Мур

Три дня. Вот уже три дня Шерлок Холмс не покидал своей квартиры. Не выходил из своей гостиной. Несчастный пытался не думать, но, увы, будучи великим детективом, это было как раз то, чего бы он никак не смог сделать. Джима нет. И будто никогда не было. Его тело кремируют, материалы эксперимента засекретят, и никто, совершенно никто не узнает о том, что существовало на свете такое вот ушастое чудо. И виноват в этом никто иной, как Единственный в Мире консультирующий детектив. На кудрявую голову тяжёлыми волнами накатывало осознание собственного предательства. Именно так, он предатель. Думал, что так будет лучше. Думал запереть эмоции и чувства, задавить, спрятать. Думал, так будет не больно. Идиот! «Мне всё равно, Майкрофт.» Собственные слова то и дело ударялись о кору головного мозга, вызывая нестерпимую боль. Всё равно, как же. Если бы только это было так. Бывает очень разное отчаяние. То, от которого мечутся, не замечая ничего вокруг, от которого смеются смехом безумца, от которого делают шаг с моста. Но хуже всего отчаяние, которое сковывает. То, которое появляется, когда невозможно что-то сделать, исправить, поменять. От которого мир вокруг становится серым, а потом ломается на куски, оставляя за собой душащую темноту. Когда кажется, что внутри всё умерло, и лишь оболочка, оставшаяся снаружи, обременяет своей тяжестью. Шерлок Холмс ничего не видел и не слышал. Он сидел в кресле, не двигаясь, вот уже третий день. Скупая заря спускалась на Лондон, обливая его серым светом. В гостиной стоял полумрак, лишь полоска жемчужного света, выбивавшаяся из-за плотных занавесок, острым кинжалом рассекала комнату. Тишина. Совершенная. Худые бледные руки сами потянулись к скрипке. Сами заиграли что-то, кажется, Баха. Их хозяин всё равно ничего не различал. Прервавшись на секунду, почти безумный от отчаяния Шерлок Холмс произнёс хриплым шёпотом, не осознавая, что говорит вслух: - Ошибка. Так больно. Прости меня, Джим… Оглохший, запершийся внутри себя, он не слышал мягких шагов за спиной. Только вдруг почувствовал как рука, нежная, будто кошачья лапа, осторожно легла на плечо. И услышал приятный, до боли знакомый, отдающий мурлыканьем голос, выговаривающий слова нежно и успокаивающе: - Иоганн Себастьян ужаснулся бы. В голове что-то защемило. Зрачки расширились до размеров Вселенной. Ноги вскочили, руки обняли, они жаждали притянуть, прижать, дабы убедиться, что всё – не сон. Пальцы переплелись, на глазах выступили слёзы. Свет потеплел, и из серого стал мандариновым, а затем и малиново-рыжим. Лёд, сковавший комнату, с треском рухнул. Майкрофт Холмс уходил из опустевшей лаборатории, которая будто лишилась своего сердца. Стеклянная камера пустовала. Предстояла огромная работа: объяснение провала эксперимента, роспуск учёных, уничтожение материалов. И, понятное дело, надо скрывать подопытного, который не был ни усыплён, ни кремирован, как считали абсолютно все. Ну, почти. Но Холмс старший не повторяет своих ошибок. Этому его научило однажды уже разбитое детское сердце. Трудно заботиться о гениальном мальчишке, чертовски умном болване. Но трудно, не значит невозможно. От неосторожного движения из внутреннего кармана выпал позолоченный медальон в виде сердца. Знаете, есть такие медальоны с секретами. Так вот, это был один из них. Бережно подняв его, Холмс старший аккуратно открыл сердечко и вынул записку, текст которой давно знал наизусть. На крохотном куске бумаги витиеватым почерком было начертано: «Всё получится. Только верь. Твоя Мария». Совершенно не по-майкрофтовски улыбнувшись, мистер Британское правительство спрятал медальон. Верить. Это трудно. Но трудно, не значит невозможно. Он верил в своего брата. Верил, что тот справится, вопреки всему. А так же верил, что тот, о ком запрещалось слишком много думать, тот, кто иногда бывал до смешного невыносим, и одновременно столько же мил, тот, чьё удостоверение самым непристойным образом вытеснило из кармана правительственного пиджака всё остальное, придёт сегодня, дабы принести отчёты и документацию, и, может быть, задержится. Майкрофт Холмс выходил из здания лаборатории, когда над городом горел закат. В домах зажигался свет, город приятно гудел. Фантастика, правда? Всё, что происходит. До последней мутации. Даже самый закоренелый скептик подтвердит, что сама жизнь – это большое чудо. И большая шутка. А в таком случае, почему бы не посмеяться?