Daisy Tea

      Вспоминая увесистый том по психологии, что собирал пыль на одной из книжных полок в комнате ЫнДжи, девушка придерживалась мнения, что уделенное ему в свои дни время, когда интерес к развитию и функционированию человеческой психики был на своем пике, пройдет впустую. Будет неправильно говорить о том, что данная область не интересовала девушку, просто книга была написана слишком трудным языком для восприятия несведущим читателем. Однако общение с КёнСу (или если быть точнее, то его односторонняя версия), заставило вспомнить параграфы о переживании человеком скорби. Опустив лишнее в стремлении понять суть мысли, высказанной автором в его объемном труде в переплете цвета жженной травы, можно уяснить для себя, что горе имеет ровно пять стадий: сначала его яростно, буквально с пеной у рта отрицают, потом гневаются на окружающий мир, используя сию эмоцию в качестве предлога, затем стараются прийти к компромиссу со вселенной через мольбы (по мнению Чон самая жалкая и неоправданная стадия), и, наконец, процесс плавно перетекает в депрессивное, подавленное состояние, результатом которого является принятие. Тем не менее, этот подход не был применим к До. Пообщавшись с госпожой Ли и понаблюдав за юношей в течение нескольких дней, ЫнДжи пришла к выводу, что столкнулась с особенным случаем. Не то чтобы ей хотелось поиграть в психолога, она всего лишь преследовала желание узнать этого человека немного лучше и, возможно, если КёнСу позволит, помочь ему. Ведь, как известно, не стоит спасать души тех, кто сам не жаждет быть спасенным. Любая попытка протянуть руку помощи будет трактоваться жалостью и презрением, что, как ни странно, даже бесчеловечнее банального игнорирования. Таким образом, пылесборник в твердом переплете может спокойно блюсти дальше отведенную ему обычным человеком роль. Хотя, вряд ли автору данного издания представлялась подобная судьба его труда, создание которого, возможно, отняло у человека добрый десяток жизни.       Первая стадия не представляла собой что-то из ряда вон выходящее вопреки, возможно, ожиданиям решивших ознакомиться с сей историей. По словам все той же госпожи Ли, что присматривала за До уже второй год, молодой человек пребывал в данном состоянии с первого дня, когда впервые узнал о своей незавидной участи. Кажется, с тех пор ничего не менялось. Не менялось ровно до момента, когда Чон впервые переступила порог этого небольшого, но такого теплого и уютного дома.

Погружение в себя.

Подвержение изменениям в привычном укладе.

      - КёнСу-щи, какой смысл любить природу, если ты не выходишь на улицу, а только смотришь на нее из окна своей комнаты? Думать, что любишь, и любить на самом деле – две абсолютно разные вещи, - проговорила девушка с укоризненными нотками, в очередной раз, заставая юношу у большого окна, что выходило на проселочную дорогу, ведущую к бескрайнему полю, по которому уже в начале лета сочным на краски ковром расстелились луговые цветы. ЫнДжи выросла активным, любознательным ребенком. Каждое ее действие по обыкновению было переполнено решимостью и непоколебимостью. У девушки в словарном запасе отсутствовали «если» и «бы». Мир вокруг ошалело несся вперед, ожидая этого же от своих попутчиков.       - Погода сегодня просто прекрасная. Если есть желание, то можно прогуляться. Что скажешь? – КёнСу, посмотрев на девушку краем глаза, едва заметно кивнул после минуты недолгих размышлений, чуть сжимая клетчатый плед, коим были накрыты его ноги. Кажется, он пытался не выдавать своего волнения по поводу предстоящей прогулки на свежем воздухе. Юноша не помнил, когда в последний раз покидал стены этого дома. Однако соврал бы, если бы сказал, что не думал об этом. После первых дождливых июльских дней погода изменилась в лучшую сторону. Гостиная, исполненная в нежных бежевых оттенках, который день тонула в насыщенных солнечных цветах, ознаменовывавших начало каждого нового дня. За окном с первых часов восхода солнца на небосклон слышно пение ранних пташек. Бодрые лучики резво и невесомо порхали на стенах. А из приоткрытого окна в комнату украдкой пробирался легкий ветерок, что игрался с занавесками и наполнял помещение сладким летним ароматом. Тремя годами ранее КёнСу, не задумываясь, отправился бы на велосипедную прогулку. И пусть сейчас, даже будучи ограниченным в своих передвижениях, До все еще имел возможность побыть на свежем воздухе, он не мог заставить себя «переступить» порог дома. Потому что тогда был такой же солнечный летний день. Однако парень успел уяснить, что спорить с ЫнДжи себе дороже. Безболезненнее просто согласиться на ее маленькие глупости, пусть они и довольно забавны, на его взгляд.       Сборы, как ни странно, не заняли много времени. Уже ближе к полудню КёнСу осторожно спустился по пандусу к крыльцу дома, не обременяя Чон требованиями помочь. Юноша сам прекрасно справлялся со своим положением, а отсутствие в доме каких-либо порогов значительно облегчали задачу. Кареглазая выскочила за своим подопечным буквально через несколько минут, поспешно застегивая застежку на босоножках. До, чуть сощурившись от яркого солнечного света, внимательно наблюдал за девушкой, пока та закрывала дверь. Он понятия не имел, почему позволил ей вытащить себя на прогулку. На самом деле за те две недели, что ЫнДжи пробыла с ним под одной крышей, юная леди успела узнать, что До умеет вкусно готовить. И здесь, пожалуй, стоит уточнить, что подразумевается не разогрев полуфабрикатов в микроволновой плечи, а приготовление самой что ни есть настоящей домашней еды, от запаха которой приятно тянет внутри. К этому добавлялась любовь к чистоте и порядку, одержимость книгами и постоянной тягой к чему-то новому. По коротким «справкам», слетавшим с губ КёнСу, Чон выяснила, что тот является прекрасным рассказчиком, когда не упрямится в своем вечном желании отмолчаться, аргументируя это «а разве это плохо?..молчать». До нравились телепрограммы с научной, исторической тематики и юмористические шоу, что обычно транслировали в вечерние часы. Пожалуй, это было единственное, что заставляло его включать телевизор в определенное время. Остатки дня же занимали книги всех мастей, среди которых чаще попадались автобиографии и дневники, в которых поселились истории жизней других людей. Музыка, мирно заполняющая вязкую тишину скромной обители. Ароматы цитрусового чая и светло-голубое свечение от экрана компьютера (как оказалось, юноша занимается репетиторством и литературным переводом, но второе скорее хобби, способ отточить имеющиеся навыки). На просьбу ЫнДжи почитать что-нибудь из его работ, КёнСу ответил неопределенным «возможно», что оптимистично настроенная девушка восприняла как согласие. Несмотря на то, что эти детали его жизни могут показаться незначительными, для Чон они значили многое. И, сетуя в сердцах на свое беспечное согласие прогуляться в солнечный день, До почему-то забывал, что уже до этого позволил узнать кареглазой о себе больше, чем кому-либо.        - Давай его сюда, - будто невзначай окликнул КёнСу девушку, протягивая руку к ее рюкзаку. Не задавая лишних вопросов, ЫнДжи протянула «ношу» молодому человеку, наблюдая за тем, как тот аккуратно вещает ее на спинку своего инвалидного кресла. На искреннее «спасибо» кареглазый лишь кивнул, пряча глаза за темной челкой.       Дорога до цветочного поля проходила в негласной тишине, которую девушка впервые благодарно принимала, наблюдая за тем, с каким удовольствием юноша наслаждается живописными видами, имея шанс быть их неотъемлемой частью. Легкие отнюдь не теснил пыльный воздух, сжатый удушливой хваткой летней жары. Порции кислорода с каждым новым вздохом поступали в легкие легко, не встревая мертвым комом где-то внутри. По сравнению с мрачным, тусклым городом, это место подобно светлому пятну в небе перед рассветом, будто кто-то капнул красками в темноту этой серости и задымленности. Настоящая дыра в этой череде суматохи и повседневной рутины. И не было ничего кроме света, аромата травы и робкого пения птиц. Тишина и покой, что встречаются в мегаполисе лишь после проливного дождя, здесь переполняла каждую минуту пронзительного счастья и благодати. Здесь появляется несравнимое ничем ощущение целостности с чем-то сильным, красивым, безграничным и определенно непостижимым. Чистая атмосфера величия и гармонии навеки поселилась в этом оторванном от остального мира месте. Место, способное утихомирить бурю в груди, вызвать трепетный восторг в сердце. Если вкратце.       - Все же твой отец выбрал идеальное место. Здесь волшебно, - позволила себе сделать замечание ЫнДжи, плененная очарованием лета, что навеки поселилось в этих краях.       - Его выбрала мама, - тихо поправил КёнСу девушку, у которой в ту же секунду от большой любопытности в горле застыл немой вопрос, что она не могла решиться задать. – Она умерла при родах. Отец не смог простить, виня во всем меня. Но его можно понять. Нужно было обвинить кого-то, чтобы выплеснуть эмоции и гнев, иначе бы горе поглотило его самого. Однако и избавиться от нерадивого сына не хватило сил. «Щенок слишком похож на свою мать». Возможно, мама была единственным человеком, кем он искренне дорожил, - До рассказывал это с легким сердцем, будто произошедшее не касалось его и было частью чей-то чужой истории, не затронувшей его сердце. Ни тени злости, гнева или негодования. Мягкий, приятный голос не дрожал от сожаления или горечи утраты.       - Прости, не стоило…- заштампованная в таких случаях фраза практически сорвалась с девичьих губ, но КёнСу успел прервать девушку на полуслове, не позволяя ей закончить мысль.       - Я знаю о маме лишь по немногочисленным рассказам отца, на которые он был щедр, когда алкоголь застилал его ненависть ко мне. Поэтому все в порядке, - До мог понять растерянность своей знакомой, поэтому избавил ее от лишних и никому ненужных оправданий, что в подобных ситуациях приходят в виде клишированных фраз за неимением лучших, более подходящих слов. К счастью неловкая тишина была разрушена восторженным вздохом Чон, когда перед ними предстала картина заполонивших собой всю поляну белоснежных ромашек. Будто белым покрывалом укрылась земля. Сегодня в светлый день они были особенно хороши. Только подойдя чуть ближе, под этими белыми сугробами можно было различить и другие растения, робко пробивающие себе путь сквозь эту прекрасную белизну. ЫнДжи буквально в то же мгновение посетило навязчивое желание вспомнить детство и сплести венок.       - Никогда не понимал, почему люди доверяют свои судьбы ромашкам. Разве это не просто цветы? – задумчиво пробормотал молодой человек, рассматривая один из ближайших к нему цветков.       - Не будь к ним слишком строг, КёнСу-щи, - благосклонно отозвалась ЫнДжи, наклонившись и сорвав один из тонких стебельков.- Они были свидетелями человеческих судеб, полных счастья и горя, слез и улыбок. Они видели ложь и неискренность сердец, нежность и трепет слов, мольбы, полные надежд. Не раз к ним обращались за помощью, заставляя быть вершителем чей-то чужой жизни. И столько вынесли эти хрупкие с виду цветы, но продолжают расти, желая помогать и исцелять людей. Природа не наделила их буйством красок, но соберешь один такой букет из ромашек, и будет он прекраснее самых алых роз, - слова, произнесенные девушкой, были преисполнены теплом и заботой. Она верила в то, что говорила, и заставляла поверить отчаявшуюся душу, что слишком долгое время пробыла в своем одиночестве. Чон подошла к До и протянула ему цветок. Счастливая улыбка не сходила с ее лица, а глаза будто светились солнечным светом изнутри. Яркая, восторженная, подобно ребенку, порой серьезная, но стоит ей засмеяться, как окружающий мир вспыхивает ярким светом.       - Может, стоит их выслушать?       КёнСу и сам не заметил, как протянул руку к одинокому стеблю ромашки, перенимая ту из хрупких пальцев. И ЫнДжи понимает, что ее попытки сблизиться с этим человеком не прошли даром, когда юноша, кажется, забывшись, улыбается совсем легко, незаметно, краешками губ. Не говорить, не дышать, замереть, чтобы не спугнуть столь хрупкий момент, когда человеческая душа, подобно цветку, тянется к солнцу в поисках тепла, начиная медленно расцветать. И пусть процесс долгий и кропотливый, но разве это не стоит того?       В оставшееся время Чон предлагает научить парня плести венки, а он не перечит, соглашаясь. КёнСу передвигается самостоятельно, осторожно «ступая» по протоптанным узким тропинкам, и иногда останавливается, наклоняясь, чтобы сорвать разбросанные кем-то по всему полю крупицы солнца и положить их к себе на колени. В один из таких моментов ЫнДжи немного забылась, увлекшись, а когда обратила взгляд на подопечного, то замерла от представшей глазам картины. До, зажав тонкий стебель между пальцами, сосредоточенно смотрел на белые лепестки. На одном из таких расположись божья коровка, что как раз и привлекла внимание наблюдательного юноши. Тот пристально вглядывался в нее своим взглядом исподлобья, будто не понимая, как кто-то посмел занять его цветок. Однако с таким же серьезным видом КёнСу подставил насекомому указательный палец, помогая перебраться на него, а затем осторожно, будто боясь уронить крохотное существо, перенес его к свободному цветку, удовлетворенно наблюдая за тем, как новый друг расположился на желтой подушечке.       Кажется, в тот момент оба сердца подумали о том, что стоит дать этому лету еще один шанс.

Подвержение изменениям в привычном укладе.

Попытка прийти к компромиссу с самим собой.

      - Ты рисуешь? – как-то в один из вечеров КёнСу нарушил тишину крытой веранды, где расположилась девушка с альбомом для рисования и карандашом, который тонкими линиями скользил по белоснежному листу в ее умелых руках. Не отвлекаясь от наброска, ЫнДжи кивнула. До решил позволить себе маленькую вольность, составив компанию кареглазой. Молодому человеку нравилось наблюдать за работой творческих, увлеченных своим делом, людей, что со всей страстью в хрупких человеческих сердцах посвящают себя чему-либо. На самом деле Чон училась на художественно-графическом факультете, что стал ей вторым домом, подобно маленькой книжкой лавке отца некогда в детстве. Пожалуй, это тот редкий случай, когда твоя работа или же учеба являются по совместительству хобби, ремеслом, в котором ты чувствуешь себя как никогда свободным. Поступить было тяжело, но ЫнДжи с удовольствием прошла бы через все трудности еще раз, если бы ее поставили перед выбором, ради того, что может и имеет сейчас. Время от времени кареглазая даже подрабатывала, рисуя иллюстрации для каких-нибудь детских книжек. К сожалению, подобная работа редко подворачивалась, но вместе с тем Чон ценила любую редкую, пусть и небольшую, на чей-то взгляд, возможность.       - Хочешь, тебя научу? – внезапно спросила ЫнДжи, резко откладывая альбом и с нескрываемым энтузиазмом смотря на КёнСу, которого, кажется, немного напугала своей неожиданностью, перемена в спокойной и сосредоточенной юной леди, заставляя парня слегка вздрогнуть и выводя его из оцепенения. Но предложение ему понравилось. До не был против попробовать что-то новое. Несмотря на столь значительные изменения в размеренной жизни юноши, они были ему, как ни странно, по душе. Так прошел июль, когда в начале августа Чон посетила идея разрисовать комнату КёнСу, что была подобна девственно чистому холсту, ждущего своего мастера. Просторное помещение минимально меблированное, оно пропускало через большие окна много естественного света. Однако казалось пустой, безжизненной и совершенно одинокой коробкой. Стены здесь были яркого цвета спокойствия и тишины – белого. Увидев эту комнату однажды, ЫнДжи почувствовала, как хочется заставить руку двигаться. Пустующие белые пятна были своего рода вызовом, требующим заполнить холодные пробелы.       Немногочисленная мебель была скрыта под прозрачной плотной пленкой с целью защитить от попадания на нее краски. Этот день заполнился громкой живой музыкой, льющейся нескончаемым потоком из колонок музыкального центра, звонким смехом молодых людей, распускающимися цветами-узорами на белоснежных стенах, что благодарно впитывали в себя яркие акриловые краски. Коснулось нежных лепестков и солнце, расположившееся почти что под потолком среди узорчатого лазурного неба. Даже мебель теперь была расписана по своему контуру узорами-звездами, цветами-ромашками. Нашлось место и птицам. Идеальным существам в отличие от неловких людей. Символ свободы и радости, недоступных людям, запертым в убогих клетках своих чувств.       - Считается, что птицы не способны на грусть, они не вкушали вкус боли и горечи, ибо вольны сами распоряжаться своей судьбой. Но мало кто знает, почему так высоко они парят под облаками. Там, в небесной глади, они ищут помощи у ветра, который смог бы осушить из слезы и подарить незабываемый полет, перекрывающий всякое вязкое чувство. Гордые и величественные, несокрушимые и недосягаемые для человека, они не боятся просить помощи, - рассказывала ЫнДжи, пока помогала КёнСу выводить красивую, полосатую с огненным хохолком птицу, поселившуюся у изголовья кровати. И пусть в этом неудобно признаваться, но Чон преследовала небольшую корыстную цель в затее того дня. Ей хотелось, чтобы До позволил мукам своей жизни перевоплотиться в хрупкую, с трепетом созданную красоту. Сложно изображать счастье, рисуя красками боли и прошлых переживаний, но если получится, то душа познает великое облегчение, и будет возможно увидеть новые, закрытые ранее жизненные пути.       Время, проведенное в тот день вместе с Чон, не было напрасным. КёнСу открыл для себя много нового. Оказывается, палитра цветов изобилует необычными названиями. Среди прочих особенно запомнился «цвет синей пыли». Глубоко-синий. Как вода после заката. А еще цвет «Космический кофе с молоком». Оттенок белого цвета, который представляет усредненный цвет Вселенной. Как много, оказалось, интересных вещей на самом деле существует наряду с нашей жизнью. Но не всегда мы стремимся к их познанию. Так и с человеческими чувствами. Закрываясь, мы ограничиваем свой мир, сами выкрашивая его в серые цвета.       Вечер же был полон откровений.       - Раньше я очень любил активный отдых. Походы, скалолазание, велосипедные прогулки. Но больше всего жил футболом. Это чувство, когда ты на поле, ни с чем не сравнится. Ты буквально чувствуешь нити жизни, что бьются у тебя под кожей. Кажется, в то время я не был таким ворчливым, - горькая усмешка и бескрайняя грусть в темных карих глазах. - Тогда, помню, как сейчас, тоже был солнечный, теплый день. Я ехал на велосипеде с вечерних занятий, когда меня сбила машина. Не знаю, как не заметил ее. Кажется, водитель был пьян. А, может, я расслабился и не следил за дорогой, слушая музыку. Помню лишь яркий, ослепительный, будто свет ста солнц, в котором я, можно сказать, сгорел, - разговор был особенно долгим и искренним. Не один час был проведен на веранде за согревающей холодные пальцы кружкой ромашкового чая. А, может, ромашки и в самом деле лечат. Потому что с каждым новым глотком травяного напитка приходили новые слова, несказанные ранее, и на сердце становилось легче. КёнСу чувствовал необходимость попытаться быть даже для самого себя обычным, нормальным человеком. Потому что мир слишком огромен, чтобы запирать себя в клетке.

Попытка прийти к компромиссу с самим собой.

Неудача.

      Один из дней августа был ознаменован внезапным телефонным звонком. Обычно КёнСу никто не звонил, кроме социального работника и куратора из университета. Отец же предпочитал сводить их общение к минимуму. Поэтому, увидев на дисплее сотового незнакомый номер, юноша, не скрывая своего удивления, решил ответить на звонок.       - КёнСу-я, куда ты пропал? – вещал чей-то чересчур оживленный голос по ту сторону телефонной трубки. Несмотря на отличную память, До не мог вспомнить личности собеседника, пусть манера речи и была довольно знакомой. Юноша сжал губы в тонкую линию и слегка нахмурился, сводя брови к переносице. Неловкая пауза затянулась, что, кажется, отнюдь не порадовало собеседника, догадавшегося о причине молчания молодого человека.       - И давно ты стал забывать о своих однокурсниках? - в трубке послышалось недовольное фырканье. – Обидно, знаешь ли.       Несмотря на неловкое положение, До чувствовал легкое раздражение, что тихим скрежетом отдавалось на затворках сознания. И пока парень на том конце трубки талантливо разыгрывал обиду на своего товарища, кареглазый, прикрыв глаза, спокойно выслушивал красноречивые обороты, адресованные ему. Собеседник говорил слишком быстро и так эмоционально, что КёнСу начинал чувствовать легкое давление на виски. В этот момент имя само слетело с губ.       - ИнСон, что-то случилось? – внезапно прервал парень однокурсника, резко остудив его пыл. Кому-то покажется странным, что такой внимательный к мелочам молодой человек мог забыть имя своего знакомого. Случается, если ты вот уже третий год на домашнем обучении и избегаешь всяческого человеческого общения, которое ничего не может подарить тебе кроме жалости или ее обратной стороны – презрения. А молчание красноречивее, острее любых слов. Хотя теперь КёнСу думал о том, что не так уж плохо общаться с кем-то, расширив установленные самим собой рамки.       - В городе будет проходить музыкальный фестиваль. Не хочешь присоединиться? – приглашения на какое-либо мероприятие До ожидал в самую последнюю очередь. Обычно о нем в таких случаях забывали, так как приглашать пришлось бы не только КёнСу, но и его инвалидное кресло. Почему-то у некоторых плохо вяжется образ всеобщей радости и веселья с парнем-калекой. Поэтому, подобные кареглазому, негласно становятся изгоями. Но, может, в этот раз все будет иначе? Ему не могли позвонить по ошибке, верно? Так размышлял в данный момент сам молодой человек. Нежное, трепетное чувство приятно начинало разливаться по венам-сеточкам, заставляя дать положительный ответ. Но следующие фразы окатили парня холодной водой. И будто что-то разбилось, ибо он был готов поклясться, что отчетливо слышал заставший в ушах ледяной звон осколков, несмотря на то, что в комнате была разлита приятная до этого момента тишина.       - Черт… прости, я забыл. Ты ведь не можешь. Прости. Не стоило мне звонить…, - собеседник на том конце провода рассыпался в бесконечных извинениях, пока одна жизнь крошилась с громким, надрывным треском. – Еще раз прошу прощения за беспокойство, КёнСу-я. Тогда я пойду, да? – не дождавшись ответа, однокурсник сбежал, трусливо поджав хвост. А куда бежать КёнСу?       Там, где колотится сердце, слова парня, вплетаются в слепую ненависть и отчаяние, надежно подкрепленное стойким чувством ненужности. Ни звука. Ни шороха. Кажется, что тишина тянет бесконечно прекрасную комнату, стены которой ожили не так давно, в удручающую пропасть. Вот он, До КёнСу — оскорбленный, буквально униженный и совершенно обессиленный. Задушенный крик отчаяния топится где-то в желудке, где слишком тесно. Он хочется прорваться наружу, наполнить легкие и сорваться с пухлых обветренных губ. Напряжение проходится по телу приливной волной, а ком, поднимаясь откуда-то изнутри, будто встревает между ребрами. Но это не длится долго, он прокладывает себе верный путь, стискивая грудную клетку в тисках напряжения, желая разбить ее на острые мелкие осколки. Усилием огромной воли молодой человек пытается заставить взять себя в руки. Вдох. Выдох. Вдох? Но выдоха не последовало. Будто кто-то стер из головы такую важную информацию, как нужно дышать. Но КёнСу плевать. Он тонет в чувстве собственного ничтожества. Он словно рыба на суше. Только и может, что беспомощно открывать рот в надежде на свежий глоток воздуха, который бы отрезвил помутневшее сознание.       Всего-то слова какого-то мальчишки, который, наверняка, позвонил по чей-нибудь указке или просто шел по алфавитному списку учащихся. Далек от человеческого образца, измерителя души, но почему тогда так больно где-то на кромках сердца? До пытается удержать светлый образ ЫнДжи, вспомнить все ее слова, но те как назло едва различимы сознанием, будто доносятся из-под толстого стекла, не пропускающего, ни единого звука. Попытки казаться для самого себя обычным, нормальным человеком сильно истощили слабый организм, изрядно потаскали его, превращая в заношенный свитер, который с такой легкостью был готов сейчас распуститься. Тишина сожгла все звуки. Поглотила даже веселый мотив мелодии, доносящейся откуда-то с веранды, бездушно оставляя своего подопечного наедине с едким дымом, забившимся в легкие. Хочется что-нибудь сломать, банально закричать, срывая голос. Что угодно, лишь бы вывести этот вязкий яд из организма. Но голосовые связки, будто кто-то сжал тисками, лишая возможности говорить. И даже если КёнСу попытался бы, то издал бы лишь обессиленный хрип. Губы от волнения пересыхают. Во рту становится сухо, а дыхание рвется на мелкие, неровные обрывки. Мышцы напрягаются. Практически почерневшие глаза лихорадочно бегают, беззвучно натыкаясь на стены помещения. Вдохи бессмысленны. Высушенные легкие не пропускают кислорода.       Первым накатывает отчаяние, и сердце судорожно сжимается – паническая атака, такая, которая бывает при остром приступе страха. Страха, который испытываешь, забираясь поближе к небу и внезапно вспоминая о забытой где-то внизу страховке. Кажется, взять верх над жалящими мыслями, представляется невозможным вопреки яростным попыткам сопротивления КёнСу. Его пальцы до сих пор сжимали мобильный телефон, который будто свинцом успел налиться, давая хозяину ощутить свою слабость в полной ее мере. Глаза продолжают судорожно бегать по комнате в поисках того, на чем можно отыграться. Далеко ходить не нужно.       В стену незамедлительно летит сотовый, разбиваясь, не выдерживая противостояния с бетонным противником. Этого мало. Слишком мало, чтобы унять саднящие в груди раны. Хочется больших разрушений, ибо их масштабы – ничто по сравнению с разрушениями в хрупкой душе. Нужно выместить скопившуюся озлобленность, чего бы этого ни стоило. В конце концов, кареглазый не придумывает ничего лучше, как бросать попадающие под руку книги в стену напротив, не заботясь о жалобных звуках рваных страниц и потрепанных корешках, что раньше чувствовали на себе трепетное отношение. Теперь же перешептывающимся шелестом летят страницы, становясь невинными жертвами чужой боли и безысходности. Летит в ту же сторону и ваза с полевыми цветами. КёнСу передвигается лихорадочно по комнате в своем остром желании еще что-нибудь испортить, сломать, разбить. Чтобы летели щепки и осколки, как это обычно бывает в кино. Разве это не должно помочь сделать вдох? Разве не избавит страдальца от негативных эмоций, острыми шипами, обвившими его некогда ясный разум. До то случайно наталкиваясь на предметы мебели, то специально сталкивая их со своего пути, добирается до стопок с тетрадями, что валятся на пол. Юноша даже не замечает, что под раздачу попадают рисунки и альбомы ЫнДжи. Слышен только звук, с которым корешки ударяются. Но это не успокаивает. Становится только хуже с каждой прожигаемой секундой, что отмеряют не попавшие под горячую руку часы.       Правильно говорят, что нет ничего страшнее отвращения к себе. Это чувство заставляет людей совершать безумные поступках в тщетных попытках избавиться от своего уродства. КёнСу теперь казалось, что он проживает жалкую пародию на то, что зовется жизнью. И как же смешны теперь в его глазах попытки личного лицемерия. До чего жалко и ничтожно. Он устал. Просто устал. Момент, когда, выстояв против течения, ты считаешь, что все закончилось – сладкая иллюзия. Новые волны смывают тебя, потому что нет ни желания, ни возможности твердо стоять на ногах. Хочется, чтобы все прекратилось. Ни слышать, ни чувствовать, ни жить.       Последнее, что слышал КёнСу – собственный крик и звук осыпающейся штукатурки. Тишина. Он не сразу осознает, что упал с инвалидной коляски. Тем не менее, чувствуется тепло, а бесконечное тепло обвивающих его сзади тонких женских рук. Они держат так крепко, как только могут, прижимая к бешено бьющемуся сердцу, что пропускает через себя ударов больше, чем положено, от чего кажется, что вот-вот выпрыгнет из груди. Испугалась. Не за себя, за юношу.       - КёнСу-я, - тихо, осторожно зовет мягкий голос, пытаясь достучаться до кареглазого через ту самую толщу стекла. Рано или поздно у каждого человека возникает потребность быть утешенным. Усталость неизбежно заметает на долгом жизненном пути, наполняя легкие песками времени. И в такие моменты кто-то теплый, родной должен быть рядом, чтобы держать тебя в своих объятиях, давая возможность прокричаться, выплакаться. ЫнДжи соврет, если скажет, что не была сейчас до чертиков напугана. Она винила себя, что из-за музыки не сразу услышала шум, не сразу пришла, чтобы спасти КёнСу, вырвать его из лап того безумия, что обычно селится в серых стенах психиатрических больниц. Подобное нельзя переживать в одиночку. Пусть прогоняет, Чон не уйдет, она будет с этим светлым человеком до конца. Однако парень не вырывается. Возможно, где-то крупицы разума шептали ему о том, что он может причинить вред невинной душе, о чем будет позднее сокрушаться сам. Слезы сами катятся по бледному лицу. До пытается спрятаться за темной челкой, будто это что-то постыдное. Но ЫнДжи дарит успокаивающие прикосновения и принимает его, изнеможенного, отчаявшегося, немного неуверенного и запутавшегося. Слова не так важны, пусть Чон и пытается подобрать их. КёнСу слышит лишь биение ее сердца, в такт которому старается дышать. В этот вечер он не боится просить о помощи.

Неудача.

Принятие себя настоящего.

      Так появились пять стадий До КёнСу. Вполне подтвержденное Чон явление. Она задумывалась даже сменить род деятельности, но это небольшое замешательство не продлилось и минуты. После того случая утекло немало воды, и многое изменилось. Юноша решился принять шанс, подаренный ему судьбой, и стал проходить курсы кинезиотерапии, будучи готовым, бороться за возможность встать однажды на ноги и совершить свои вторые первые шаги. Врачи, между тем, делали весьма оптимистичные прогнозы. Конечно, не обошлось без активного участия и поддержки ЫнДжи, которая настояла на своем присутствии на сеансах, стойко выдержав суровый и прожигающий взгляд КёнСу. Молодому человеку пришлось пройти долгую дорогу от ухода в себя и до принятия. Его молчание в начале пути, неприкрытое неприятие окружающих было честнее искусственной жизнерадостности, что становится результатом самопожертвования во имя спокойствия окружающих. Зато сейчас КёнСу улыбался пусть и редко, но искренне и по-настоящему счастливо. Теперь и утро, и вечер были общими. Нашлось здесь место и ароматному ромашковому чаю, что напоминал молодым людям о тех днях, когда они подарили лету еще один шанс.