Кислород

Мама говорит Дженни, что она хорошо выглядит, очень здорово для её плачевного и такого болезненного состояния. Папа говорит Дженни, что «его девочка» повзрослела, стала куда более самостоятельной и наверняка сама несёт ответственность за собственные решения. Брат качает головой и жмет Дженни руку. Он единственный, кто коснулся её. А Дженни в ответ клала и хер, и морковку на их мнение. Все они делают вид, будто бы представляют собой нормальную американскую семью. Пикники по выходным, игра в скрэббл с соседями и причитания по поводу отсутствия — серьезно? — внуков. Бред. Утром, перед началом похорон, всё идеально: приторно-сладкие улыбчивые лица, сотни ласковых слов и накрахмаленная одежда. Как в типичном сериале пятидесятых годов, где все друг друга любят. В платоническом смысле, конечно. Хочется схватить таз и выблевать радужное дерьмо. Вытащите-это-из-меня, доктор, щипцами и скальпелем. Эти ложь и лицемерие, как сраный аппендицит, как долбанная доброкачественная опухоль, нуждаются в удалении. Ведь только вчера вечером эти люди старательно игнорировали собственную дочь. Будто бы не хотели, чтобы она дышала с ними одним воздухом. Будто бы не хотели, чтобы она, вообще, дышала. Дженни противно (о, это она умеет) улыбается в ответ на каждое милое — лживое — замечание, а затем цокает языком и отворачивается. Заебали, серьезно. Какое нечестное, по отношению к бабушке, представление. Все эти игры в «семью» да на публику давно перестали быть «в тему», актуальными и приносящими хотя бы какое-то моральное удовольствие. Маленькая Дженни была бы счастлива, если бы мать обняла ее. Взрослая Дженни скорее сдохнет, чем подпустит к себе эту женщину. Приоритеты меняются с возрастом. Размалеванные клоуны со своими отвратительными рожами и слишком-гримом вводили в ступор. От них перед глазами всплывает картинка из детства: цирк, арена, увешанная канатами и воздушными шарами, и мужчины в цветных панталонах с огромными ботинками на ногах. Девочка не смеялась — ей было страшно. Коулрофобия. Этого еще не хватало… Палмер крепко сжимает потрепанный телефон в руках и смотрит на юриста слишком внимательно. У того, должно быть, мурашки бегут по коже. Она так часто нажимает на кнопки, заставляя экран гореть, что смазливый корейский мальчик из какой-то поп-группы, поставленный на заставку, начинал подбешивать. Это как с любимой песней и будильником — они плохо сочетаются друг с другом. — …Миссис Корнелия Лаут завещала деньги, накопленные за долгое время, всем родственникам. Ее состояние поделится на равные части. Но дом, как написано в бумагах, достается внучке миссис Лаут, Дженифер Палмер. Так же, как и то, что находится в нем: книги, мебель, домашняя утварь и животное. Розоволосая хихикает про себя и быстро нажимает на ярко горящие экранные буквы: «Мне достался кот. Надеюсь, у тебя нет аллергии на животных? Иначе придется усыпить бедного человека, а искать нового та-а-ак утомительно». — Подождите-ка! Мы — ее семья! Моя мать должна была завещать все деньги только своему единственному ребенку! — мама шипит и бесится, в уме подсчитывая доставшиеся ей крохи. Здесь, помимо чертовой семейки Палмер, еще три человека. Альберт — садовник бабушки, которого она любила как родного сына. Дорис — ее одинокая бесплодная сестра, и Дориан — пятнадцатилетний пацан, двоюродный брат Дженни. Пожалуй, мальчишка нравился розоволосой. Он был честен со всеми и не стремился лизать зад ради того, чтобы получить все блага этого мира. — Вы можете оспорить завещание, — сухо кивает мужчина, пришедший к подобному. — Но дело заведомо не выигрышное и не стоит тех сил, которых вы на него потратите. Отец зевает, а брат чинно жует жвачку, игнорируя всех и вся. Дориан хмыкает и встает с места, направляясь в сторону двери: — Миссис Лаут не повезло с дочерью. Как хорошо, что она не видит вас, леди. Дженни провожает парня взглядом и весело хлопает в ладоши, начиная громко смеяться. Бог ты мой, у ее матери такое выражение лица! И ей ни капли не стыдно. Билл не отвечает на сообщение. Козел. *** Палмер накрывает белой тканью мебель. Она делает это, чтобы на старинной бабушкиной мебели не было пыли. Чтобы сохранить это место таким, какое оно было в далеком и счастливом детстве — почти идеальным. И да, это не потому, что ей лень. Честно. Ничего отсюда не исчезнет, кроме кота. Его-то уж никак не получится бросить… Даже если очень хочется. Очень-очень хочется… Рыжий кот, будто читая столь непочтительные к себе мысли, важно вскидывает голову, трется носом о ноги розоволосой и исчезает в дверном проеме. — Сколько можно жрать? — бросает вслед животному девушка, хватая картонные коробки. Все-таки хорошо, что люди придумали чердак: туда можно сбагрить все барахло. Чем, собственно, Палмер и собирается заняться. Повязав на волосы косынку и натянув резиновые перчатки, Дженни оглядывает книжный шкаф и едва ли не разочаровано выдыхает. Она не считает, что чтение для лузеров, просто… это не для нее. Классическая литература не идет ни в какое сравнение с циничным Палаником. — Так, — тянет девушка, — и что мы имеем? Оккультизм? Белая магия? Древние руны? А Сатану бабуля в подвале не держит? Я бы не удивилась. Один за другим фолианты отправлялись в коробки для того, чтобы пылиться на чердаке. Потому что они не были интересны Палмер. До поры до времени. Ночью того же дня Дженни, лежа в постели, листает найденный под подушкой томик. Призраки, гномы, оборотни… и… «Демон Билл Сайфер». «Особо опасен». «Не вызывать». Дженни думает, что она попала. Серьезно так попала. На телефон приходит сообщение: «А до тебя долго доходит, знаешь». Вот же блядство!