Не с первого взгляда

      Субботним днём вся семья собралась за накрытым столом в родительском доме. Машка — сестрица Фёдора — презентовала родственникам очередную любовь всей её жизни. Избранником был лысый мужик довольно неопрятного вида с внушительным пузом, на которое он складывал руки. Вся семья вынуждена была молча слушать его грандиозные планы на их с Маруськой совместную жизнь. Ничем не выдавая своего отношения к этим планам, все сохраняли невозмутимый вид, и только Федька перепинывался под столом с братом, когда слышал что-то уж совсем утопическое.       А Машкин кавалер заливался соловьём, упиваясь всеобщим вниманием. Маруська смотрела на него глазами влюблённой малолетки, забыв о том, что она — сорокатрёхлетняя мать взрослых детей, и ловила каждое слово. Фёдор недоумевал: что его сестрица — умница и красавица — нашла в этом типчике? Внешностью он не то что не блистал, а даже отталкивал. Чушь нёс такую, что слушать его было по меньшей мере смешно — шестнадцатилетний Машин сын Ефим на фоне ухажёра матери выглядел юным гением.       Федя, задумавшись, разглядывал потенциального родственника. Подумалось, насколько его (Его? Его!) Данила привлекательнее и умнее этого говоруна, даже имени которого Фёдор не запомнил, пропустив мимо ушей при знакомстве. Затем мысль плавно перетекла к их с Даней странным отношениям.       Так удачно начатая Федькой игра сейчас проходила по непонятным ему правилам. Фёдор был почти уверен, что Данила его раскусил и просто подыгрывает, чтобы не задеть Федькино самолюбие. А о каком самолюбии могла идти речь, если Федя с нетерпением ждал вечера и, ковыряясь в Даниной машине (которая, к слову сказать, уже была в полном порядке), постоянно поглядывал на дверь гаража, каждый раз надеясь, что Даня появится пораньше.       Даня уже привычно приходил ровно в половине шестого, всегда свежий и опрятный, с чуть кривоватой улыбкой, которая могла бы кому-то показаться смущённой, но Федька был точно уверен, что смущением тут и не пахло. Дразнящая, провоцирующая, вызывающая — да какая угодно, только не смущённая.       Они обменивались приветствиями, Данила интересовался, как продвигается ремонт, Фёдор вешал ему лапшу на уши, пользуясь его неосведомлённостью (в которой он стал сильно сомневаться), Даня кивал, вздыхал, говорил, что раз надо, так он подождёт. Затем заводил ничего не значащие разговоры, развлекая Фёдора, пока тот наводил порядок, протирал и убирал инструменты. Федька, всегда любящий поговорить, с удовольствием отмечал, сколько у них общего. Данила оказался интересным собеседником, но и Фёдор был не топором сделан, пусть и выражался он не так культурно, иногда перемежая речь матерными словечками, но начитанность и образованность разглядеть можно было без труда. Он с лёгкостью подхватывал почти любую тему, а если чего-то не знал, не стеснялся задавать вопросы. А потом они вместе шли в полюбившееся кафе на ставшую уже традиционной за эту неделю чашечку крепкого кофе.       Сверидов, улыбаясь, вспомнил, какими глазами смотрел на него Дан, когда он проговорился о своей тайной страсти — фиалках.       — Фиалки? Цветы? — спросил он, уставившись на Фёдора с недоверием.       — Ну да. А что?       — Ну, знаешь ли, — засмеялся Дан, — по тебе и не скажешь. Надо же. Я-то думал, тебя кроме твоих железок ничего и не интересует.       — Ну, первый взгляд всегда обманчив, — с умным видом заметил он. — А с цветами случайно как-то получилось, а потом затянуло так, что не выбраться. — Федя не собирался ни перед кем оправдываться, но очень хотелось, чтобы Даня его понял и принял таким, каков он есть.       — Расскажешь? — попросил тот, отпивая кофе и слизывая пенку с губы.       — Да нечего, в общем-то, рассказывать. — Федька с вожделением проследил за кончиком Даниного языка — так хотелось, чтобы это был его язык. Стряхнув наваждение, начал свой рассказ: — Года три назад привезли нам сюда на буксире тачку. Хозяйка, вся такая парадно-красивая, чуть ли не со слезами умоляла помочь как можно быстрее. Мы с мужиками решили, что фифа на свидание опаздывает, стали искать отговорки разные. А она вдруг расплакалась, — Федя вздохнул, ему до сих пор было стыдно за ту выходку, — и говорит: «Ребята, у меня цветы в машине, они же погибнут от жары». Нам стало интересно — что там у неё за букеты, попросили показать, а там… Знаешь, Дан, так быстро мы ещё ремонт никому не делали. И деньги мы с неё отказались брать. Поблагодарила она нас, а через несколько дней привезла нам всем приглашения на цветочную выставку. Мы и пошли. Мужиков, конечно, жёны потащили, а мне самому интересно стало. Пришёл, увидел, влюбился, — засмеялся Федя.       — Во что влюбляться-то? Они же все одинаковые, — удивился Данила.       — Я тебя обязательно познакомлю с моими девочками, — пообещал Фёдор, — и ты увидишь, почему мне от них снесло крышу.       Больше они на эту тему не говорили, но мысль о том, чтобы пригласить Данилу к себе, прочно засела в Федькиной голове.       Фёдор вынырнул из воспоминаний и отметил, что обстановка за столом изменилась. «Опять я всё пропустил, — подумал он. — Матушка вновь будет недовольна». Он оглядел родственников: отец, как всегда, был невозмутим и спокоен; мама сидела с царственным видом, но взгляд её был не то чтобы растерянным, скорее удивлённым; брат Пётр, сложив на груди руки и откинувшись на спинку стула, с ухмылкой взирал на Машу, которая сидела красная как помидор, а её ухажёр без конца вытирал пот с лысины бумажной салфеткой.       — Что-то случилось? — шепотом спросил у Петра Федька.       Тот посмотрел на него с весёлым недоумением.       — Братишка, ты где был-то? Тут господин Морковкин…       — Редькин, — поправил его гость.       — Неважно, — отмахнулся Петька. — Так вот. Сей господин договорился до того, что Ефиму пора жить отдельно, он-де уже достаточно взрослый в его шестнадцать и не должен мешать личной жизни матери.       — Да ладно? — удивился Фёдор.       — Да-да, братец. А затем он совсем не плавно перешёл к представителям секс-меньшинств. — Петя развернулся к Фёдору, придал себе траурный вид и продолжил: — Представляешь, он предлагает их всех если не убивать, то закрывать в психушках или отселять куда-нибудь подальше, в тундру например, чтобы не мешали жить нормальным людям. — Абсолютно все за столом теперь смотрели на Фёдора. Семья, зная его натуру, — в ожидании представления, а поборник нравственности — с надеждой на поддержку.       Изольда Леопольдовна всегда была уверена, что театральные подмостки в лице Феденьки потеряли великого актёра, а он сам — утопил свой талант лицедея в машинном масле и тормозной жидкости.       Вот и сейчас он подтверждал её убеждение. Состряпав обиженную мордашку, что смотрелось довольно комично, учитывая сорок Федькиных лет, и закусив губу, он, чуть ли не плача, спросил у родителей:       — Ма, па, вы же меня туда не отправите, нет?       Отец, хмыкнув, уткнулся в кружку с чаем, а Изольда Леопольдовна, чуть улыбнувшись, покачала головой. Петька, пододвинувшись к Феде вместе со стулом, обнял его и прижал к могучей груди со словами: «Братка, как ты мог о нас такое подумать?!». Маша сидела, низко опустив голову, и плечи её мелко подрагивали — то ли она плакала, то ли пыталась сдержать смех.       Господин с корнеплодной фамилией на несколько мгновений застыл, а затем, резво вскочив из-за стола, задев при этом своим пузом тарелку, жалобно звякнувшую от такого обращения, с ужасом уставился на Фёдора.       — Маша, мы уходим! — сообщил он, возмущённо пыхтя.       — Иди, иди, — сдавленно ответила Маруся, так и не поднимая головы.       — Маша! — взвизгнул он. — Маша!       — Иди, Толь, иди. — Маруська наконец взглянула на своего теперь уже совершенно точно бывшего возлюбленного. — Наша встреча была ошибкой и бла-бла-бла. Придумай сам что-нибудь, а то мне лень, — добила она его.       Рассерженно раздувая щёки и отдуваясь, господин Редькин быстро покинул неподходящее ему общество, по пути сосчитав все углы.       — Мария, где ты нашла это чмо? — спокойно спросила Изольда Леопольдовна у дочери, когда все немного успокоились.       — Мама! — одновременно воскликнули трое её взрослых детей, отлично помня, что их самих за такие слова заставляли мыть рот с мылом.       Изольда Леопольдовна пожала плечами — в её возрасте она могла позволить себе небольшие отступления от приличий и говорить, что думает. И потом, кто-то же должен показать детям и внукам, как не должно себя вести. А кто справится с этим лучше, чем мать?