Помеха

Когда Тим открывает глаза, он на больничной койке, в госпитале. Все его тело ноет от многочисленных ушибов и ран. Тим старается не двигаться, потому что каждое движение рождает новую вспышку боли, несмотря на то, что шум в голове и тот факт, как тяжело ему сосредоточиться на происходящем, безошибочно указывает на наличие обезболивающего в крови. Он моргает, пытаясь сфокусировать зрение, и осторожно поворачивает голову набок. У его постели, сгорбившись на стуле, сидит Джейсон. На мгновение Тиму кажется, что он вновь в том, втором мире, но это ощущение пропадает, стоит Джейсону поднять голову. Разница не бросается в глаза, но она есть, а Тим слишком хорош в умении подмечать детали. Этот Джейсон кажется старше, черты его лица резче и острее, и между бровями залегла складка, будто он скорее привык хмуриться, нежели смеяться. И взгляд. Взгляд человека, повидавшего худшее в этом мире. Тим знает, что несмотря на то, что и он сам, и Дик, и тем более Брюс были близко знакомы с темной стороной Готэма, может быть, даже слишком близко, но они всегда оставались наблюдателями. Джейсон Тодд из его мира знал эту темноту изнутри, и печать знания, что Тим мог видеть в его глазах, есть и во взгляде этого Джейсона. В этом и есть различие. Этот Джейсон не похож на того человека, с которым Тим делил постель во втором мире. В нем нет ни следа детскости и невинности, он скорее напоминает Тиму Ред Худа, но отчего-то эта мысль не приносит дискомфорта, наоборот. Тим не знает, отчего, но он ощущает от этого почти облегчение. — С возвращением в мир живых, Тимми. Джейсон прерывает затянувшееся молчание, и Тим моргает несколько раз, усилием воли заставляя себя сосредоточиться на настоящем. Голова кружится от обезболивающего в крови. Джейсон улыбается слишком устало, чтобы быть искренним, и, может быть, его взгляд мягче, чем несколько мгновений назад, но напряжение в его позе никуда не уходит. Это не воспоминание, скорее шестое чувство, но Тим знает, что Джейсон этого мира находится в напряжении почти всегда. — Тебе прилично досталось. Док сказал, могут быть проблемы с памятью первое время, но все могло закончиться и хуже. Тим хмурится, и — пытается вспомнить. Воспоминания того, другого Тима, который родился в этом мире, не приходят к нему столь же легко, как в прошлый раз, они смутны и неопределенны, будто он пытается вспомнить увиденный накануне сон. Обрывки воспоминаний отвлекают и утягивают за собой, но Джейсон смотрит на него выжидающе, поэтому Тим оставляет попытку вспомнить — пока. Он улыбается ему слабо и кивает — настолько, насколько позволяет пульсирующая в висках боль. — Давай убираться отсюда. Я хочу домой. Тиму сложно вспомнить сейчас лица и события, но ему не нужна его память, чтобы знать, что они с Джейсоном в этом мире любовники. Их выдает язык тела Джейсона, его взгляд, и то неуловимое шестое чувство, граничащее с аксиомой знания. Они вместе, и Тим сглатывает вязкую горечь иронии происходящего и старается не думать о данном себе обещании не вмешиваться больше в жизнь Джейсона. Никогда. Он не удивлен жестокости провидения. Позже, после утомительных споров с пожилым врачом, наотрез отказывающимся выписывать Тима, после ругани и шума, глухой пульсирующей боли и долгой дороги до квартиры Джейсона в одном из наименее благоприятных районов Готэма, которую Тим привык называть домом, после того, как Джейсон, убедившись, что у Тима есть все, что необходимо, исчезает по каким-то одному ему ведомым и едва ли легальным делам, Тим позволяет себе вновь попытаться вспомнить. Воспоминания по-прежнему обрывочны и неясны. Он не может вспомнить, как ни старается, из-за чего именно он оказался в госпитале, и не помнит ничего связанного с Бэтменом или Робином, в то время как прекрасно помнит мелькавшие тут и там репортажи и статьи о деятельности членов Лиги Справедливости. Мысли об этом приносят лишь головную боль, поэтому Тим оставляет все эти вопросы в покое. Он знает, что рано или поздно, недостающие фрагменты головоломки встанут на свое место. Он помнит Джейсона, и из всех его смутных воспоминаний, эти, о нем, даже слишком яркие, слишком четкие. Он помнит, будто это было вчера, будто это действительно была его жизнь — темная грязная аллея, жесткая хватка больших мозолистых рук на его запястьях, недобрая усмешка на губах и хриплый шепот: — И что это такая хорошенькая пташка делает здесь, хм? Он почти задыхается собственным страхом. Его губы дрожат и спазм в горле не позволяет произнести ни слова, да и что он может сказать в свою защиту? Вот только холод в глазах напротив неожиданно сменяется почти сочувствием, и хватка на его запястьях слабеет. — Не самое лучшее место для прогулок для таких богатеньких испорченных мальчишек вроде тебя. Тим сжимает свою камеру крепко и часто моргает. В нем достаточно смелости или, может быть, наглости, чтобы рыскать тут и там с ней, порой в самых опасных районах Готэма, но он никогда не попадался раньше, и ему только четырнадцать, и может быть этот парень и не собирается причинять ему боль, но… — Ну же. Убирайся к чертям отсюда. Тебе повезло, что ты наткнулся на меня. Будь это кто-нибудь другой, ты бы уже стоял на коленях с чьим-нибудь вонючим членом в твоем хорошеньком ротике. Тим не может сдержать дрожь. Его тело отказывается повиноваться ему, мысли слишком спутаны, и какая-то часть его сознания услужливо подсказывает ему, что это всего лишь шок, вот только всего лишь может закончиться именно так, как сказал этот парень, если не хуже. Над ухом раздается раздраженный вздох, и его запястья наконец отпускают, только чтобы вместо этого схватить за предплечье, и, не встречая ни малейшего сопротивления, буквально утащить за собой прочь с улиц — в тесную обшарпанную квартиру, очевидно, принадлежащую этому парню. После чашки крепкого кофе, в котором, Тим подозревает, имеется немалая доза виски, Тим наконец перестает дрожать и начинает говорить. Он говорит долго, возможно, несколько часов — о своей жизни, о родителях, о том, как мало их заботит, чем занят их собственный ребенок, о том, как он привык бывать всюду со своей камерой, делая снимки наиболее примечательных преступных личностей Готэма, и, изредка, членов Лиги Справедливости. Парень на удивление терпелив, и, несмотря на то, что он кажется жестким и нелюдимым на первый взгляд, Тиму удается разглядеть тепло в его глазах — и сейчас этого более чем достаточно. Когда он заканчивает свою историю, он слишком измотан — морально и физически. Тело подводит его и он засыпает прямо там, на дешевом диване, не думая о том, что находится в чужой квартире с человеком, который едва ли не угрожал ему, который может быть вором или насильником, или работорговцем. Тим просыпается утром от запаха кофе и первое, что он видит — лицо знакомого уже парня, на губах которого играет полуулыбка-полуусмешка. — Держи, — говорит он, протягивая ему чашку с дымящимся кофе, и мгновение спустя добавляет. — Я Джейсон, кстати. — Тим, — представляется Тим и улыбается ему в ответ. Это начало их странной дружбы, дружбы между беспризорником, выросшим в Преступном переулке, и ребенком богатых родителей, слишком умным, чтобы это могло хорошо для него закончиться. Джейсон не дотрагивается до него иначе как дружески, пока ему не исполняется шестнадцать, хотя Тим видит желание в его глазах намного раньше. Джейсон — преступник, но он следует своеобразному кодексу чести, и, очевидно, дождаться возраста согласия — один из пунктов. Тим тоже терпелив. Но на свой шестнадцатый день рождения он берет все, что принадлежит ему по праву — все, что Джейсон готов ему предложить, и это немало. Он помнит каждый поцелуй, каждый укус, каждую грубоватую ласку. Он горит под прикосновениями больших горячих ладоней, жаждая большего — всего и сразу. Он целует в ответ, жадно, неумело, отдаваясь как умеет — и, кажется, Джейсону тоже этого достаточно. Он стонет и рычит сквозь зубы, и вцепляется в простыни, и когда они оба кончают — ярко, беспорядочно, горячо — Тим думает, что это самое лучшее, что когда-либо случалось с ним в жизни. Тим помнит все это отчетливо, и вместе с этими воспоминаниями приходит и более глубокое, более фундаментальное знание — что Джейсон нуждается в нем, нуждается по-настоящему, в каждом жесте, даже в простом человеческом утешении, что порой он открывается Тиму достаточно, чтобы он мог увидеть эту его слабость, и Тим знает, что никогда и ни за что не предаст оказанного ему доверия. Проходит несколько месяцев, прежде чем воспоминания возвращаются полностью. Он помнит теперь, как оказался в госпитале — в очередной раз попав под перекрестный огонь, связанный с темными делами Джейсона. Он понимает теперь так же, почему все вокруг кажется мрачнее, опаснее, и дело не только в районе, в котором они живут. В этом мире нет Бэтмена, и Тим не знает, что именно пошло не так, просто Брюс Уэйн не вернулся из своего путешествия по миру — возможно, он погиб, возможно, нашел другой путь, но факт остается фактом — Готэм оставлен без защиты, и хотя без Бэтмена нет и многих злодеев, о которых Тим привык слышать, их все же достаточно, чтобы вовлечь город в хаос, во тьму. Время от времени, когда ситуация становится по-настоящему опасной, Лига Справедливости берет дело в свои руки, но их редкое вмешательство не меняет общей картины. Не так, как это удалось Бэтмену. Отсутствие Бэтмена влияет не только на судьбу всего города, но и на судьбы отдельных людей. Без него Джейсон так никогда и не покинул Преступный переулок, он учился выживать и приспосабливаться, а в этом мире, чтобы выжить, приходится идти на крайние меры. Он преступник, и это знание не является откровением для Тима. Это не беспокоит его, как, возможно, должно. Тим и сам вне закона, с того самого момента, как впервые взломал систему безопасности, чтобы заполучить очередной снимок, и тем более потом, каждый раз, когда он помогал Джейсону. Тим не знает, сколько в этом простом принятии от него самого, и сколько от Тима, что родился и жил в этом мире. Порой ему сложно отделять себя от него, и, наверное, это имеет смысл, потому что в сущности они единое целое, просто с разными судьбами. Он удивляется порой, как быстро вливается в рутину, но, на самом деле, удивляться нечему. Его разум знает Джейсона (пусть несколько другого, но это не столь уж важно), и его тело знает прекрасно его, их отношения, и их далекая от идеала жизнь — это все, чего он хочет или все, что ему нужно, или, может быть, и то, другое. И все же, Тим не может избавиться от ядовитого привкуса неминуемого. До этого было лишь два мира (он не считает тот, в котором родился его разум), но Тим не глуп и видит закономерность. Он знает, что умрет — скоро. И он не может сделать ничего, чтобы это предотвратить. Он знает, что Джейсон видит, что что-то не так. Джейсон внимателен, он умеет подмечать детали, даже если порой это не очевидно. Он не говорит ничего, впрочем, только обнимает его крепче, и во взгляде его Тим нередко замечает тревогу. Джейсон обычно прямолинеен, но он не спрашивает, что именно беспокоит Тима. Вместо этого он пытается решить проблему интуитивно. Однажды ночью — на улице зима, и у них недостаточно денег, чтобы оплатить счета за отопление — они лежат вместе в постели, прижавшись друг к другу тесно, чтобы сохранить остатки тепла, оба слишком усталые, чтобы думать о чем-то помимо сна. Джейсон прижимает его к себе и смотрит в потолок, и через несколько моментов молчания, когда Тим уже думает, что он заснул, он неожиданно начинает говорить, тихо и самую малость неуверенно: — Знаешь, Тим, я никогда не думал, что в моей жизни появится кто-то подобный тебе. Иногда мне кажется, что ты — единственное, что удерживает меня на краю саморазрушения. Что без тебя я был бы настолько поглощен своей злобой и ненавистью ко всему миру, что это попросту выжгло бы меня изнутри, дотла, оставив только пустую оболочку вместо человека. Он замолкает. Спустя несколько мгновений тишины он смеется — коротко, хрипло и горько. — Черт возьми, Тимми, ты знаешь, насколько я ненавижу всю эту сентиментальную чушь, так что я надеюсь, что ты уяснишь это сейчас, потому что черта с два я намерен повторять это еще раз в ближайшем обозримом будущем… Джейсон вновь останавливается и глубоко вздыхает, будто пытаясь решить, действительно ли он хочет продолжить, но затем он смотрит на Тима, и в его глазах что-то настолько обнаженное и искреннее, и нежное, что видеть это почти физически больно. — Я люблю тебя, — говорит он наконец. — И я нуждаюсь в тебе так сильно, что иногда это пугает меня. Тим сокращает между ними дистанцию, чтобы накрыть губы Джейсона поцелуем, и после он шепчет единственное, что может ответить — единственное, что хочет ответить: — Я тоже люблю тебя, Джейсон. И он знает, что это правда. Он не уверен, когда это случилось, когда родилось это чувство, и это не так уж важно сейчас. Что действительно имеет значение, это то, как болезненная неуверенность, которой просто не должно быть в глазах Джейсона, исчезает, и то, как он целует его в ответ — жадно, жестко и именно так, как Тим любит это. И в это мгновение Тим не думает о дате, которая ближе с каждым днем. Нет, он не думает. Потому что прямо сейчас он хочет жить настоящим, не обремененным грузом прошлого и грядущего. Тим думает, что мог бы быть счастлив вот так, но вместо этого он чувствует себя как раковый больной без последней надежды на исцеление, разве что за исключением боли, хотя одна мысль о том, что он потеряет все это — опять — больнее всего, что он когда-либо испытывал. Девятнадцатого марта Тим уходит прочь, повинуясь внезапному решению, не давая себе передумать. Джейсон не увидит, как он умрет. А Тим… Тим не увидит боль в глазах Джейсона. Он идет вниз по аллее и думает обо всем том, что было между ними в обоих мирах, и даже в его собственном, первом. Он любит Джейсона. Это так просто, что ему больно от этой мысли, и не имеет никакого значения, о каком мире идет речь, это все еще человек, которого он любит. Человек, которого он обречен терять вновь и вновь. Он думает отстраненно, был ли он настолько слеп до того, или слеп был только его разум, но не сердце. И может быть это неправильно и нездорово, но Тиму кажется, что на самом деле все началось еще давно, еще в его мире, и он не знает, что с этим делать, но не то чтобы он должен делать хоть что-то. Он знает, что дальше будет только хуже. Тим проводит ночь в обшарпанной аллее, свернувшись в темном углу в груде каких-то тряпок. Он едва не замерзает до смерти, но он знает, что это не может закончиться так просто. Тем более время еще не пришло. Когда приходит утро, Тим просыпается от пинка под ребра. Когда открывает глаза — вокруг него компания подростков, уличная шпана. Они выглядят злыми, как цепные псы, и их много. Тим — не боец в этом мире. Его разум знает нужные движения, но его тело слишком слабо и у него нет шанса. Он понимает это четко и ясно, еще до начала драки. Боль в правом боку острая и реальная, и на короткое мгновение — впервые, с тех пор, как он ушел от Джейсона, он чувствует хоть что-то, и это почти облегчение. На этот раз смерть не столь болезненна.