Будь моим смыслом

Черный хвойный лес и серые драные в клочья облака нагромождаются за редкими домами девятым валом. Из торчащей из каждой крыши трубы легко струится дым, чуть поднимается и тут же покорно опускается вниз, испугавшись просторов огромного неба, замедляет своё движение, рассеиваясь в морозном воздухе. В посёлке тихо, словно все вымерли, только кое-где иногда взвывает пёс, и его заунывный зов подхватывают собратья. Птиц не слышно – слишком холодно и тоскливо, чтобы петь. Кёнсу когда-то тоже любил петь, сердце замирало от этой суровой северной красоты, но если бы сейчас у него появилась возможность исполнить всего одно желание, он бы, не задумываясь, выпалил: «Хочу уехать отсюда навсегда». Не то чтобы ему жилось совсем невыносимо, вовсе нет, у него есть дом - не больше и не меньше чем у других, высокий и надёжный альфа Чанёль и любимое дело – обучение детей в полуразвалившемся здании школы. Не то чтобы Кёнсу всё это надоело, он уже много лет с улыбкой каждое утро будит Чанёля на работу, готовит ему завтрак и сам идет затемно в школу, где долго настраивает радио, чтобы можно было хоть какие-то слова распознать из бессмысленного шипения. Кёнсу не то чтобы совсем умирает здесь, но он задыхается. Во всём их отдаленном посёлке население сорок три человека. Ни телевидения, ни телеграфа, ни почты, ни единого способа связи с городом, только старинное радио в его кабинете, по которому только при большом желании можно послушать половину песни, и потом всё равно сигнал пропадает, да пара-тройка газет, которые раз в месяц ему привозит вместе с продовольствием глава посёлка Чунмён. Кёнсу не то чтобы плохо здесь, но и не хорошо. Кёнсу просто существует. - Холодно сегодня… Чанёль то ли спрашивает очевидное, то ли его же утверждает, Кёнсу не отвечает, слабо улыбается и встаёт со стула, чтобы разложить по старинным пожелтевшим тарелкам ужин. За окном разгоняется привычная февральская метель, выдувающая из дома всё тепло, но Чанёль всё равно стягивает через голову свитер и падает на кровать с усталым выдохом. Кёнсу морщится. От Чанёля пахнет потом, табаком, свежеспиленной древесиной и смолой, у него все руки в несмываемой липкой черноте, хотя омега шьет ему новые рукавицы каждый год. - Тебе нужно помыться. Я согрел воду. - Я устал. Парень не спорит, ставит тарелку на тумбочку у кровати, садится обратно за стол и утыкается в книгу, но не может вникнуть в слова. - Чанёль… давай усыновим ребенка? Чунмён поможет. - Мы уже обсуждали это. - Может, сейчас настало то самое «потом»? - Нам всего по двадцать три. - И что? Я хочу. Я очень хочу, Чанни… - Давай подождем хотя бы до лета. И не порти глаза, совсем ослепнешь скоро. Чанёль проглатывает второй кусок, отставляет тарелку и спустя несколько минут гробовой давящей тишины погружается в сон, а Кёнсу ложится грудью на стол, смаргивает щиплющие глаза слёзы и задувает свечу. *** Когда Кёнсу просыпается, Чанёля в постели уже нет, парень сладко потягивается, неохотно встаёт и умывается холодной водой из ведра, наспех собирает альфе обед и выходит из дома. На улице ещё совсем темно, только кое-где в окнах виднеются огоньки свечек и керосиновых ламп, да на крыльце школы горит фонарь – маяк единственному учителю в посёлке и восьмерым его разновозрастным ученикам. Детей Кёнсу любил всегда и очень мечтал о большой семье, но вот судьба забросила его в настолько отдалённое место, что все мысли о встрече со своим альфой и выводке детишек пришлось отбросить уже в четырнадцать, когда он понял, наконец, что никуда ему отсюда не вырваться, а судьба его альфу от попадания в это богом забытое место убережёт. Взрослые говорили, что дети рождаются только у истинной пары, предназначенной друг другу природой, за очень редкими исключениями. А Кёнсу не чувствовал ничего даже похожего на симпатию ни к одному альфе в посёлке, и в свою сторону подобного не видел, но в день своего восемнадцатилетия угрюмый долговязый парень Чанёль вдруг предложил ему жить вместе, и Кёнсу просто не смог отказаться. Одиночество в этом месте страшнее смерти, а вместе им было хорошо. Не счастливо, но тепло и комфортно, спокойно. К чужому запаху Кёнсу привык, привык к чужому телу и распорядку дня, изучил все чужие вкусы и привычки, и Чанёль действительно стал для него самым родным, но… Кёнсу не знал, что означало это вечное «но» в их отношениях, но оно было, и год от года никуда не исчезало. Да, так жили почти все, повезло всего двум парам, нашедшим друг друга, и в посёлке просто не принято было на эту тему говорить, но всё то же «но» висело в самом воздухе постоянно. Тяжелая дверь, жалобно скрипнув, распахивается, и Кёнсу входит в тёмное помещение, на ощупь находит кое-как прикрученный к стене рубильник и щурится поначалу от ударившего в глаза яркого света дневных ламп, но быстро промаргивается и усаживается за стол. Он привычно подкручивает переключатель на приемнике и радуется знакомой мелодии, улыбается пришедшим малышам, проверяет тетрадки с кривыми закорючками вместо букв и читает вслух сказки. Дети ещё сонные, зевают и подпирают щечки кулаками, но слушают и глаз с учителя не сводят. На исходе третьей страницы за стеной раздается шум, Кёнсу настороженно вскидывает голову, дверь тут же резко распахивается, впуская облако морозного воздуха и снежинок, и на пороге появляется фигура в яркой красной куртке и меховой шапке с дрожащими пальцами и губами. - П-простите, з-здесь свет горит, я не знал, к-куда нам… - Вы кто? Кёнсу пугается не на шутку, но чтобы не испугать и детей, старается держать выше подбородок и контролировать голос, начавший предательски дрожать вслед за пухлыми губами нежданного гостя. - Мы из г-города журналисты. Мы з-заблудились, и м-машина сломалась, я не знаю, что делать, там мой оператор, у него жар и… - Что же Вы сразу не сказали?! Дети, быстро одевайтесь и позовите Чунмёна! Самый бойкий маленький альфа неловко ковыряет ножкой в слишком большом для него сапоге пол, принюхивается к чужаку и смотрит исподлобья заинтересованно и немного настороженно, всхлипывает сопливым носом и оборачивается к учителю. - Папа уехал вчера в город. - Уехал? Ох, точно… Так, на сегодня всё, бегите по домам и попросите родителей прийти сюда, дядям нужна помощь. Вас двое? - Д-да, двое. - Садитесь скорее, сейчас я согрею чай, и мы что-нибудь придумаем. Где Ваш опер… Договорить Кёнсу не успевает, в кабинет вваливается тело в точно такой же куртке и капюшоне, закрывающем глаза. Тело тяжело дышит и грузно оседает на пол, и дети после трёх секунд гробовой тишины заливаются дружным рёвом. - Эй, ну-ка тихо! За родителями пулей! Толпа резво перескакивает через упавшего на пол дядю и, продолжая реветь, уносится по тропинкам от двери врассыпную. Журналист переносит друга на лавку, прикладывает ледяные руки к горящему лбу и хмурится, что-то шепчет, присаживаясь рядом, и Кёнсу совсем теряется, не зная, что делать. - Я сейчас… Я позову кого-нибудь. - Скорую в-вызови. - У нас нет врачей. - Что?! Ни одного? - Ни одного... О, Господи, Бэкхён! Я сейчас, здесь рядом, я сбегаю! Чайник оглушительно свистит, Кёнсу торопливо разливает чай по двум жестяным кружкам, закутывается в куртку и выбегает на улицу, тут же щуря глаза от хлесткого ветра. Дом Бэкхёна находится совсем не близко, за пределом поселка, практически в лесу, и тропинки к нему нет, но Кёнсу упорно бежит по высоким сугробам, размахивая руками, чтобы не мерзнуть, и напевая себе под нос, чтобы не разреветься от страха. Незнакомых людей он не видел с тех пор, как его привезли в эту деревню точно так же, найдя на дороге отбившимся или выброшенным, ему точно никто сказать не смог, а возможность того, что эти незнакомцы могут умереть от переохлаждения прямо сейчас в его втором доме заставляет сердце нервно колотиться. Бэкхён выбегает на крыльцо уже полностью одетым и с мешочком трав в руках, не слушает запыхавшегося парня и только хватает его под локоть, разворачивая обратно. - Как чувствовал, всю ночь не спал. Куда идти?