда не совершу ничего подобного. Каким же я был идиотом! Но ведь это так приятно, вы же знаете, чувствовать прилив сил, когда решаешь начать новую жизнь. Я вернулся в колледж, и всё пошло по-старому. А потом случилось это восхитительное лето, когда наши с Дэнни родители вдруг одновременно решили поехать в отпуск на побережье и даже поселились в одном отеле. Выйдя из своего номера и увидев в конце коридора фигуру Дэна, я чуть не упал в обморок. Я не знаю, есть ли там кто-то наверху, но тогда я был уверен, что есть, потому что это не могло быть простым совпадением. Это было прощение. Это была награда за всё то дерьмо, которое мне пришлось пережить. Два месяца немыслимой пьянящей свободы. Свободы от ненависти, от притворства, от чувства вины. Я просто был самим собой, понимаете? Прежним собой. И Дэнни был рядом. Славный, добрый, податливый Дэнни. Влюблённый в меня до безумия, как оказалось. После первого же поцелуя забывший обо всём, что творилось в колледже. Так наивно заглядывающий мне в глаза, так жарко обнимающий меня ночью, смеющийся, источающий лечебный свет. Я, так же, как и он, молился о том, чтобы это никогда не заканчивалось, и нам даже удалось по возвращении на несколько дней сохранить это… как сказать… волшебство? Но потом появилась эта долбаная Митчелл. Да я, блять, даже когда умру, найду её на том свете и убью ещё раз! В тот день Дэн был как-то особо привлекателен. Я просто глаз от него оторвать не мог, поэтому после занятий, не в силах больше терпеть, затащил его на задворки учебной территории. Там стоял старый ангар, которым не пользовались, кажется, лет тридцать. Никто, слышите, никто туда не наведывался, даже главные наркоманы, не способные терпеть до конца занятий, не забирались так далеко, чтобы ширнуться. Я не уверен вообще, что студенты знали о существовании этого места. Дэн как всегда сопротивлялся, лепетал что-то о том, что я совсем ебанулся, но, блин, как же он потом извивался под моими ласками, я готов был кончать каждую минуту! Он стонал так распутно и громко, что мне пришлось запрокинуть ему голову и впиться сверху поцелуем, чтобы хоть как-то заглушить эти вопли, потому что уговоры на него не действовали. Трахать его, вжимая в стену и чувствовать сладкий вкус его выкриков у себя во рту — охуенно. Почище всякого, блять, ступора башню сносит. Так вот, я повторюсь, никто никогда не наведывался к этому ангару. Никто кроме сраной Кэрол Митчелл, этой ебучей змеи, да чтоб она горела в аду вечно! Дело в том, что когда-то мы с ней вроде как флиртовали, но потом она решила поиграть в святую невинность и попросту меня обломала. Думала, наверное, что я стану за ней бегать и умолять её раздвинуть свои тощие ноги. Идиотка! Естественно, я послал её куда подальше и тут же переключился уже даже не помню на кого. Но эта тварь затаила обиду и в тот день, видимо, целенаправленно за нами проследила. Вырулила из-за угла, состроила шокированную физиономию и разоралась на всю улицу, требуя, чтобы я оставил Дэна в покое. Понимаете? Она абсолютно проигнорировала тот факт, что Мурильо пару минут назад добровольно насаживался на мой член, ей просто нужно было что-то вменить мне в вину. Дэнни до чёртиков перепугался, как всегда за меня больше, чем за себя, и я отправил его погулять, а сам попытался наладить с этой сукой контакт. Ничего не вышло. Она шипела, оскорбляла меня и обещала всем всё рассказать. Ей ничего от меня не было нужно, она просто наслаждалась моей беспомощностью. И кто после этого чудовище? Она сама выбрала свою участь. Серьёзно, я просто хотел её напугать и заткнуть. Через пару дней, всё продумав, достал заготовленную для Хэллоуина маску, чтобы не палиться мотоциклом, снова взял «бьюик» (ну кто-то же должен был его выгуливать) и отправился поджидать Митчелл возле парка, мимо которого она возвращалась домой после вечерних уроков танцев. Я ясно помню, как увидел её в зеркало заднего вида, но следующее достаточно чёткое воспоминание — я заталкиваю её избитое тело в багажник. Всё, что было между двумя этими моментами настолько смутно, что я не могу даже ручаться за достоверность. Кажется, она свернула в парк, чтобы срезать дорогу, а я пошёл за ней. Кажется, она сначала испугалась, но потом узнала меня по голосу и снова принялась поливать помоями. А потом - всё. Пропасть. Какое-то жуткое месиво из глухих ударов, тяжёлого дыхания и хруста костей. Я испугался и возненавидел её втрое больше. Она вернула к жизни эту мою уродливую сторону, которую я так старательно пытался в себе похоронить. Почти две недели она лежала в большом холодильнике для мяса у нас в гараже. Им никто не пользовался, его крышка была завалена отцовскими инструментами, поэтому я не особо беспокоился, что на неё наткнутся. Какая-то часть меня этого даже хотела. Чтобы папа или мама нашли её и, наконец, остановили всё это. Меня срочно нужно было упрятать в психушку. Мне была необходима помощь, но я не знал, как попросить. — Мам, пап, я убиваю людей, – так, что ли? Да кишка у меня была тонка! Тогда я предпринял ещё одну отчаянную попытку, в тот самый день, вернее ночь, когда начался этот сплошной пиздец. Я выволок Митчелл из холодильника и отвёз в парк, где положил недалеко от дороги и присыпал листьями, а потом отправился к дому Дэнни. Дождался, пока он вырулит на своём велике за угол, направляясь в колледж, сгрёб в охапку и потащил к трупу. Я надеялся, что он увидит её и всё поймёт, смекаете? Раскусит меня, выведет на чистую воду. Пресечёт, наконец, эту грязную липкую ложь, в которой я погряз. Но не судьба, как говорится. Мурильо, вырвавшись, побежал в другую сторону, а тело нашли Деккер и Сэнт Клэр. Я тонул всё глубже, по самое горло оказался в этом болоте, не было уже ни единой надежды выбраться. Эта девчонка, Джинни, попалась мне случайно. Я тогда был страшно зол на Дэна, так некстати начавшего одеваться в эти развратные узкие джинсы (сссука!), и просто понял, что мне нужен кто-то, на ком можно будет вымещать свою ярость. Я ведь даже не сразу понял кто она, не очень-то, знаете, интересовался этой семейкой. А ещё Дилан подлил масла в огонь. Я ведь в ту ночь молился, чтобы мне показалось, чтобы это был не он, там, в тени у дороги. Но на следующий вечер на поляне он вогнал меня в полное отчаяние. Правда, я потом плакал от радости, как ребёнок, узнав, что он ничего не разглядел. В общем, я запер её в подполе под тем старым гаражом, где стоял «бьюик». Связал и пичкал транквилизаторами, чтобы не кричала. Да, я мучил её, избивал, как боксёрскую грушу, пока всё это не прекратил мой отец, однажды спустившийся в подпол прямо посреди очередного акта насилия. Мама, к тому времени узнавшая о его изменах и уставшая от моей болезни, уже от нас съехала. Я знал, что он не мог не замечать моих странностей, к тому же я не особо-то осторожничал. Опять же, подсознательно я жаждал, чтобы кто-нибудь узнал мою тайну. Он тогда меня хорошенько так избил, потому что я был не в силах сопротивляться, а потом вышвырнул из гаража и больше никогда не позволял туда заходить. В тот вечер, рыдая, я выложил ему всё, но этот кретин, он не пошёл в полицию, он ничего не сделал. Через пару недель я, кружа возле старого гаража, увидел свежую могилу. Не знаю, сама ли Джинни умерла или он её добил, да это и не имеет значения, вина всё равно полностью лежит на мне. С тех пор отец заметно осмелел. И он постоянно, ПОСТОЯННО, расспрашивал меня о Дилане. Как же меня это бесило! Раз за разом повторять, что тот ничего не помнит, что он не знает, кем был маньяк в маске. Отец лишь задумчиво кивал и смотрел на меня, как на дурачка, а я снова и снова выходил из себя. На рождество сделал себе подарок — придушил ещё одну девчонку, какую-то студентку по обмену. Папаша тогда окончательно взбесился, но я никогда бы не подумал, что он способен на то, что сделал. Я-то Дила и пальцем бы не тронул, вы бы видели, в какое мясо я превращал всех, кто когда-либо его обижал. Я всегда охранял его, как любимого младшего братишку. И особенно внимательно за ним приглядывал после того, как этот ублюдок Террел, как-то застукав нас с Дэном, выпалил, что мой отец ошивается рядом с домом Альваресов. Мы и до этого с ним несколько раз дрались, но в тот вечер я, как мне казалось, окончательно выбил из него всю дурь. Потом, ещё до конца не успокоившись, поехал к дому Сина, но вовремя себя остановил. Ебучие мигрени — побочное действие колёс, которые я принимал, притупили мою бдительность. Я — слабоумный идиот, оставил эту сраную маску в комоде и уж совсем позабыл следить за отцом. А что из этого вышло, вы знаете. Этот уёбок отнял у меня моего Дилана. Да он же сам знал его с малых лет, как у него поднялась рука, я до сих пор не понимаю. Когда я в очередной раз крошил ему зубы, он плакал и твердил что-то о том, как сильно он меня любит, что боится за меня, что Дилан мог всё вспомнить и разрушить мою жизнь. Серьёзно? От моей жизни к тому моменту уже и так нихуя не осталось, всё летело к чертям: мама с нами не общалась, Мурильо зависал с этим грёбаным панком Террелом, а болезнь пожирала меня изнутри. О какой жизни шла речь вообще? Сначала отец говорил мне, что он прячет Дилана, и я верил ему. Представляете, насколько у меня поехала крыша? Нужно быть полным идиотом, чтобы на это повестись! Я просто раз за разом нападал на него, пытаясь вызнать, где друг, но он молчал, и эта ужасная фраза всё-таки начала проступать в моём подсознании. Дилана больше нет. Я напивался, обжирался таблетками и укуривался травой. Я рыдал и разбивал кулаки о стены, чтобы заглушить этот мерзкий шёпот в своей голове, плюющийся ядом, утверждающий, что это я во всем виноват. Потом, когда тело Дила нашли, я узнал, что он умер в тот же день, когда и пропал. Вы знаете, меня это немного успокоило, ну, то, что он не мучился. Я даже в какой-то мере был за это отцу благодарен. Ровно до того момента, когда меня посетила мысль о том, что друг мог быть ещё жив, когда его везли к озеру. Когда я представил, как ему было страшно и больно трястись в тёмном душном багажнике, меня вырвало. А потом я в очередной раз налетел на отца. Я не понимал, почему не могу просто убить его, ведь это было моим самым заветным желанием. Это вообще возможно — убить родного человека? После похорон Дила, я, наконец, нашёл решение. Я тогда вдруг отчётливо понял, что спасение моей душе нахрен не нужно. Да пошло оно всё к чёрту! Я жил себе спокойно, никого не трогал, но со мной всё равно случилось это дерьмо. В чём я виноват? В том, что оказался болен? В том, что во мне против моей же воли разожгли эту ненависть? Я усилено просил, но в ответ – нет, нихуя, неа, парень, никакого прощения. День за днём я ждал, что всё наладится, и к чему это привело? Мне надоело бороться, надоело противостоять самому себе. Есть ли смысл бояться оступиться, если каждый раз, оглядываясь вокруг, видишь лишь то, что всё здесь порождено Дьяволом? Мир наполнен грязью, болью и насилием, так почему бы просто послушно не стать частью этого? Я знал, что отец меня не выдаст, что возьмёт вину на себя. Наверное, он, правда, так сильно меня любит. Не знаю, правильно ли он поступил, взвалив на плечи мои грехи, но в любом случае с его собственными они не так уж сильно контрастируют. Я не мог убить его, но я хотя бы засадил его за решётку. Его всё равно, скорее всего, приговорят к смертной казни, и он это, блять, абсолютно заслужил. Он сам это понимает, поэтому, наверное, и молчит. Со всем этим, наконец, покончено, меня не интересует его дальнейшая судьба. Я никогда его не прощу и никогда больше не увижу. Так же, как свою тупую ссаную мамашу. Так же, как своих ублюдских псевдодрузей. Пошли они все нахуй! Всё, что мне нужно — это свобода и Дэнни. И он сейчас сидит позади меня и вопит что-то, подпевая ветру, который вместе с нами несётся на побережье. Единственным, кто знает куда мы направились, является Террел. Не ездил я ни к какому Мэтту, нахер он мне не сдался вместе с заморышем. Только Джордан. Это долбаное ничтожество, проклятый гопник, ненавижу сам факт, что он дышит. Поэтому и постарался убраться поскорее, иначе в Риверсайде нашли бы ещё один труп. Да, он знает, куда мы едем, но мне ничего не стоит немного изменить маршрут, знаю, Дэн не будет против. Я снова разобью его телефон при первой же возможности, чтобы никто не смог нас найти. Дилан назвал меня Джонни? Да, теперь я - Джонни, и вы все, блять, в моём чёрном списке.