Ты мой светоч

Он прижал ее к стене и, тяжело дыша, навис сверху. — Торин! — Эйлин вскинула ресницы, в голубых глазах плеснулся страх, но, узнав его, девушка облегченно перевела дыхание. — Ты что? — Долго еще ты будешь меня мучить? — выдохнул он прямо ей в лицо. — О чем ты? — гномка сделала невинные глаза и уперла ладони королю в грудь: — А ну пусти! — только что ножкой не топнула. Но Торин только ухмыльнулся — никуда он ее не пустит. Эта девчонка совершено его не боялась. Не опускала очи долу, не краснела и не теряла дар речи, когда он оказывался рядом. И не принимала его ухаживаний. Он добивался ее целый год. Дарил дорогие подарки, которые она возвращала, чем обижала его безмерно. Писал письма — он писал письма! — на которые она не отвечала. Приглашал на праздники, но она уходила раньше, чем начинались танцы, и он только скрипел зубами от досады, не находя ее среди гостей. Торин не понимал, что ей нужно: он ухаживал по всем правилам, сам Балин, убеленный мудрыми сединами, учил его. Словно мальчишку — его, подгорного короля, который недавно разменял третью сотню лет. И король внимал, уже сам посеребренный сединой, склонял голову, слушая речи наставника. И усмехался мрачно: ему, закаленному в стольких битвах, прошедшему огонь и воду, приходилось учиться любви. Но желание было сильно. Вернув дом, доказав всем, что достоин славы великого деда, Торин взошел на престол. И целых семь лет не думал ни о чем, кроме своего королевства. Они восстанавливали и строили заново, помогали возводить Дейл и сожженный Эсгарот. Даже пустошь, покрытая толстым слоем пепла, ожила совместными усилиями людей и гномов, и сейчас зеленела — тянулись к солнцу молодые деревца, очистилась река, омывающая подножие Одинокой горы. В восстановленный Эребор возвращались гномы, в числе прочих приехала и Эйлин. Ее отец Инвар прибыл вместе с Даином, и после битвы пожелал остаться в Эреборе. Уроженец Железных Холмов, он трудился наравне с остальными, и очень скоро снискал уважение короля. А год назад перевез в подгорное королевство жену и единственную дочь. И Торин, никогда и не думавший о любви, вдруг почувствовал стеснение в груди, когда Эйлин, стоящая по правую руку отца, представлявшего свою семью королю, склонилась в поклоне. Качнулась в приветствии изящная головка, увенчанная светло-русыми косами, слишком тяжелыми для нее, как показалось Торину. Молодая, полная цвета и жизни, гномка была на удивление тонкой, изящной. Подняла голову и посмотрела на короля — так, словно они были давними знакомыми, без смущения, тепло и открыто. Торин даже привстал с трона, вцепившись взглядом в ее голубые глаза, светлые, словно весеннее небо, но тут же взял себя в руки и поприветствовал новоприбывших, как должно — степенно и величественно. А вот в душе бушевал пожар. Еще никогда ему не было так трудно соблюдать приличия. Едва дождавшись, когда семья Инвара устроится на новом месте, он вызвал отца Эйлин к себе и испросил дозволения ухаживать за его дочерью. Но гном лишь развел руками: девица уж больно упряма и своевольна, все решает сама. И потом… она уж была замужем, захочет ли король деву, уже познавшую другого. — Значит, она уже любила? — тихо спросил тогда Торин, и взгляд его синих глаз потух. Гномы любят лишь раз, король знал это не хуже других. Но Инвар неожиданно замялся. — Ну… тут я не уверен, — и слегка улыбнулся, видя, как посветлело лицо его короля. — Эйлин была совсем юной и уступила моим просьбам — брак был очень выгоден, а муж — достойнейший из гномов. Но любви к нему у Эйлин я так и не увидел, может и к лучшему. За пять лет она так и не понесла, а потом овдовела. Торин задумался тогда крепко: добиться любви Эйлин хотелось страстно, но что если дева и впрямь бесплодна? То, что гномка уже была с мужчиной, его не волновало, но вот пустое чрево… Несколько дней он ходил сам не свой, не в силах думать ни о чем другом. Он король, шептал голос разума, ему нужны наследники. И король соглашался, пытаясь унять жгучую боль внутри. И продолжал думать о ней. Он почти не спал в эти дни, изводя себя непрерывными размышлениями, спорил сам с собой и все же принял решение. Он желает Эйлин, несмотря ни на что. Даже если она не сможет родить ему сыновей. В таком случае трон после его ухода займет Фили. — Так чего же ты добиваешься? — грозно прорычал он, едва сдерживаясь, чтобы не схватить упрямую гномку в охапку и впечататься в ее уста. Его лицо, на котором ясно читался царственный гнев, было совсем близко, синие глаза, казалось, смотрели в самую глубину ее естества — только не выдать себя! И губы Эйлин дрогнули в невинной улыбке. — Торин, я не понимаю, — девушка старалась говорить как можно спокойнее, стараясь унять предательскую дрожь в голосе. — Я разве что обещала? — Не обещала, — процедил Торин, и Эйлин почувствовала его дыхание на своем лице. Сердце заколотилось. — Но и не отказала. Целый год, Эйлин… Она готова была сдаться, тысячу раз, как этого требовало ее сердце, вот только разум не верил — кто она для него? Ведь он король, великий… а что она? Нет, нельзя, нужно и дальше играть в капризную девчонку, авось ему и надоест. — Торин, отпусти, — она уперла ладошки сильнее и почувствовала биение его сердца под плотной расшитой рубахой. На миг прикрыла глаза, боясь потерять силы и волю. — Мне нужен ответ, — пророкотал он низким бархатом. — Прямо сейчас. Ну вот, все просто — нужно только ответить. Но Эйлин не могла. Не могла согласиться, поверив, что все это правда, и не могла отказать — слишком больно… и страшно. Что же делать, что? Гномка чувствовала поднимающуюся внутри панику, но привычка играть взяла свое. — Докажи! — выдохнула она прямо ему в лицо, прежде, чем успела подумать. — Что? — Торин даже дернулся, словно от удара. — Докажи, — повторила Эйлин. Все, отступать некуда. — Что твои намерения серьезны. — Торин слегка отстранился, и она легко выскользнула из его рук, пользуясь минутным замешательством короля. — И тогда, — улыбка словно приклеилась к ее лицу, а сердце сжимала холодная рука, — я подумаю. Торин медленно повернул голову, и тело Эйлин пронзила сталь сотни клинков — столько боли было в глазах короля. Сейчас он уйдет — она нанесла удар... и убила себя. Но пусть он сам решит, сам — у нее не достанет сил. Уходи же, ну! Хотелось кричать, но она улыбалась. Уходи! И он шагнул… навстречу. Схватил ее за руки, притянул к себе так близко, что почти коснулся губ: — Доказать? — голос Торина был, как натянутая струна. — Я докажу. И зашагал по коридору, увлекая Эйлин за собой. Почему он делает это? Торин и сам не понимал, знал лишь одно — он хочет, чтобы Эйлин стала его. С того самого дня, когда увидел ее первый раз. Он мог бы замкнуться в холодной горделивости, как привык уже давно, но она воскресила огонь его души, огонь, что сейчас бушевал внутри, разрывая сердце на части. Ему было больно, но гасить этот огонь Торин не желал — он был живой, хоть и обжигал так сильно. И еще — он видел что-то в ее глазах, что-то, чего не мог объяснить. Только почувствовать, догадаться. И они говорили «Да!», эти глаза, отчего-то полные боли, даже когда Эйлин улыбалась. Он злился сейчас, сильно сжимая в своей ее ладонь. И почти не слышал, что она говорила, не чувствовал, как она упирается, пытаясь вырвать руку. Он был намерен доказать и сделать то, что сделал бы давно, ответь Эйлин согласием. — Балин! — рявкнул он, с грохотом распахнув дверь в библиотеку. — Подготовь брачный контракт! — Что? — удивленно поднял брови седобородый гном, вставая из-за рабочего стола. — Что?! — воскликнула Эйлин и с удвоенной силой задергала руку из железной хватки королевских пальцев. — Контракт, Балин. Поскорее, — и повернулся к Эйлин. — Ты что делаешь? — проговорила она одними губами. Сердце стучало в горле, а руки заледенели. — Доказываю, — коротко ответил он и повел головой, не отводя от побледневшей Эйлин цепкого взгляда. — Теперь мои намерения достаточно ясны? Она не ответила, только сглотнула выросший в горле ком. Балин вздыхал, шуршал бумагами, скрипел пером. Но они не замечали ничего. Глаза в глаза, неотрывно, голубые и синие… — Торин, — голос Балина прозвучал совсем рядом, и король обернулся. Седобородый гном держал в руках бумагу и перо. — Торин, может, не стоит так спешить? Нужно соблюсти протокол… Но король глянул на своего советника, и Балин замолчал, только вздохнул и с легкой улыбкой покачал головой. Торин взял перо, не думая, не сомневаясь поставил широкий росчерк. — Теперь ты, — вновь повернулся к Эйлин. Она даже не видела, что подписывает. Дрожащие пальцы не слушались, а взгляд был прикован к глазам короля. — Что же, — снова вздохнул Балин, — объявляю вас… Торин держит ее руки, смотрит в глаза. Теперь ты веришь? — его дыхание совсем близко. Верю! — ее глаза уже не скрывают правды. — Торин, — снова Балин, но король уже не отводит взгляда. — Нужно назначить дату… — Займись, Балин… — сейчас его влечет другое — эти глаза, в которых загорелось солнце, эти губы, такие манящие…