Ты мой светоч

Он подхватил ее на руки и перенес на ложе, опустил на мягкие подушки. — Не бойся ничего, — шепнул. Сбросил мантию, расшитый камзол, тяжело стукнули окованные сапоги. Дернул толстый витой шнур, и тяжелые занавеси полога упали вниз, окутывая супругов таинственным полумраком. Эйлин прикрыла глаза, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и почти сразу почувствовала, как под тяжестью тела короля промялась толстая перина. Сильные руки притянули к себе, заключая в кольцо, обещая защиту, надежность. И ласку — сейчас они нежно скользили по ее напряженной спине, вверх, к открытой шее. Обласкали кожу и осторожно освободили тяжелые косы. Несколько умелых движений, и каскад русого шелка рассыпался по плечам, подушкам, а Торин, зарывшись пальцами в мягкость ее волос, шумно выдохнул: — Какая роскошь! Эйлин, словно зачарованная, только сглотнула, не открывая глаз. Сердце стучало еще неистовей, чем прежде: в голове, в ушах, у самых глаз — казалось, подними она ресницы, и оно выскочит наружу, прямо в руки тому, кто так волновал ее и пугал одновременно. И лишь успела вздохнуть, как губы Торина накрыли ее уста. Сейчас он не спешил, укрощая в себе неистовое желание, боясь снова напугать, причинить Эйлин боль. Он хотел слышать ее стоны и крики, но лишь желания и наслаждения, не муки. И потому чутко прислушивался, следил за каждым вздохом, за каждым движением. Эйлин чувствовала, как губы короля становятся более жадными и настойчивыми, но в Торине было столько нежности сейчас, что это не напугало. Он слегка надавил, заставляя губы Эйлин разомкнуться чуть сильнее, проник внутрь и от мягкой ласки его языка, гномка затрепетала, все же смутившись такой откровенности. Торин почувствовал это и усмехнулся про себя: сколько еще неожиданностей ждет его драгоценную целомудренную супругу. Шнуровка корсажа снова ослабла, и Эйлин невольно потянулась к завязкам. Но Торин, не отпуская губ, мягко отвел ее руки, и через мгновение огрубевшая от оружия и кузнечного молота ладонь легла на пышную белую грудь. Эйлин ахнула, дернулась, но Торин удержал, вновь прижал к себе — не подчиняя, прося довериться. И она сдалась — чего ей бояться? Ведь это Торин — тот, о ком грезила так давно. — Торин, — прошептала она, наконец решившись открыть глаза. И тут же провалилась в бездонную синюю глубину. Его взгляд был таким теплым, так много обещал, что ей оставалось? — Я твоя, — вымолвила чуть слышно, и все, что было вокруг, понеслось хороводом. Мысли смешались, дыхание застряло в часто вздымающейся груди, руки похолодели и задрожали. Все, что происходило сейчас, казалось невероятным. Но отчего? Эйлин и сама не могла понять, лишь когда произнесла эти слова, ее осенило: она все еще не верила до конца, не верила, что это не сон. — Моя, — так же тихо ответил король, прижав ее тонкие пальцы к губам. — Ты мой светоч, Эйлин, отныне и навсегда. Она всхлипнула, не в силах сдержать разом нахлынувших чувств, обвила шею Торина и притянула его к себе, словно хотела еще раз убедиться, что он и правда здесь, с ней, и любит ее. И он сжал ее с силой, притиснул к себе так, что стало трудно дышать, но сейчас Эйлин готова была отдать жизнь, лишь бы не размыкались эти объятия. Торин почувствовал перемену, и жар его души выплеснулся наружу. Он сминал в руках нежное тело, вдруг ставшее таким податливым, целовал губы, с готовностью открывшиеся ему навстречу, гладил волосы, разметавшиеся по подушкам. Ее будто снесло ураганом, но сейчас Эйлин только радовалась, уступая такому напору. И с готовностью отвечала, вдруг перестав узнавать себя. Стоило поверить и освободиться, и страх ушел, растаял, словно утренний туман. Робость сменилась желанием, которое сейчас разрасталось внизу живота, заставляя двигать бедрами, нетерпеливо ожидая более откровенных ласк. Руки сами заскользили по телу любимого, лаская, пока неуверенно и несмело, задерживаясь на рубцах давно заживших ран. И так хотелось припасть губами к каждому шраму, к каждой отметинке на этом сильном гибком теле. Жар внутри возрастал, и Эйлин уже стонала под сильными руками, вздрагивала, когда Торин сжимал пальцами ее затвердевшие соски, и чувствовала, как эти ласки отзываются внизу и где-то в глубине ее тела, и уже жаждала большего. Эйлин казалось, что она горит, но ладонь Торина, заскользившая вниз, обжигала, будто пламя кузнечного горна. Нестерпимый жар тек по телу за его рукой, собираясь в тайне ее естества, заставляя бесстыдно подниматься навстречу. И когда ладонь короля коснулась самого сокровенного, Эйлин невольно вскрикнула, тело ее задрожало, умоляя не останавливаться. Торин уже с трудом сдерживал себя, напряжение плоти было почти невыносимым, в голове шумело. Но он хотел быть уверенным, что Эйлин желает его так же сильно. Большое сердце разрывало грудь, колотило в виски, на лбу проступила испарина, и все же он не мог утратить контроль — он не должен причинить своей жене боли. Он упивался ощущением бархата ее кожи, ароматом волос, сладостью губ; сходил с ума от вздохов и стонов, от мягкости грудей с розовыми горошинами небольших сосков. А когда коснулся ее внизу, сам, не выдержав, застонал — Эйлин раскрылась навстречу, лепестки ее лона были такими горячими и влажными, что держаться дальше просто не хватило сил. Бедра Эйлин качнулись вверх, из губ вырвался протяжный стон, и Торин, раскинув ее ноги, ворвался в жаждущую плоть. Ее короткий крик потух на его губах, на миг впившиеся в плечи ногти оставили на коже розовые полумесяцы, ресницы распахнулись, открыв взгляду короля короткую вспышку боли в голубых глазах. Но уже через мгновение из-под ресниц к вискам сбежали две прозрачные слезинки, прочертив на нежной коже блестящие дорожки, Эйлин облегченно вздохнула и сама припала к губам своего короля. — Милый, милый… — зашептала она, не в силах выразить переполняющих ее чувств, и только крепче вжалась в его тело — не отпустить, ни на миг! И утонула, накрытая волной неведомых доселе ощущений. Лишь одна мысль билась в шальной голове: она его, его! теперь по-настоящему. Ее затопило горячим золотым потоком, словно само солнце спустилось в опочивальню. А тело пело и плавилось, отдаваясь, доверяясь надежным рукам… Эйлин была потрясена — той силой, что оказалась внутри нее. Силой, что непреодолимо тянулась навстречу единственному мужчине, которого она желала назвать своим господином. Она почти ничего не запомнила — лишь окружающее ее золотое марево и краткую вспышку, когда Торин проник в ее тайну. Да еще хриплый стон, стальной обруч рук и тяжесть его тела. И сбившееся дыхание у самого уха. Эйлин догадывалась, что это еще не все, и что-то в глубине замирало сладко, ожидая продолжения. Но сейчас ей хотелось просто быть рядом, купаться в синеве королевских глаз, перебирать пальцами спутавшиеся посеребренные пряди. Стирать капельки пота с высокого благородного лба, чертить дорожки на впалых щеках, гладить густую бороду. И целовать жесткие, но такие нежные губы. Его губы…