it isn't over yet

По официальной версии, Минсок и Чондэ - охуеть какие братья по тренажерке. Сдвиг по фазе на самой качалке, мышцах и благоговение перед плакатиком со Шварцом прилагаются к комплекту, как приятный бонус. По словам Мина, мозги Чена плавают в сперме, для лучшей сохранности. Не дай бог лишняя извилина появится! По словам Чонде, Минсок закончит свою жизнь сильной, независимой женщиной с кучей кошек и пассивным алкоголизмом. Все чинно, мирно и задекларировано в протоколе, как безобидная дружба. В реальности, втрахивая Чондэ в скользкую, потрескавшуюся плитку душевой, Минсок чувствует, что поимели его самого. Поимели как последнюю шлюху и бросили скулить над стесанными в мясо коленками на бетонном полу дешевого мотеля. В гребанной реальности младший вспоминает о нем вне контекста зала, бряцанья железом и прочих прелестей тренировочной жизни только в двух случаях. Номер первый - когда ему в очередной раз не хватает адрелинового прихода, а член Минсока - как раз оптимальный вариант, и плевать, что принадлежность к людям цвета неба якобы не его профиль. Номер два - очередная любовь всей жизни младшего оказалась "Прошмандовкой ебучей, да чтоб она подавилась китайским мудачьим хуем этого пидораса!" - цитата. Про то, что Чен сам тот еще пидорас Мин сообщает ему позднее, волоча на своем горбу упившегося в дерьмище парня до такси, и зря только что лицом - невинный ангел-бронтозавр. У Минсока все внутренности к чертям разорваны этими уголками губ, да и глотку заливает раскаленным свинцом каждый раз, когда кожа к коже и близко так, что, при желании ресницы можно пересчитать до единой. А он хотел бы. Минсок понимает и ненавидит всю дерьмовость ситуации, он чувствует себя чем-то средним между девочкой по вызову и телефоном доверия. Но что-то делать с этим у него банально не хватает сил. Потому, что пусть будет хотя бы так. Ведь совсем без блядского Чондэ в разы хуже. Без него мозг взрывается по миллиметру и ребра выламывает нещадно , вспарывая и без того прохудившееся сердце осколками. Минсок зализывает раны как умеет, старательно дезинфицируя зубодробильным кофе, попутно прожигая дыры в желудке и упорно пытается спрятать желание пустить себе пулю в висок в сигаретном дыму. Лухан, который, по-факту, друг лучший и единственный, смотрит на него с опасливой жалостью, как на подыхающую уличную псину. Вроде бы и помочь хочется, но инстинкт самосохранения никто не отменял. Минсок и загрызть может. Это только внутри у него все пошло метастазами, отмирает к чертям и считает дни в хосписе, а снаружи - 15 лет боевых искусств и детство, прожитое в далеком от благополучия районе никто не отменял. "Дерись или сдохнешь" вместо планов на будущее оставили на нем немалый след в виде трёх шрамов под ребрами и запачканных кровью юных лет. И Лухан почку готов продать взамен на то, чтобы это помогало. Умные люди говорят: "История движется по петле", Минсок с ними согласен. Все снова идет по накатанной: грязный душ тренажерки, тихие стоны, за которые старший без сожаления расплачивается здоровыми кусками трепыхающейся сердечной мышцы, сигареты, тренировки до потери сознания на лестничной площадке и кофе, кофе, кофе. А потом внезапно, как долбанные скримеры в фильмах ужасов, катится к ебеням. Примчавшись к "их" бару, после очередной смски младшего в духе "меня опять киданули, подваливай, я буду в говнину" Минсок думает, что эта закольцовка так продолжаться больше не может. У него тупо не хватает заряда во внутренней батарее. Но Чонде сам делает решающий ход. Не доходя пары метров до барной стойки жизнь с упоением херачит по Мину из духстволки. Уши закладывает и дробь жестокой реальности отравленными шипами застревает в организме, заставляя клетки мучительно агонизировать. На его глазах Чондэ засасывает какого-то крашенного педика по самые, блядь, гланды и стонет, когда этот мудак мнет его задницу. Минсоку хочется блевать. Эти двое выглядят так, будто бы сейчас сожрут друг друга или трахнутся на глазах у всего бара. Когда младший все-таки обращает внимание на застывшего Мина, контрольным в голову становится пьяная улыбка в остекленевшие глаза старшего и сальное Хен, ты можешь быть свободен, мне, как ты видишь, уже помогли... . Минсок молчит. Молчит, когда, пошатываясь, выходит из этого гнилого, воняющего пойлом и дешевым куревом места. Молчит, когда чуть не сбивший его водитель кроет матом из окна своего старого приуса. Молчит в ответ на приветствие старушки-консьержки, которая потом злобно бубнит себе под нос про отвратительную молодежь и лучше бы их в утробе душили. И только после защитного щелчка закрывшейся двери он падает на колени, сбивая их о старый паркет. Как долбанная фигурка из кукольного театра, которой обрезали нитки. Из саднящего горла вырывается практически животный вой, пугая соседей. Минсок судорожно скрючивается на холодном полу и впервые за последние десять лет плачет, разъедая соленой жидкостью последние остатки воздушных замков. Разбитый в кровавые ошметки он набирает номер Луханя, и фраза "Со мной все кончено, Лу..." становится последней вещью, на которую хватает сил его огранизма. Минсок? Минсок, твою мать, ответь мне!!! МИНСОК, Я СЕЙЧАС БУДУ, НИЧЕГО НЕ КОНЧЕНО, СЛЫШИШЬ?!