запах зайчатины, бинтов и секса
10 мая 2019 г., 10:00
Примечания:
и опять архидохуя текста(тм)
привет
сменилось аж три сезона
а написалось за неделю
I
Этой ночью Юсефина Элин Роач не сомкнула глаз ни на минуту. Этой ночью – Юсефина Элин Роач сидела у распахнутого окна в своей комнате и внимательно разглядывала ночь. Поджимала под себя ноги, чувствуя, как упираются в коленки пружины жесткого матраца, куталась в тяжелое одеяло, дула на ладони в попытке согреть, все елозила, сжималась. Пойманные ветром искры снега влетали через окно и терялись в одинокой темноте комнаты, врезались прямо ей в лицо, такие колючие и холодные, неприятные, путались в волосах и там же моментально таяли. Юсефина их приглаживала все время, волосы свои, когда ветер особенно агрессивно рвал патлатые вихры, пыталась в хвост собрать, через плечо перекидывала, даже косу кое-как заплетала. А ветер – все осаждал, напористый и агрессивный, непокорный, дикий, будто лесной зверь, иногда Юсефине казалось, что он был бы не прочь убить ее: закрутиться невидимыми потоками воздуха – и прямо вокруг хрупкой лебединой шейки, вытурить из легких весь кислород, из каждой клеточки высосать; сдавить маленькие позвоночки метафорической змеей-людоедом и похрустеть мгновение в тишине сахарными костями. Наверное, Юсефине даже нравился этот звук. Юсефина любила бродить по лесу; выйти утром, опустошив лишь кружку несладкого кофе, взяв с собой только ореховый энергетический батончик, – и ходить под соснами целый день, вслушиваясь в хруст и треск мелких веток под ногами, попутно – проверяя расставленные накануне матерью ловушки, пока не покажется на горизонте сочный мазок закатного зарева. Кое-кто говорит: это совсем не женская профессия – рейнджер. Юсефина знает, что бабушка с дедушкой совсем не одобряют такой выбор своей дочери, поэтому от нее уже вроде бы негласно открестились. Забавно, думает Юсефина, а мама говорит, что отреклась от них сама и намного раньше. Кажется, началось все с того, что Лив, мать Юсефины, работая медсестрой в психлечебнице, помогла сбежать оттуда одному из пациентов, а по совместительству – ее будущему отцу. Была ли его история о том, что упекли его в подобное заведение лишь для того, чтобы беспроблемно отобрать дом, правдой – неясно до сих пор. Так или иначе – он сбежал снова, но только уже из семьи и без Лив. Одно напоминание о себе, конечно, он оставил, да и то – как ради издевки. Ну вы поняли – Юсефина уверенно и целенаправленно вглядывается в вязкую тьму соснового леса. Являясь рейнджером-экологом, мать Юсефины следит за качеством речной воды и состоянием почвы, дикими животными, контролирует появление на территории таких нежелательных видов, как, к примеру, угрожающий случайным туристам кемпинга «Серебряная сосна» серый волк или инвазивная пуэрария, растущая с бешеной скоростью, равной одному футу в день, и уже превратившая отдельные районы южных штатов в постапокалиптические джунгли. Чуть больше года Лив отлавливает и помечает редких канадских рысей, и в каком-то смысле – на данный момент это являлось ее ведущей обязанностью. В штате этих животных осталось крайне мало, хоть охота на них и регулировалась вначале квотами и запретными сезонами, а с резким ухудшением обстановки – и вовсе была запрещена, очевидно, здешние ненадлежащие условия все-таки не предрасполагают оставшихся особей к активному размножению. Популяция канадских рысей во всех областях северной части США неизменно зависела от зайца-беляка, который в их меню занимает если не сказать почетное, то точно первое место. И иногда Юсефина, прогуливаясь по чаще, играя со своим псом Тофу в пушистом снегу, встречает их. То есть – зайцев. Ничего особенного на самом деле в них не было: белые шкурки, темные кончики ушей; выражение мордашки варьирует от глуповато-настороженного до глуповато-хитрого, сами глаза – две бусинки среди белоснежного меха, черные-черные, будто бы и правда искусственные, какие-то даже дьявольски черные порой, только по ним и возможно эти мягкие комья шерсти на экспозиции хрустального зимнего леса заметить. А особенно когда они съеживаются да уши к спине прижимают. Гораздо же проще заметить в сугробе зайца подранного зверем. Тут и зрение напрягать особо не нужно – красный невероятно ярко цветет всей своей кровавой палитрой на белом. Однако – не думай вот даже, сначала никакого зайца ты, конечно же, не увидишь. Посмотришь – и не увидишь. Первым делом в глаза бросится именно кровь. Да, ее будет достаточно. Да, столько вытекло из одного зайца. Не видишь крови? Значит, его сцапала куница; сломала шею – и высосала все досуха, вместе с неприкаянной заячьей душонкой. Ну, и ладно, это все равно не наш случай. Потому что в нашем случае все выходит мно-ого грязнее. (Это же куда веселее, так?) Для начала – розовые искры снега. Их много, они валяются везде и всюду, мелкие, пропитанные насквозь. Под морозным дыханием леса – превращаются в льдинки, каменеют и сгоняются прочь – разносятся среди деревьев вместе с запахом. Далее – первые кровавые брызги. Много-много ярко-алых точечек на снегу, от крошечных до размера горошины – ну точно звезды на ночном небе! Неспешно двигаясь от этой мысли, поговорим о Млечном Пути: его ты найдешь среди брызг-звезд следующим. Бордовая лента тянется легким полукругом, в ее сочный мясной цвет вплетаются цвета мясных же помоев тонкие длинные кишки, ровные, не узловатые (не то что человеческие), почти аккуратные, что ли. Максимум – вспоротые зубами хищника. А вот – заячья тушка, или то, что от нее осталось, по крайней мере, – на другом конце Млечного Пути. Края ран запеклись и обветрились, кровь застыла, почернела, обнаженные кости – в полусумраке горят не хуже улыбки голливудской звезды, выглядывающее из-под рваной шкуры мясо темное, обескровленное, почти что серое. Та же самая свалявшаяся шкура – выдранными клочьями валяется вокруг. И уже теперь здесь стоит кое-что прояснить. Во-первых, дикий зверь так драть не станет. Он вгрызется в глотку, потреплет с минуту – и выпустит бездыханное тело из пасти. Разбрасываться едой холодной зимой вряд ли кто-то станет, те же волки, если они вдруг и заберутся сюда, – добычу сожрут сразу, а тем более небольшого зайца – груду косточек и то не факт, что оставят. Во-вторых, в плане пищи зайца как раз-таки не рассматривали. Если тебе совсем нечего делать в этой богом забытой глуши – можешь попробовать собрать его заново из кусков мяса и шкуры. Кишки – скрутить спиралью и отправить обратно в брюхо, по самому брюху – ниткой пройтись несколько раз, в довершение только лишь пух на клей налепить – и готово! Голову даю на отсечение – ты получишь того же зайца (правда немного отличающегося от его первоначальной, сотворенной богом версии, но все же (какое-то это слегка богохульство, тебе не кажется?)). Зверь никогда не убьет другого зверя ради забавы. Ради удовольствия. Ради того, чтобы просто убить. Знакомая характеристика, не так ли? На такое, думает Юсефина, носком ботинка пихая оставшийся от зайца фарш, способно разве что животное, соприкоснувшееся так или иначе с человеком. На такое способна собака, натасканная на то, чтобы убивать. Юсефина потрепала Тофу за загривок. В этом лесу она встречала только двух собак. Одна из них – Тофу, хоть и верная, но довольно безобидная медно-золотистая лайка, никогда не отходит от своей хозяйки дольше, чем на десять минут. Зато вторую – звали Джаз. И уже это – сравнительно небольшая рядом со здоровяком Тофу, подвижная, скорее, даже ненормально подвижная, и поджарая, молодая сука-метис со вздернутой как у питбуля мордой и маленькими глазками, глядящими напрямую в твои, враждебно и в упор, вместе с тем – сквозь тебя вовсе (потому что в ее личной перспективе – тебя заранее нет). Нередко Юсефина видит ее в старой части леса, выеденной Scolytinae Latreille, снующую меж сухостоя в поисках поживы – тощую, со скользящими под грязно-тигровой шерстью дугами ребер, роющуюся в перепрелых листьях. И нельзя сказать, что Джаз брошена, предоставлена сама себе среди рысей, медведей и прочих диких хищников, – ведь у Джаз есть хозяин, или как минимум тот, кто ее подкармливает и по праздникам чешет за ухом. Юсефина взглядом прослеживает траекторию собачьих следов, идет по ним в неведении, как в трансе, под лысыми облезлыми кустами – неожиданно натыкается на смазанный след от подошвы, дающий начало цепочке идентичных следов, ведущих дальше в лес. – Тофу! То-офу! – зовет она, оглядываясь в поисках четвероногого друга и быстро находя его игриво выскакивающим из-за кустов жимолости. – Тофу, нам лучше вернуться домой, – подбадривающе похлопала скачущего рядом пса по бокам, – давай, мой хороший, рядом, ря-ядом, не скачи, – Юсефина нашла ошейник в густой шерсти, поддела пальцами, не давая собаке увиваться вокруг себя, единожды требовательно дернула в попытке успокоить. Тофу дышал часто и высунув язык, отчаянно виляя закрученным в тугое кольцо хостом, переминался с лапы на лапу. Тофу хоть и принадлежал к охотничьей породе, но в самой охоте практики не имел. Мать Юсефины как на сторожа на него тоже полагалась не слишком, к тому же глок 21 с задачей отогнать забредшего к их дому медведя справлялся гораздо лучше, да и сам по себе являлся куда эффективнее и надежнее. По сути, Тофу был простым домашним псом Юсефины, которого она взяла с собой, переехав от родной тети сразу после окончания школы к матери, чтобы совсем не одичать здесь без единой посторонней души. А она ведь хотела хирургом стать – и видела в этой профессии нечто большее, чем просто способ заработка. Но только мать была против, побоялась, что дочка еще слишком маленькая и глупенькая, несамостоятельная совсем, рано ей уезжать от родных в другой город. И пообещала скопить денег на колледж, только если Юсефина приедет к ней и будет помогать понемногу. Так – прошел год. И Юсефина бы с радостью уехала обратно, вот правда: деньги-то давно в шкатулочке под кроватью лежат, аккуратненько скручены, стянуты резинкой, даже больше, чем нужно для поступления. Уехала бы со спокойной душой наконец из проклятого леса, получила горячо любимую профессию, что же ее тут держит-то!.. Но вот… держит, как выяснилось – но слишком поздно.***
– Мам, – Юсефина потопталась на пороге, сбивая прилипший к ботинкам снег, и закрыла за собой тяжелую дверь. Теплый домашний воздух имел привычный родной запах древесины, прогретый камином – приходил в остро ощутимый на коже контраст с морозным воздухом хвойного леса по ту сторону двери. – Мам, Джаз опять загрызла зайца, – быстро скинув верхнюю одежду, на ходу поспешила стянуть лыжные штаны, кое-как расстегнув лямки и выпростав свитер; оставшись в последнем и термо-трико – нырнула в теплые тапочки. Эта зима выдалась особенно суровой. – Настоящее шоу устроила. Все внутренности разбросала! – Не подходи к этой псине, – предупредила Лив, энергично стуча пальцами по клавиатуре, вероятно, записывая очередной отчет о популяции канадских рысей на данный квартал, – она опасная. И наверняка бешеная. – Что же ты не застрелила ее, раз она бешеная… – укоризненно пробурчала Юсефина, примостившись на диване; Тофу отряхнул шерсть и послушно лег у ног хозяйки, подложив лапы под голову. Тихо проскулил – и устремил взор на огонь в камине, вспыхивающий в полутьме, словно бы оброненные загадочной птицей-фениксом перья. Лив на какое-то мгновение задумалась, кажется, Юсефина поняла это по стихшему шелесту клавиатуры. Она заметила, как мать едва сжалась, втянула голову в плечи, напряглась, точно бы ей резко стало очень холодно. Юсефина и не отрицала – даже с каминным огнем было довольно прохладно. Однако Юсефина догадывалась, что дело тут ни разу не в низких температурах. – У меня не было времени ее выследить, попробую в феврале, – нашлась Лив, оживившись и продолжив свое дело. Зарождающийся из-под пальцев убаюкивающий шелест гармонично вплетался в создаваемую диким ледяным ветром мелодию за стеклом, и Юсефине напрочь расхотелось засыпать мать одними и теми же вопросами, в принципе, ответы на которые она всегда находит – естественно, надежно ее выгораживающие. – Иди приляг. Устала? – Мать повернулась на кресле. – Я позову к ужину, – улыбнувшись своей бледной, холодной, как лежащий под тенью сосен снег, улыбкой, пообещала Лив. Делать нечего. Юсефина поджала губы в недовольстве, скосив взгляд вниз, и направилась в свою комнату, зазывая вскочившего Тофу за собой. Уже опустив дверную ручку – обратила внимание на приваленный к стене прочный пакет, набитый чем-то до предела и оттого выдающий очертания кое-какого своего содержимого: нечто плоское и с округленными краями, видимо, консервы, и довольно крупное и продолговатое – бутилированная вода. Юсефина почувствовала первобытно неконтролируемое желание, сосущее где-то в солнечном сплетении и душащее одновременно, – жизненную необходимость юркнуть скорее в свою комнату и закрыть дверь с той стороны. На ключ. Тофу потерся боком о ноги Юсефины, растопыривая лапы и прижимаясь грудью ближе к полу, поскуливал, смотрел снизу вверх. Он тоже не любил эти вечера.***
Юсефина так и поступила после ужина – то есть заперлась в собственной комнате (отчасти – потому что так, как и всегда в эти вечера, наказала мать). Надела теплую пижаму, покрутила колесико радио, ища что-нибудь интересное, новости или музыку, и легла в кровать, спрятавшись от холода под толстым одеялом: ночью в доме всегда становилось холоднее, независимо от погоды на улице. Тофу рядом с ней возился на полу со своим резиновым мячиком, совершенно бесцеремонно забираясь за ним под кровать и вытаскивая вместе с игрушкой весь бережно и старательно сложенный там Юсефиной хлам. А Юсефина же, в сотый раз листая прошлогодние выпуски журнала «Севентин», тайком следила за качающимся туда-сюда подобно маятнику пушистым хвостом, изредка запуская пальцы в его густую шерсть. Рыскающий под кроватью Тофу – радостно попискивал и резко вскакивал, облизывал тонкие холодные ладони любимой хозяйки. Потеревшись напоследок влажным носом – уронил морду на кровать, наслаждаясь последовавшими дальше поглаживаниями. – Ты не замерз, малыш? – Юсефина даже сама поежилась от подобных мыслей. – Сегодня будет хо-о-олодно, как бы не пришлось в куртке спать. – Почесала косматую шею пса, попутно расчесывая пальцами и вытягивая лесной мусор. Как только в воздух проскочил глухой хлопок закрывающейся входной двери, Тофу резко залаял, визгливо, Юсефина тут же поспешила успокоить его и потянула к себе, на кровать, даже вопреки наставлениям матери не пускать пса в постель. Надавила на гибкую спину, намекая лечь, и поерошила легко макушку, обхватила морду ладонями. Тофу зыркнул на хозяйку шоколадными глазами из-под белых валиков бровей, взгляд – будто не понимает он ничего, флегматичный взгляд, потерянный какой-то, насколько же… преданный. – Мы уедем отсюда, Тофу, – обняла Юсефина своего любимца, – весной уедем, я обещаю тебе, – она почувствовала жар, стягивающийся со всего тела и ударяющий в лицо, и уже после – как просочились из-под век первые горячие слезы, обжигали, – я найду способ, дружок. За окном послышался скрежет, шорох, будто бы кто-то точил когти о дерево. Юсефина отодвинула занавесь и протерла рукавом пижамы окно, тайком глянула наружу, вытягивая шею, машинально по-прежнему приглаживая собачью шерсть, – в полутьме, в иссиня-сером, бедно сверкающем снегу, весело прыгает в сугробе Джаз, утопая почти по брюхо, дергает лапами как в припадке и шумно трясет башкой. Юсефина замечает, когда она дышит с высунутым языком, какая же большая на самом деле у нее была пасть, да и та – словно бы улыбается; замечает малиново-темные десны и белеющие под свисающими брылями резцы. С ужасом смотрит на отрезанные уши и дергающийся обрубок хвоста. Так поступают с бойцовскими псами, купируя хвост и уши, наиболее уязвимые места, без всякой анестезии, чтобы не оставить сопернику и шанса причинить боль. Та же ситуация – и с охотничьими собаками. Юсефина задвинула занавеску, улегшись обратно и придвинувшись ближе к Тофу. Она знала, что Джаз никоим образом не относится к охоте в ее общепринятом смысле. Да, пожалуй, выследить дичь она сумеет. Учует. Загонит. Если нужно – и в ловушку. Крупную такую. Достаточно опасную. Двуногую. Человеческие руки от безвыходности и желания жить вцепятся во что угодно, а в собачьи уши – в первую очередь. Вероятно, это настолько жутко – пытаться оттянуть от себя пса, что уже рвет твое тело на части, и не суметь хотя бы крепко зафиксировать его страшную, скалящуюся твоим внутренностям морду. Ведь именно это чувствовал тот бедный заяц, сцапанный ею в лесу? На секунду в голову втемяшивается странная мысль вскочить и позвать мать, указать на безумную псину, кричать во все горло, чтобы она застрелила эту тварь, пустила пулю прямо промеж черных глазенок. Познавшая вкус человеческой крови – собака не отступится, превращаясь в настоящую машину смерти. Такое и в сведущие руки – опасная комбинация. Стараясь забыть про зверя, принюхивающегося у нее прямо под окном, Юсефина поцеловала Тофу в лоб и встала с кровати, возле стола роясь в своих рисунках. Иногда она рисовала пейзажи – благо уж здесь красивых видов в любой сезон до кучи. Лишь изредка же – Юсефина рисовала животных. Еще реже – живых. Вот, например, олень, запутавшийся своими огромными рогами в ветвях деревьев и свернувший в попытке вырваться из ловушки шею, полулежащий на малахитово-зеленой с проплешинами земли траве с почти изящно запрокинутой кверху головой. А глаза – темные, будто нечто ото всех сокрытое знающие, с длинными прямыми ресницами. Ноги тонкие, но крепкие, с узловатыми суставами – одна отброшена в сторону и надежно упирается вытянутым копытом в землю. Будто он вот-вот сейчас оживет, взбрыкнется – и нырнет в родную чащу. И невероятно потому бьет под дых от единой мысли – мертв навсегда. Чаще всего Юсефина рисует мертвых зайцев. Во второй месяц ее пребывания здесь из-за нашествия гнуса по популяции беляков прошелся смерчем миксоматоз, повлекший за собой массовый падеж животных. К ним с матерью тогда приезжал ветеринар из города, жил здесь какое-то время. Вместе они отлавливали их, вакцинировали здоровых особей и умерщвляли больных. Уже мертвых зайцев со вздутыми, вывернутыми наизнанку веками собирали по всему лесу, чтобы сотни их гниющих тушек не спровоцировали другие болезни и не вызвали тут своеобразные казни египетские. Юсефина отложила рисунок с множеством дохлых зайцев в сторону. Про себя она его так и назвала – «Казни светлохвойные». Один раз Юсефине даже удалось нарисовать мертвую рысь. Мать нашла раненого зверя в лесу, на собственном горбу притащила – на такой случай у нее в подвале всегда имелась небольшая клетка. Юсефина вспоминает, как сидела возле нее, рыси, пока мать не видит, зарисовывала. Каким же удовольствием было вырисовывать ее мохнатые бакенбарды, мощные лапы и миндалевидные глаза! А каким было наслаждение доподлинно перевести на бумагу угасающий, но все еще такой гордый хищный взгляд! Юсефина даже в эту минуту чувствует табуны мурашек, настолько липкое и скользкое ощущение, хоть и пронесенное через столько времени, – как будто осыпающаяся по спине ледяная крошка. Рысь умерла от инфекции через пару дней. Составляя отчет в базу данных по этой местности, Лив рыдала. Но однажды – Юсефине выпал шанс запечатлеть нечто поистине невероятное. И отпечаток тогда в памяти, пожалуй, остался куда ярче, чем на бумаге, – и Юсефина до сих пор видит ее в своих снах, ту самую девушку, загадочную Джейн Доу с инспекторским жетоном на груди, которую Тофу нашел в овраге в начале осени, засыпанную землей и сучьями, с пустыми выветренными глазницами, отрезанными губами и сломанной, щербатой челюстью, кожей цвета мшистого камня, на котором она и лежала, высохшая, видом походящая больше на манекен, чем на некогда живого человека. От сладковато-гнилостного зловония, извергающегося из ее тела, у Юсефины сильно кружило голову и слезились глаза. Но она нарисовала. Сделала набросок карандашом и домой притащила – запах смерти, словом, к нему прилагался бесплатным бонусом. В тот день Юсефину рвало весь вечер. Подожди, ты что думаешь – Юсефина настолько мерзкая? гадкая? бездушная? Не рассказала ни о чем матери? Акцент строится именно на матери – и она просто настоятельно посоветовала дочери не ходить в ту часть леса. Там пролегает территория североамериканского бурого медведя – дословно. Ну да, медведь. Медведь пробил ей голову – туристическим топором. И следы от ботинок на снегу тоже медведь оставляет. А потом – приходит в наш дом, когда ты приветливо открываешь перед ним дверь. Вот же, мать, ты Мать Тереза, чтоб вас обеих.***
Юсефина почти засыпает, когда слышит резкий шум в коридоре – будто что-то тяжелое и металлическое падает на пол, тут же снова ударив в дерево – но уже глуше. Только что беззаботно спящий, Тофу подскакивает моментально, спрыгивая на пол, цокая когтями по дощатому полу – подходит к двери и встает в стойку, нюхает воздух, почти замирает. Уже дальше, когда Юсефина также встает проверить, что происходит за дверью в ее комнату, дом снова накрывает толстым одеялом неразрываемой тишины, и Юсефина невольно останавливается позади застывшего пса, застыв тоже: страшно. Жутко. До задвигавшихся на макушке волос. И тогда Юсефина вдруг почувствовала, как дышит. В повисшей в этой комнате тишине она улавливала собственное дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох, и загнанное страхом в угол, сознание упорно внушало – ты умрешь, если перестанешь управлять мышечными сокращениями лично. И Юсефина и правда поверила – как только может верить лишенная всякой тусклой надежды попавшаяся дичь. Иными словами – без остатка. Поверила и внезапно задышала так не по-настоящему, не по-человечески, неправильно. Да и вообще, если честно, слишком громко это сказано – «задышала». Задвигала грудью вверх-вниз, прилагая для этого реальные усилия, совершенно осознанно добираясь от вдоха до выдоха, как скалолаз добирается от одного каменного выступа – до другого, – возможно. И Юсефина и стояла так – вдох-выдох, вдох-выдох, – с почти комично вытаращенными глазами, боясь пошевелить даже мизинцем, будто иначе в то же мгновение Земля необратимо столкнется с Венерой, прислушиваясь вместе с Тофу к звукам и какой-то частью себя уже слегка мечтая волшебно исчезнуть. А моментально с тем – безоткатно вся здешняя реальность, какую Юсефина только успела познать за целый год, начала медленно и верно сползать в параллельную реальность сплошного беспросветного сюрреализма. То есть – этого всего просто не могло случиться. Не должно было. Начиная с животных, которых она физически находила мертвыми, а душевно – прекрасными, и заканчивая человеком, который с самого ее приезда к матери приходит сюда раз или два в месяц, от которого мать прячет ее за закрытой дверью и предупреждает ни при каких обстоятельствах не открывать, а главное – не волнуйся, Юсефина, все хорошо, все всегда было и будет хорошо, только слушай меня, ладно? я люблю тебя, Юсефина, моя маленькая принцесса, с нами все будет хорошо. И только когда Тофу начинает лаять, она наконец взрывается: – Мама, ты там? Все в порядке? Где-то совсем рядом лаю Тофу завторил другой – громкий, грубый, заливистый. Джаз все еще бродит прямо под их окнами, будто поджидая, а это значит… значит… – Юсе-фина! – с какими-то неясными паузами-одышками говорит вдруг материнский голос. Резко Юсефина понимает: она была там все это время – в коридоре, – все! хорошо!.. – и что ничего вообще не хорошо; едва ли было. Искать ключ ей не приходится: она всегда оставляла его в дверном замке – чтобы и не потерять, и выбежать как можно скорее, ну, мало ли; вот как сейчас, к примеру. И она спешно отпихивает лающего Тофу, истерично и дрожащими руками крутит ключ – не сразу доходит, в какую сторону его повернуть надо, чтобы дверь открылась, – дергает за ручку, чувствует, что проще ей сейчас, наверное, будет просто снести эту проклятую дверь к черту, чем открыть дурацкий, заедающий замок. Пару раз все же толкает ее плечом из надежды, что так она быстрее откроется, снова ногой отбрасывает вбок прыгающего на нее и дверь одновременно Тофу и вскрикивает в унисон собачьему лаю, поворачивает ключ – неожиданно громкое «щелк!» ударяет по барабанным перепонкам почти до боли, выигрывая больше за счет контраста звуков – и их как таковых отсутствия. Но потом Юсефина опять слышит тот самый собачий лай – страшный грохот, от которого, кажется, даже пол под ногами сотрясается… И когда Юсефина открывает дверь – пол действительно сотрясается – но только уже под лапами несущейся прямо на нее собаки, черной с рыжими вкраплениями и белой проточиной на широкой груди, в преддверии задуманной атаки поднявшей обрубленный хвост. Собаки, которая… Дж… Джаз… Она… ее… Юсефина навсегда запомнит ее глаза – маленькие и черные, как у безмозглого, но по-прежнему смертельно опасного насекомого, сверкающие голодом и безумием. Ее глаза – которые она увидела в коридоре первыми. Глаза, смотрящие сквозь Юсефину. И Юсефина смотрела в них в ответ – едва ли с вызовом. Действительно осознающие свою скорую смерть люди начинают воспринимать мир по-разному: кто-то видит лица всех своих родных и близких, кто-то – неожиданно вспоминает то, что думал, забыл навсегда: ах, вот же моя любимая футболка! я положил ее на корзину для белья, а когда в следующий раз поднимал крышку – не заметил, как она свалилась за нее; это же моя пилочка для ногтей! она входила в набор прочих маникюрных инструментов, такая красивая, с рисунками бабочек, я случайно уронила ее в коробку со старой косметикой; мой бумажник! но я думал, та официантка вытащила его у меня из кармана пальто! боже, какой же цирк я тогда устроил в том кафе! а оказывается, я забыл его на тумбе на кухне? Только Юсефине не нужно было ничего вспоминать, а своих родных и тем паче – мать-то находилась прямо по правую руку. И ничего ж ведь необычного: вот она натягивает обратно свои теплые штаны, в которых эту зиму иногда ходит даже дома и такую идею которой, несмотря на последующие события и нежелание поддерживать в будущем собственную мать в принципе, Юсефина все-таки поддерживает бесповоротно; вот – застегивает обратно распахнутую до пупа ветровку, предварительно под той спустив закатанную до шеи футболку; закончив с главным – теперь по мелочи приводит себя в порядок: приглаживает волосы, которые Юсефина, наверное, впервые за все время проживания с матерью в лесу видит рассыпающимися пшеничными колосьями по плечам, а не стянутыми в хвост охристым снопом; костяшками пальцев касается горящих страстным (страстным не просто так) пунцовым щек, трет те в попытке прогнать прочь жар, смотрит на дочь взволнованно-стыдливым взглядом, таким немного виноватым, взглядом девочки-подростка, которую вернувшиеся домой слишком рано родители застукали с кое-кем совсем не желанным. За мгновение до мощного броска Джаз во взгляде Лив Юсефина Элин Роач замечает кое-что настолько мерзкое, противное и склизкое, словно устрица, только вот устрица – моллюск двустворчатый, если полить уксусом, а она сжимается – приятного аппетита; во взгляде Лив Юсефина Элин Роач открыла столько для себя нового, даже запретного, метафизического, то есть такого обнаженно-настоящего, первичного, истинного; на самом дне этого взгляда – свернуто змеиным клубком нечто предательское, эгоистичное и лживое, подлое и жестокое – до того жестокое, что бросившийся за сорвавшейся собакой человек – тот самый человек, на котором внезапно сошлось все разом, – не встает ни в какое сравнение, ведь его жестокость – вывернута внутренностями наружу и напоказ, что сразу становится понятно, откуда ихор подтекает и вонь гнилого мяса исходит; жестокость Лив – подобна кишкам того зайца, разорванного в клочья, подобрана и запихана обратно во вспоротое брюхо, брюхо – нитями, в довершение – пух на клей-момент; и заяц-то он вроде заяц, заштопанный-перештопанный, правда, и пованивает слегка, но кто вообще-то заметит разницу, а? Однако Юсефина – видит разницу! И Юсефина считывает из маленьких собачьих глаз в метре от себя: «Я защищаю своего хозяина; ты – чужая; я тебя не знаю; я атакую тебя, потому что времени на раздумья нет, а другому способу обороны меня не научили». Юсефина видит… видит!.. И эта женщина вон там у стены – кто она? Она слишком… гадкая, чтобы быть Юсефине матерью. А Тофу – ты не просто собака. Тофу – ты словно отец, которого Юсефине не хватало все эти годы, ты защищаешь ее и любишь в отличие от женщины, от которой пахнет гнилой правдой, вытекшей из вскрытого старого фурункула лжи. Ты, а не она, – жертвенно бросаешься на разъяренного, в общем-то, такого же всего лишь безвозмездно преданного зверя и заменяешь ее шею – своей собственной, даже когда она зычно кричит в ужасе, видя кровь на твоей солнечной шерсти, а вошедшая в раж бесовская тварь вгрызается в теплую напряженную плоть, смыкая сильные челюсти, точно железный капкан, и дергая башкой из стороны в сторону, стараясь оторвать кусок побольше – заживо.***
Юсефина кричит почему-то не так громко, как можно было бы представить, но каким-то чистым острым голосом, словно кто-то водит ножом по тарелке или падает мина. Дом, да что там скромничать, вся Вселенная сразу в мгновение ока сокращается до этой сцены – до визгливо-болезненно скулящего на полу Тофу, бесцельно дрыгающего конечностями на боку в прозрачной попытке подняться, и оскалившей окровавленные зубы Джаз, одержимо скачущей на задних лапах даже когда человек с желтыми глазами (Юсефина слишком занята криком, чтобы рассмотреть его хоть примерно) яро дергает ее к себе, схватив за ошейник. Юсефина не могла и представить, что в этой-то собаке – и теплилась такая дикая, неуправляемая сила все это время, пока она бегала почти каждый день так рядом, когда Юсефина гуляла с Тофу по лесу, еще совсем ничего не ведая… Как только движения Тофу понемногу ослабевают, становятся вязкими и тяжелыми, Юсефина чувствует нечто отвратительное, будто бы это не ее верный друг умирает сейчас у нее прямо на глазах, а как раз она – и ощущает невероятно ясно, прямо как запах крови, клубящийся в носу, как утягивает ее под толщей воды в синие глубины, как невыносимо печет от недостатка воздуха в груди и солености морской воды – в глазах. Юсефине неподвластно собственное тело – ведь она погружается в черную бездну с привязанным к лодыжке булыжником, так что это он решит – настигнуть ли ей песчаного дна или остаться бултыхаться поплавком на поверхности. Если капнуть глубже – это уже решила физика. Неважно. А важно вот что – с этой секунды Юсефина Элин Роач себе не принадлежит в любом случае – и на это намекает не только тянущий в не настолько и метафорическую тьму метафорический булыжник, но и бешеный лай возбужденной Джаз – ровно как и желтое стекло очков-гогглов ее хозяина. …И когда сквозь желтое стекло очков-гогглов Тоби смотрит на девчонку, он думает только об одном – насколько же сильно хочется ее прямо сейчас и прямо такую, орущую какую-то несуразицу над своим псом и щупающую его окровавленную шерсть. Вопреки тому – красивой она не была ни в коем случае и ни в одном из известных смыслов: с худым, бледным, отливающим синевой то ли из-за холода, то ли из-за неосвещенности коридора, то ли черт знает из-за чего еще лицом, с бесцветными и неразличимыми на нем бровями, темными мешками под глазами и отвратительно припухшими нижними веками – кажется, едва надави только на них пальцем – и слезы потекут по ее запавшим щекам в три ручья; волосы у девчонки были темные, в отличие от материнских, нечесаные, цвета обжаренных кофейных зерен, отливающие вязким вишневым сиропом. И вот что примечательно: ей бы никогда не пошла косметика – с ней она бы почти наверняка выглядела немногим краше размалевавшегося юноши. Какая незадача, подумал Тоби, сжимая в кулаке крепкий строповый ошейник и едва борясь с заманчивой идеей все же спустить собаку на это стоящее перед ним нелепое, косо и наспех слепленное недоразумение. Мать этого недоразумения, скорее всего, являясь его матерью все же по исключительной ошибке, целиком состояла из аппетитных округлостей – и с ней заниматься сексом было до звона под теменем приятно. Девчонка напротив же со своими глазами-ледышками – в противовес плоская с ног до головы, как вырезанная из бумаги, со взглядом таким измученным, губами настолько синими и безобразно искусанными – что хочется прибить самому из акта внезапной жалости, чтоб не мучилась, убогая. Хочется прибить – точно так же, как подмять под себя. Тоби оборачивается к Лив – собака у ног наконец-то стихает, раскрыв окровавленную пасть и высунув язык, смежив глазенки, – смотрит и изучает, препарирует, разбирает на составные, спрашивает без помощи слов: «Почему ты никогда не говорила, что у тебя настолько занятная дочурка?», когда разворачивается – случайно замечает, как силится девчонка взять своего пса на руки. Тоби догадывается гораздо раньше нее – бесполезно. Куда ей, тонкой, как жердь, поднять такое животное! Глупая – либо до глупого самоотверженная. Ей не в плюс в обоих случаях. – Мама! – стонет так низко-жалобно, кривя лицо как от боли, неверяще. – Мама! – и повторяет потом почти сразу же, снова, снова, снова, не меняя тревожно-вопрошающей интонации в голосе, пока в итоге перепуганная до белого, цвета медицинского латекса, лица Лив не оттаивает от своего затянувшегося оцепенения и не оказывается рядом с дочерью в пару коротких мгновений, сопровождаемая движениями взволнованной курицы-наседки. Девчонка внезапно опять орет: – Мама! – но теперь уже гневно, складывает в два звериных рыка: – Уйди от меня! – и бьет Лив по рукам, когда она тянет их к тяжело пыхтящему Тофу, толкает в грудь. Между тем, внимательно наблюдая, Тоби в шутку думает – мне перейти теперь в зрительный зал и следить за этой трогательной семейной драмой? Джаз под рукой вскакивает, увлеченно виляет задом и переминается с лапы на лапу, поднимает верхнюю губу, демонстрируя сомкнутые зубы. Кажется, ситуация даже ей начинает наскучивать. Может быть, стоит объяснить хоть что-то? А оно разве настолько надо? Разве стоил прокушенный бок девичьих слез? Был ли вообще смысл заживлять одну рану – чтобы вместо нее потом вылезла другая? Вероятнее всего, и объяснять-то ничего тут как раз не надо, все и так давно известно: Лив действительно вначале работала медсестрой в захолустной психлечебнице и знала азы оказания первой медицинской помощи, если, конечно же, будет корректным называть буквальное запихивание вываливающихся и, может, из случайной удачи, не раскачивающихся петлями до земли кишок обратно в живот – первой помощью. Уязвимым местом Джаз были уши и хвост, потому что оставляли место для боли, пока Тоби до нелепого просто не отрезал их серрейтором. Уязвимым местом Роджерса, напротив, – было не иначе как ироничное отсутствие всех этих чувств вовсе, жизненно важных и связанных напрямую с двигающейся медвежьей челюстью где-то в области подреберья. По памяти и от силы – это было слегка щекотно, словно на деле тебя не зверь решил в мясо разворотить, а вереницы легких гусиных перьев плавно заскользили по коже, поддразнивая невесомыми тычками заостренных очинов – и то лишь изредка. В конце концов, перед глазами все завесило плотной черной хмарью, и он безошибочно понимает: это из-за созерцания собственного перепаханного зубами брюха, чем от лихорадочного водоворота болевых ощущений – вернее, их призрачных, как покрывало флера, теней. Кстати о тенях и призраках! – ему стало понятно еще тогда: у Лив ну невероятно умелые руки…II
Она нашла его в лесу, обходя недавно расставленные ловушки и намереваясь попутно взять пробу воды из реки, пронизывающей весь лес от края до края, будто нить бусину, и протекающую в непосредственной близости от того самого кемпинга «Серебряная сосна», где летом она рассказывает о дикой природе и реалиях лесного туризма. Она отыскала его в высохшей бурой траве, среди шишек, хвои и чермной крови, живого и мертвого пятьдесят на пятьдесят – прямо претендента на звание второго шредингеровского кота, – с подранной курткой и подмигивающими лакунами свежих ран на боку. Подбежала, бестолково охая и ахая, вперилась растерянным взглядом в шафраново-желтые кругляшки на месте глаз. Он смотрел на нее, потому что смотреть больше было не на что, сквозь желтушность стекол и черноту смерти, кружащую рядом и имеющую запах вскрытой брюшины, подумал – ну, неплохо, вполне-вполне, – и как-то сразу сама собой родная сестра вспомнилась, выткалась из отдельных нитей воспоминаний в субтильную фигуру: прекрасная Лира с волосами-водопадами из топленого молока, аристократически вытянутым лицом и самым теплым в мире взглядом… Она ждет его. Она порхнула к нему точно легкая птичка-горлица, воздушно коснувшись маски и очков-гогглов, ввинтилась мертвым, остекленевшим взглядом пары застывших бельм в воронку из мышц и крови, следом – ввинтилась сама, со скрежещущим воем просочилась сквозь ткани и волокна, смешалась с плазмой и сукровицей; потекла по венам и сжала костлявыми пальцами-ветками края ран, стянула друг с другом снова воедино все ошметки, стала единым с ним, свернулась тугим комком в солнечном сплетении – леденящее кровь затишье перед бурей, великая кульминация перед смертью… Но он проснулся. Аккурат когда эта бабища-рейнджер засадила в него пару кубиков обезболивающего, хоть и используемое вообще-то для хищников (впрочем – позже грань между понятиями «хищник» и «Тоби Роджерс» все равно оказалась непоправимо стерта). Она тут же заговорила, едва он успел разомкнуть глаза, одной ногой пока еще находясь с той стороны бытия, словно влепила с размаху пощечину: «Вы бредили ночью. Я думала, Вы проснетесь, когда я… начну зашивать, но Вы…». Присев на кровати рядом, пальцем стерла выступивший над окровавленными бинтами пот, слегка потянула их вверх. «Я – Лив». Произносит она короткое и ненужное, сорняком в память, но – чтобы знал. Это легко запомнить, один лишь слог – Лив, произнести – как выдохнуть. Лив. Лив. Не Лира. Тоби кажется это невыражаемо неправильным – когда она так рядом, когда касается его своими по-человечески теплыми пальцами, сухими, начинающими морщиниться, – лет ей очевидно не меньше, чем ему. Тоби бы вскочил, если б только наскреб на это сил, и двинул белобрысую голову по часовой. Кряхтя и фыркая, прижался к груди подбородком: и правда заштопала его, что ли? это ж, бля, как? заново скомкав тонкий кишечник в кучу и обмотав, будто гребаной подарочной лентой, – толстым? нашпиговав живот этим куском сплетшихся дождевых червей и сшив, чтоб больше не выползали? Он роняет голову на подушку – и когда в последний раз у него под головой была така-ая подушка? «Кх-х-х… какх дав-фно я х-хлопнулся?» Лив наклоняет к плечу голову, щурится, зачем-то бегает глазами по комнате. «О чем Вы? Вы что-то хотите?», а потом рывком встает и бездумно оглаживает покатые бедра. На ней – пыльно-хаковая униформа рейнджера с вышитым на плече значком с нехитрым изображением елки; брюки выпростаны, круто обтягивают ноги до колен. Выпаливает: «Я принесу воду». «Нет-т!» Лив вздрагивает в проеме двери, замерев. Незаметно зачем-то выворачивает пуговицу на накладном кармане. Вернувшись – садится на кровать. У нее мимика какая-то странная, догадывается Тоби, как будто она не знает, какую рожу состроить, и потому кривит все разом. «Как дав-но я в отключке?», переспрашивает. Он только сейчас замечает, как она задвигала вверх-вниз грудью. Она что, не дышала все это время? Или это оттого что он уставился на ее сиськи? «Три дня», кивает. Смотрит на живот, на поросль волос на груди, там – взгляд спотыкается об узел шелковисто-алого, вздувшегося келоида, утолщающегося на конце и уподобляющегося цифре «9». Входное отверстие; ранение – слепое; долго ковырялся в толщине мышц в поиске всех осколков, чтобы не получить потом от организма в отдарок свищ. В качестве результата – рубец остался еще уродливее, чем мог бы. И все равно нагноился. Три, м-мать, дня! От этой мысли – во рту вмиг развернулась раскаленная пустыня с барханами, ядовитыми скорпионами и песчаными бурями. «В-воду». Лив просунула ладонь между подушкой и его затылком, скользя по жестким липким кудрям и вплетаясь такими, как вдруг пришло на ум глупое, «слишком» женскими пальцами, помогла приподнять голову, повернуть набок, чтобы жидкость не вытекла из дыры на лишенной мышц щеке. Тоби нарочито прикусил язык, ничего, кроме металлического привкуса, не почувствовав и подоплеку совершенного действия осознавая не до конца; пригубив стакан с чужой помощью – опустошил до дна. Десны под сомкнутыми губами облизал уже находясь на подушке. Вкус крови все еще угадывается везде во рту, от воды лишь сделавшись не настолько соленым. «Я не нашла Ваших документов», говорит вскользь, отводит взгляд, «но Вам нужно в больницу». «Не нужно», констатирующим тоном. Тоби раздраженно отворачивает от нее голову. Под взгляд неожиданно бросается рамка с улыбающимися на фотографии людьми. Их лица на что-то намекают, или предупреждают, или угрожают. Лив уходит, прихватив с собой пустую бутыль антисептика и окровавленные тряпки, почти провокационно покачивая бедрами. С каждым упругим подпрыгиванием ее крепкой задницы в тесноте брюк – тесно становится у него и в месте… слегка ином. Определенно – ниже пояса теперь пульсирует не только из-за раны. Тоби поднимает взгляд к окну, смотрит на сонное небо за ним. Тоби, конечно же, не был человеком высокой морали и, не особо напрягаясь, – успел прослыть жестоким-бессердечным чудовищем, оставаясь им даже с собранным из ленточек боком и стремительно эволюционируя в чудовище еще более бесчеловечное, а заодно и повышая в геометрической прогрессии на себя спрос у ФБР и всей полиции штата. Сейчас – являясь этим самым, буквально сказать, постпостпостчудовищем, – совсем не преминет зажать эту фигуристую бабищу-рейнджер у стены. Да, Роджерс давно перешагнул возраст Христа, и, черт, да, Роджерс любит сиськи и зрелых женщин. Когда это еще и идет комплектом – ведет как пса от течной суки. Зато когда он закончит с этим – умрет Лив быстро. Ему расколоть ее череп – все равно что куриное яйцо разбить: без усилий и на чистом рефлексе – аккурат в момент оргазма. Нужно всего-то подождать, зализать раны… в переносном смысле.***
Холодный, наполненный ознобом и мыслями разного уровня похабщины день скатывался в холодный, наполненный жаром и неизменно теми же мыслями вечер. Лив крутилась вокруг него целыми днями, кажется, совсем позабыв о своей должности местной лесной супервумен, истыкав все плечо иглой и заливая штопаную рану антисептиком, когда Тоби дремал большую часть времени и реагировал на проделываемые с собой манипуляции в лучшем случае – случайной судорогой. «Не могу сбить лихорадку», тревожно извещает она, промакивая бинтом сукровицу. Закончив, берет чистую салфетку и вытирает испарину с лица, стараясь не задеть оголенные десны, «тебе срочно нужно в больницу», говорит с нажимом и особенно выделяя «срочно», «если это инфекция – потребуется дренаж, а у меня нет для этого ни условий, ни инструментов, ни… навыков». Когда Тоби приоткрывает глаза – то вовремя замечает ее изломавшиеся брови. Во взгляде Лив читалось нечто суровое, напряженное на манер тетивы лука, но вместе с тем – так по-детски упертое. «У тебя какие-то проблемы?» Они перешли на «ты», когда она спустила с него штаны: «на руках уже места нет», набрав жаропонижающее из флакона, «придется колоть в бедро». Тоби в свою очередь с самого начала уверенно перепрыгнул через все официальности, предпочитая обращаться к ней панибратским «Эй». Либо – «Сюда поди». Или, озадаченно и проглотив часть желудочного содержимого обратно, – «Тащи… ведро». Температура имела свойство подниматься утром и постепенно спадать к середине дня, и на основании этого и в принципе – наличия нанесенной зверем раны Лив опасливо предположила развитие септического процесса. Однако, обильно обработав его швы, сделав перевязку, она все-таки возвращалась к своей главной работе, чтобы не пришлось снова сочинять отчеты на основании среднеарифметических данных прошлых исследований. После полудня Лив уезжала в лес и осматривала рысьи логова на наличие свежих следов пребывания животных (сейчас у рысей шел гон), опять проверяла ловушки, обнаружив кошку – выстреливала дротиком с транквилизатором, чтобы уже спокойно определить ее физические параметры и внешне осмотреть на предмет болезней, демодекоза или лишая; в конце помечала маленькой биркой – и освобождала из ловушки; следующей задачей было измерение ежегодного удлинения веток и диаметра ствола порослей сибирской кедровой сосны, завезенной в парк в рамках программы по реинтродукции видов во второй раз с момента их посадки Гражданским корпусом охраны окружающей среды в тридцатых годах, но на этот раз подвергшихся уничтожению со стороны Scolytinae Latreille, а для этого придется вернуться домой за необходимым инвентарем. Но зайдя в дом – в гостиной она обнаружила своего подопечного. Лив первый раз видела его в таком положении, не лежащим в постели, и обратила внимание, насколько он действительно был крупным. Она все еще не могла предположить, с какой целью он нарушил строгий постельный режим, потому что как только она открыла дверь – он ошарашенно на нее уставился воспаленно-красными глазами, словно нашкодивший и попавшийся на горячем мальчишка. Правда есть одно важное «но»: мужчина перед Лив уже далеко и давно не мальчишка – и вряд ли он решил спереть у нее сладости из верхнего шкафчика на кухне, пока никто не смотрит. В глаза ей бросилась россыпь морковно-рыжих пятен, расплывшихся по повязке. «Ты что творишь!», она подбежала к нему, едва закрыв дверь, и схватила за руку, «швы разойдутся! Тебе еще нельзя вставать!» «Неужели я не могу поссать самостоятельно!», рявкает он и – брезгливо? – сбрасывает с себя чужую ладонь, пошатываясь, опираясь на все первое попавшееся – открывает нужную дверь (все прочие комнаты были изучены и оттого иных вариантов вроде как не оставалось). Лив отстала от него, пораженно выдыхая и падая на диван, во всех красках представляя, что теперь творится у него под бинтами. Сам бы Тоби точно ничего не сказал: во-первых, когда у Лив появились серьезные вопросы, он нехотя обмолвился о каком-то имевшемся у себя врожденном заболевании, не позволяющем чувствовать ему любую боль, а во-вторых – он просто старый неблагодарный говнюк с замашками мизантропа, и это, скорее, наиболее очевидная причина. Когда Тоби наконец-то лег обратно, ей пришлось задержаться и проверить рану. К счастью, все оказалось не настолько плохо и швы остались целы, наружу лишь вытекло немного сукровицы вперемешку с кровью. Может быть, изначально закрыть рану было бы и надежнее скобами, но у Лив не имелось необходимого для этого хирургического степлера. Она вообще не думала, что нечто подобное ей когда-либо понадобится. После она быстро обработала рану и вновь забинтовала ее, плотно накладывая туры, чтобы если он снова поднимется раньше положенного – бинты не ослабли и не упали. «Сила укуса североамериканского бурого медведя равна почти тремстам килограммам на квадратный сантиметр», вдруг включает она в себе экскурсовода, «для сравнения – сила укуса у собаки вдвое меньше». Она чувствует, как он напрягается каждый раз, когда она ненароком касается щекой его груди, заводя бинт за спину. Если честно – очень хочется думать, что ему просто больно. «Гризли», бурчит Тоби. «Что?» «Будь проще – это обычный гризли». «Ах!», усмехается она (в будущем он еще будет сходить с ума от этого ее случайного и непреднамеренного «ах!»; в силу обстоятельств – сейчас все работает в противоположную сторону), «я предпочитаю полное название, так грамотнее», делая последний оборот и завязывая бинт, «как и «сибирская кедровая сосна» вместо «кедр»!» «Не перегибай», Тоби поднимает на нее взгляд гречишно-карих глаз, «я не собираюсь становиться твоим другом, даже если…» Я спасла тебе жизнь, думает Лив в унисон его словам и выпрямляется, закончив. Тоби ложится на кровать, отвернув голову, намекая – тебе лучше уйти нахрен. И Лив уходит.III
Той ночью Юсефина собрала все свои вещи и решительно потребовала от Лив отвезти ее с Тофу обратно в город, обещая иначе отправиться пешком. Лив бережно перебинтовала Тофу и уверила, что Тоби не позволит ей – а тем более после сегодняшнего. Юсефина подорвалась от злости, ударив ладонями по стене до вспышки жгучей боли в них: «Я просто не могу поверить в это!». «Ты знаешь, как мне было плохо здесь, как мне не хватало!..» «Хрена!» «Тепла!» – В этом трижды проклятом лесу всегда холодно! – кричит Лив; у нее лицо красное, а веки дрожат. – Что ты несешь… – Юсефина сжимает в полоску губы, увеличивая зареванные глаза. Вдавливается каким-то нечеловеческим взглядом. – И ты обзавелась убийцей-обогревателем? А?.. Со встроенной функцией любовника? Ты слышишь себя? Это чистый бред сумасшедшего! – последние слова Юсефина уже выкрикивает из своей комнаты, волоча тяжелую сумку в коридор. – Ты! ненормальная! свихнулась! здесь! – чеканит зло; бросив вещи, снова смотрит на Лив полными ядовитой ненависти и немного – горькой обиды глазами. – Сначала ты привела в дом его, потом привезла меня – решила поиграть в семью? – Я просто!.. люблю тебя. Юсефина думает – ты говоришь подобные слова, а глаза у тебя сухие, как и твое сердце. Она молча втаскивает сумку в гостиную и подходит к лежащему на диване Тофу, дружелюбно забившему хвостом, с осторожностью гладит спину. Улыбается псу, произносит что-то одними губами, склонившись для поцелуя в нос. – Хватит лгать, – с неприкрытым презрением выплевывает Юсефина, шмыгает носом, – любила бы – нас бы здесь уже не было. И его бы – не было тоже. Давно. В живых. Когда несколькими месяцами ранее Лив рассказала ей о мужчине, которого она буквально вырвала из рук Иисуса и который позже в знак сомнительной благодарности убил у нее на глазах человека, Юсефина, естественно, не поверила. Спокойствие и хладнокровие, с которыми Лив делилась подробностями о мозгах на ковре, вначале заставили Юсефину подумать, что она больше не проживает свою жизнь, прежде никак не соприкасающуюся с темой смерти. Будто кто-то украл у нее – ее саму, поменялся с ней местами; будто Юсефина стала совсем другим человеком, который не имеет и малейшего понятия, кто такая в действительности – Лив Ниссель, рейнджер парка Чекамегон округа Ашленд, штат Висконсин, США. Юсефина поднимается, скользнув ладонью по рыжей собачьей морде, хмуря брови, говорит: – Если ты не можешь – я сделаю. Глаза Лив округляются, когда сама она отшатывается к тумбе позади. Заведя назад руки, без разбора шарит по гладкой поверхности выдвижного шкафчика; останавливается на круглой ручке. Ошарашенно выдавливает: – Что ты… имеешь в виду? – Станция рейнджеров в пяти милях отсюда. Я пойду туда… и... – Нет! Юсефина! Нет! Нет!!! – подбегает к ней Лив, хватая за плечи, впивается пальцами до белых ногтей и кричит, как кричит человек, переживший сильнейшее жизненное потрясение, то ли плачет, то ли смеется – непонятно. Юсефина одно понимает, без сомнений – Лив чокнутая. И всегда была такой. Юсефина съеживается, пытаясь пересилить боль от ее мертвой хватки. – Теб… нам – нужна помощь, пожалуйста… мама. Если ты меня и правда любишь… Юсефина говорит, украдкой заглядывая Лив в глаза, и ей так страшно, что ощущение ровного пола под ногами незаметно исчезает и удержать равновесие становится сложно. Чтобы как-то успокоить ее, она выгибает обескровленные губы в деланную улыбку, кладет руки на ее талию, перемещает их вверх, на лопатки. Юсефина обнимает Лив, вдыхая такой родной запах – связываемый когда-то с чувством безопасности, с домом, сомневаясь какой-то частью себя – а существовали ли эти понятия в ее жизни вообще?.. – Хорошо, – улыбается. У Юсефины волосы встают дыбом: это самая настоящая улыбка Лив, которую она когда-либо видела.IV
«Необходимо будет рассечь…», начинает, невесомо проводя ладонью по бугристостям стянутой кожи, алым линиям, раскиданным от подреберья до паха, «и еще раз наложить швы – так лучше заживет и рубец останется аккуратнее». «Нет», говорит Тоби, приподняв веки, «хватит кромсать меня». А как будто Лив виновата. А как будто не он сам отказался отправиться в больницу, почему раны ожидаемо загноились и Лив пришлось «оперировать» его опять. Честно говоря, она ни разу не проделывала ничего подобного, максимум – однажды Лив точно так же случайно наткнулась в лесу на раненую ондатру; ранка у нее была небольшая, но зашивать все же пришлось. Провести себе в помощь параллели, правда, у Лив не вышло: Тоби оказался куда больше ондатры; и ворчливее. «Кто ты такой?» Она убрала руку с его живота, словно бы о чем-то догадавшись или предвидев хватку на своем запястье, и заметила, как его меланхоличный взгляд вдруг наполнился живостью, а на лбу обозначились продольные рытвины морщин с тенями напряжения в себе. Только сейчас Лив заметила шрам на его лице, с той стороны, где зияла дырка в щеке, идущий серпом от переносицы к нижнему веку, – разяще темный на такой бледной коже, как будто к нему от лица прилила вся кровь. Тоби сдвигает брови, но долго суровости во взгляде не выдерживает, чтобы она не думала о лишнем. Сглатывает слюну пересохшим горлом, отводит глаза. Говорит: «Егерь», и сразу же тесно вплетаясь в ее взгляд своим – ищет следы сомнения. Когда Лив встает, начиная нервно сцеплять друг с другом пальцы и хрустеть костяшками, явно о чем-то размышляя, Тоби понимает – все-таки не поверила, и пока она неторопливо намеряет шагами размеры комнаты – пытается примерно прикинуть, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до ее горла. «Это национальный парк», внезапно выдает Лив на выдохе, развернувшись на пятках, одаривает снисходительной полуулыбкой, «и охота здесь запрещена. Ты – браконьер, и поэтому ты не поехал в больницу. Неужели умереть для тебя было предпочтительнее, чем заплатить штраф?», вскидывает она брови и шуршит чем-то в руках, давит победную лыбу; за такой брошенный в его сторону взгляд из-под опущенных век – получит рауш-наркоз башкой о стену. Так и не дождавшись ответа от своего вмиг помрачневшего визави, Лив садится обратно на постель и распечатывает свежий бинт. Взяв баночку, набрав мазь на пальцы – наносит ее на зарубцевавшиеся ткани. Между прочим, пресечение браконьерства тоже входило в ее юрисдикцию. «Но я думаю, ты уже заплатил свой штраф». В остальные дни же все идет как обычно и строго по расписанию. Она перевязывает его, уходит заниматься своими исследованиями и приходит, чтобы проветрить комнату и расспросить о предпочтениях в еде: «А как ты относишься брокколи? – Не отношусь, – Фасоль обычная или стручковая? – Срать, – Осталась лишь крольчатина… – Валяй», приносит еду, два часа снова скачет по лесу, ковыряясь в рысьем дерьме и птичьих погадках, опять приходит, бросает на него полотенце… стоп. Полотенце? «Чего?» «Дико извиняюсь, но от тебя несет как из туалета», преувеличенно деловито скрещивает она на груди руки, «вставать тебе уже можно, так что сделай одолжение».***
На «мать их, водные процедуры» Тоби идет с огромной неохотой, скрепя сердце, Лив понимает – и в какой-то мере это льстит. Что-то поменялось между ними с момента его признания, и сказать правду – Лив долго не исключала мысль позвонить на станцию рейнджеров. Она уже встречалась здесь с браконьерами и предпочитала долго с ними не возиться, потому что они все как один людьми оказывались не самыми сговорчивыми и вообще – крайне неприятными, не упускающими шанса съязвить или послать на что-нибудь хоть отдаленно продолговатое; особенно если поймала их – о боже! – женщина. В общем – сучьи мизогинисты достали ее даже в лесу. Понятно стало сразу, Тоби – отдельный вид браконьеров. Какой-то редкий и с особенной любовью к шуткам туалетной направленности. Выглядел он под стать характеру нестандартно: с подчеркнуто странной амуницией и без куска лица. Если в прошлом на него уже нападал какой-то зверь – то он совершенно не учится на собственных ошибках. Так или иначе, он все равно выходит за ней из комнаты, махровое полотенце повесив на шею, хмурым взглядом бурит в полу дырку. Пользуясь моментом, Лив окатывает его беглым встревоженным взглядом, только лишний раз подтверждая свои опасения: к слову, за все время своей болезни Тоби действительно заметно исхудал и оброс, глаза его потускнели, под ними – залегли густые сизые тени, кожа на лице натянулась, словно у покойника, а в ее привычную бледность вмешалась странная нездоровая желтизна. Волосы Роджерса Лив помыть хотела еще неделю назад под предлогом педикулеза, однако он, естественно, не позволил, назвав это крайне унизительным; сейчас его волосы – грязные, слипшиеся прядями и спадающие на лицо, некогда кудрявые – но теперь вытянутые и светящиеся светом бра в коридоре, точно смазанные бриолином. Лив смотрит на него – и в голове проскакивает фраза: «Я точно никогда не забуду этого мерзавца». Она даже не помнит уже, сколько бутылочек антисептика пришлось потратить на его раны, сколько бинтов и сколько нервов: он ведь едва-едва не умер тогда, в лесу, когда она волокла его к джипу, – а потом, в дороге, лежа на брезенте и заливая все вокруг своей кровью, внезапно ожил и наровился во вспаханный живот засунуть кисть, повторяя мантрой чье-то имя. Лира – вдруг вспоминает Лив – кто она? Его жена? Сестра? Или, что могло бы быть более вероятным, дочь? Почему-то ей совсем не хочется спрашивать у него об этом. «Сюда», кивает она в конец коридора. «Я знаю». Тоби смотрит на нее – и почему-то моментально вспоминает ситуацию, произошедшую, наверное, недели две назад. Лив тогда выскребла весь гной из его ран и наложила новые – вторичные – швы. Долго бесновалась, правда, и видно, что сильно волновалась, но сделала все чисто, почти красиво. Накормила вместо ужина антибиотиками и ушла в лес – больше не появившись. Не то чтобы Тоби как-то переживал, что там с этой бабищей-рейнджер станется… Если честно, было как никогда насрать. Однако же заглядывающая в комнату через окно ночь и пульсирующие под повязками швы укоризненно подсказывали – до утра не вернется, мудак. Тоби никогда не был серьезным. Это бесило Тима и Брайана примерно одинаково. Она, конечно же, пока не догадывалась, так что на его деланно страдальческое «Лив!» прибежала быстро: с распатланной копной волос, светлых, будто вываренных в молоке, спускающихся на плечи волнами, в небрежно запахнутом халате и сиськами наружу. А вот это уже другой коленкор. «Что случилось?», скакнула она к нему, вперившись взглядом в бинты: ну, допустимо окровавленные, пахнут дегтем из-за мази – но это все сущие мелочи. «Там…», уронил Тоби взгляд на живот, «все круто чешется», а потом надежно уставился на высокую шею и ласкающие ее волосы, пока Лив подтягивала бинты, в конце концов безвыходно утонув взглядом в глубокой ложбинке меж грудей. «Чесать нельзя», устало, или, наверное, даже как-то безразлично-тоскливо, выдохнула Лив, выпрямившись и плотнее закутавшись в халат (Тоби удрученно выдохнул), «иначе все старания окажутся бесполезными», она сжала губы в критическую полоску и разомкнула их лишь чтобы бросить «спокойной ночи», а потом развернулась и вышла из комнаты, неслышно прикрыв дверь. Как только Тоби нагоняет ее, Лив дает ему пройти в ванную и вкратце инструктирует насчет месторасположения шампуней, объясняя особенно дотошно, каким лучше помыть голову, а каким тело. Было бы наивным ожидать от Тоби чего-то короткого и заурядного, даже ничуть непошлого, совсем невычурного, типа «ладно» или просто «окей», да и Лив пустых надежд вроде бы не питает и на такой расклад не надеется, так что на его вопрос «а для члена тоже свое мыло имеется?» предпочитает не отвечать, сочтя его риторическим, а свои обязанности рейнджера – более важными. (Однако уже собирая свою сумку, проверяя ружье и дротики, Лив ловит себя на мысли, что все это время думает именно о том, что у мужчин находится пониже пояса.) (Лив делает глубокий вдох в надежде охладить голову, но вдруг сразу же чувствует этот запах – терпкий, кислый, затхлый, по сути, совершенно отвратительный запах пота, перемешанный с мускусом и мужскими гормонами, душный запах пропитанных едва ли не всеми жидкостями организма бинтов и металла. Металлом от Роджерса веяло постоянно, даже сейчас, когда раны поджили и не кровили; металлом пахли его волосы и руки, пахли холодом и силой, которая вполне была способна переломить чей-то позвоночник.) (Меж лопаток у Лив прокатилась волна мурашек, неприятно осев где-то в области копчика и слегка парализуя ноги.) К тому времени Тоби уже зашел в ванную, кстати, оказавшуюся довольно тесной, без того маленькой комнаткой: видавший виды пожелтевший бортик, весь в разводах и испещренный сеткой трещин; повисший в воздухе запах сырой древесины; куча разнообразного женского хлама вокруг, начиная от кремов и заканчивая тампонами. Тоби ненароком поморщился. «Постарайся управиться побыстрее», предупредила Лив за дверью, «а я пока поищу тебе новую одежду».***
«Все зажило… почти идеально», Лив подняла взгляд на его лицо. Тоби следил за ней внимательно и из-под ресниц, как-то неоднозначно смотрел, странно, но на редкость спокойно. В коричных глазах Роджерса проблескивала неясная твердая затея, словно притворить в жизнь которую – вопрос исключительно времени, и Лив опасливо предположила, неужто я настолько им озаботилась, что теперь надумываю всякую абсурдную чепуху? «Кхм…», она незаметно тряхнула головой, дабы избавиться от таких по-детски глупых мыслей, и за этим движением облепиховый аромат ее шампуня плеснул Тоби в лицо. «Думаю, уже через пару недель ты придешь в свою прежнюю форму». Он качает головой вниз – в знак согласия? – и одновременно примечает на кухне подставку для ножей. А касания Лив имели голос. Они шептали, когда она проводила подушечками пальцев по розовым шрамам и чуть натягивала рядом кожу, и тогда кожа Роджерса приветливо шептала им что-то в ответ. Они кричали, когда она проводила по щетинисто-жестким волосам внизу живота, огибая впадину пупка, с каким-то подозрительным трепетом следуя по линии шрама и останавливаясь лишь на границе бледной кожи и резинки штанов с немой, беспомощной досадой. «Я должна… взглянуть на шрамы», поспешила Лив пояснить, подцепляя ткань неожиданно потерявшими гибкость пальцами, «убедиться», и пока она зачем-то продолжает оправдывать свою руку на одну треть уже в его штанах, Тоби тем временем замечает непонятную активность в окне. «…ив!..», доносится заглушенное толстым стеклом, «Лив!..» «Лив», внезапно повторяет Тоби, скорее, пробуя на вкус и проверяя, чем надеясь отвлечь от своего паха. Лив столбенеет. На самом деле Лив не слышала ни биолога Стива, ни браконьера\егеря(\ворчливого мизогиниста\фапабельного красавчика с очевидно тяжелым прошлым\просто-напросто старого говнюка\«да у тебя уже встал!»***
Климактерическая пизда. Жесткая, златокожая, беловолосая. Крикливая, голая, теплая. Глубокоглоточная, туговлагалищная, широконогираздвигающая. Сука-сука-сука. Ебаная старая течная сука. Сколько членов в тебе побывало за всю жизнь, ходячий ты масс маркет? Тоби слишком возбужден, чтобы позволять себе думать. Слишком на грани. Тоби слишком «слишком». Он заломил ей руки до хруста, когда она по привычке пришла проверить его и пожелать спокойной ночи. Впился в лицо ладонью и вжал в стену всем своим начинающим оправляться телом. Свободной рукой сдернул со спины халат, ртом припал к густо запигментированным плечам; кусал, мял, давил. Рывком развернул к себе, найдя силы оторваться от трогательно-беззащитно пульсирующей над ключицей жилки, нежно и сладко бьющей по губам, будто бы подначивая и совершенно точно распаляя. Белые тяжелые груди упруго подпрыгнули перед лицом, вздернутые и подтянутые под ласками ночного холода, с торчащими сосками. Тоби захватил сосок вместе с ареолой, выворачивая и одновременно усиливая давление руки на задвигавшейся челюсти. Глаза Лив доносили все куда красноречивее всяких ее слов. Трясущаяся, сладкая, стонущая. Он кусает ее груди и мнет задницу. Раздвигает. С усилием пихает палец внутрь. Изнутри кишечник шелковистый и мягкий, горячий, сверху прощупывается копчик. Палец движется согласно анатомическим изгибам, аккуратно насколько возможно сейчас и в принципе. Срывается на резкость. Продавливает. Забирается глубже. Лив отважно взяла на себя ответственность заткнуть собственные полувздохи-полустоны. «Стив остается на неделю», процеживает слова сквозь ладонь. Глядит сквозь слезы. «Он… Осторожнее, м-м!..», зажмуривается, морщит нос. Сжимает поджавшиеся яйца через ткань, проходится по стволу от корня вверх, сдвигает крайнюю плоть на головку – морок застилает все перед глазами, тьма набухает тягуче, пульсирует в унисон крови в жилах. Добавляет второй палец, опускается на колено, отбрасывает полы халата. Жилистые коленки беспомощно трясутся в стремлении сомкнуться, напряженно сгибаются. Грубые, шероховатые, в старых рыжих шрамах. Немного щетинистые. Член одиноко вздрагивает в штанах. Влажная, гладковыбритая, ненасытная. Все еще сука. Впивается губами. Посасывая. Обводя языком. Проталкивая в возбужденную тесноту. Она кладет ногу ему на спину. Изнывает от пальца в заднице. Скулит от языка в нутре. Насаживается. Ерошит волосы задубевшими пальцами. Гортанно выстанывает в ладонь. Хнычет. Чуть ли не соскальзывает по стене на пол. Стив-Багс-Банни остается на неделю, Тоби. Язык дразнит. Оглаживает розе ее лепестки. Ввинчивается между. Втягивает. Твердый, гибкий. Упруго сдергивает плоть клитора. Трахай меня во все, что не привинчено болтами, Тоби. С-сука. С-сука! Он вдавливает ее лицом в стену, чуть левее картины с оленями. Пинает в щиколотки, намекая раздвинуть ноги. Густо сплевывает в руку, растирает по члену и остатками смазывает разработанную дырку, едва погружая пальцы. Судорожный вдох. (Старая похотливая тварь.) Входит натужно, неожиданно резко ввалившись головкой. Лив подскакивает на месте, и ее вовремя подавленный визг взвивается кверху, просочившись сквозь клетку из пальцев и разбившись об потолок на осколки глухого эха. Она подрагивает, словно фиксаторы и шестеренки стоят вместо суставов; выгибает спину и подставляется следующему толчку. Когда член выскакивает и проскальзывает меж ягодиц – расслабленно выставляет зад, вздрагивает; интуитивно подается вперед и погодя следует амплитуде толчков, вновь бездумно напрягшись, – как только он снова погружается внутрь. «М-м-м!..» «Заткнись», рука змеей подкрадывается ко рту, «ни звука». С оттяжкой качает тазом. Рукой мнет грудь, оттягивает и стискивает сосок, спускается дальше вниз; продавливает живот, понуждает мышцы в испуге вздрогнуть мощным спазмом. Щипает мякоть лобка; касаниями пробует липкий жар лона. Пальцы вталкивает с ощутимым напором (Лив расширила глаза, завихляла бедрами в смехотворном знаке протеста), сразу же энергично двигая ими внутри. Узкая, мокрая, ригидно-напряженная. Через тонкую стенку угадывается собственный член. Расслаивает чувствами, умножает касаниями, усиливает эмоциями. Интересно, это будет считаться мастурбацией? Хоть отдельной ее веткой? Ну а вся эта ситуация – принуждением? Лив утыкается носом в стену до щемящей боли. Слезы брызгают из глаз, щекочут веки, быстро остывшие – срываются по округлости скулы вниз. Ощущения от движущегося в заднице члена вскоре помогают дойти до той самой точки, где на месте оргазма вспыхивает с жутким дискомфортом острая потребность опорожнить кишечник и где невольно начинаешь обратный отсчет в искренних светлых надеждах, что скоро все это кончится (уже даже не так критично, если кончится в тебя). (Посаженное семя перерождается болевым цветком глубоко внутри, кроваво-алой Red Naomi с ощетиненными ядовитыми шипами.) Лив вскрикивает, когда Тоби давит на затылок, и едва ли не ломает о стену зубы. Прищемляет губу в процессе. Сжимает намеренно тесно, ритмично. («Да кончи ты уже, боже!») Он погружается в нее по основание. Ищет разрядку в резких сильных толчках. Двигает мягкими бедрами навстречу. Лив чувствует жесткие волосы взмокшей кожей, раздражающие нежную наготу, и почему-то от этого все оборачивается еще грязнее, чем могло бы быть. «Бо-ль-льн-но…». «Расслабь». Лив кажется, что он пронзит ее насквозь, пока головка не блеснет горячей кровью в глотке, если она расслабит хоть одну мышцу. Упирается ладонями перед собой, прилипает к стене и волной выгибается назад, подсказывая двигаться по всей длине, двигается уже сама; выталкивает член из себя и стискивает вокруг венчика; стимулирует мелкими толчками. Крайняя плоть невероятно легко скользит по гладкой влажной головке, открывает и обхватывает обратно, Лив чувствует это настолько ярко, и это так странно на разбор ощущений и вдруг так возбуждает ее, будто окатывает ледяной водой из-за угла без предупреждения. Лив накрывает рукой руку Роджерса между своих ног, давит и моментально получает ответ в виде усилившегося шевеления пальцев внутри, вторую руку – почти по-любовному кладет на затвердевшую в подходящем оргазме поясницу, ласкает кричаще нежными, контрастными касаниями и подначивает рьяно дернуться в пульсирующую тесноту. Тоби обхватывает ее под живот, содрогаясь и не рискуя больше двинуться ни на миллиметр прочь, ложится на спину. Из-за раздразненных рецепторов горячее семя внутри не воспринимается как что-то отдельное, так что Лив понимает, что Роджерс кончил, только когда парой мгновений позднее член начал обмякать находясь еще в ней. Нутро безумно горело, если не сказать зудело, набухнув соком под порывом возбуждения. Лив не кончила, а Тоби ее потребности вообще никак и никуда не всрались. «Я х-хочу в туалет», шепчет Лив, буквально выдыхая слова в безразличную к ее судьбе стену безразличному к ее судьбе Роджерсу, «пусти». Тоби отступает, но Лив все еще так же мерещится вес его тела. Член выскальзывает мягко, и чувство прежней заполненности без остатка заменяется неприятным жжением между ягодиц. Холодеющая сперма моментально начинает стягивать кожу, застывая пленкой, заставляя Лив в приоритет выставить мечту смыть эту дрянь с себя как можно скорее, вымыть из задницы и освободиться наконец от всего тяготящего. Сперма в кишечнике внезапно, но вполне оперативно сработала получше любой клизмы, и живот скрутило подступившим спазмом. Лив кое-как набросила халат. От каждого шага тупая боль внутри усиливалась. Лишь в коридоре она поняла, что Тоби незаметно прокрался вниз следом за ней. «В сортир», поймав на себе озадаченный взгляд, «или хочешь подержать?» «Стив приехал сюда ради меня», она забирается в ванну, подставляет спину жестким струям, «он любит меня», смывает сперму с бедер. Под горячей водой семя начало быстро застывать и сворачиваться, плотно приставая к коже. Лив пришлось отскребать его мочалкой. «И я тоже люблю его». «Круто», рецензирует Тоби, вставая рядом и смывая сперму с члена. Вытирает – зеленым полотенцем подле раковины, тем самым, что для лица. «Хотя мне даже начало это все… нравиться», заинтересованно заглядывает в ее все еще цветущее всевозможными любовными красками лицо. Если бы она была лет на пятнадцать моложе, вероятно, это смотрелось бы хоть сколько гармонично, допустим, словно чистейшая киноварь, играющая всеми своими оттенками под прямыми лучами солнца; в неполные сорок – эти рдяные пятна разве что делают из ее дебеловатых щек корундовую друзу качества, ну, чуть ниже среднего. Лив вытирается, перешагивает через бортик. Взгляд Тоби кажется ей слишком не-под-ситуацию увлеченным. Взгляд у нее самой – замылен первыми проклевывающимися слезами и спермой. «Тоби», закутывается в халат, прячет гладковыбритый бутон за десятками десятков замков. Сказать проще – больше играть в пестики-тычинки мы не будем. «Утром тебе придется уйти», оконфуженно опустив глаза, «я и так сделала для тебя… многое». Гладковыбритая морковка. Багс Банни. Логическая цепочка. Тоби фыркает, вспоминая утра с Лив, где вместо завтрака он жрал таблетки и ее заботу. Хера с два, а не еще одно такое утро, ясно! (Еще одного такого утра не будет.) «Верни мои вещи», Тоби выходит первым, «и я уйду прямо сейчас». Внутри Лив – динамитная шашка; чистый спрессованный тротил размером с кусок мыла, застрявший в груди. Каждый вздох сопровождается трением легочной плевры. Каждый мучительный вздох – как соблазнительная возможность разворотить грудину в фарш; высадить на ложбинке между грудей, среди россыпи пигментных пятен, прямо на этой самой резиновой коже – новую крупноцветковую Red Naomi с махрово-матовыми лепестками и благолепным благоуханием несчастной смерти. И цветов в ней тогда станет куда больше.V
Тофу остается дома благополучно заживлять раны. Идея идти до станции рейнджеров одной дала душок опрометчивости только через полчаса пешком по сугробам. В лесу снег всегда такой, и близко не тот, что лежит под солнышком на полях, а тем более в городах: плохой, рыхлый, тяжелый, как чернозем; кое-где по бедро, но в основном все же всего-то по колено. У Юсефины по лицу стекает пот. Как назло, погода разгулялась к полудню, наполняя лес теплым солнечным светом и редкими, но острыми снежинками-песчинками точно в глаза. Продвижение это, конечно же, значительно затрудняло, тогда как зимний день по-прежнему оставался коротким, а зимний лес – самым последним местом, где стоит задерживаться. Особенно при таких-то открывшихся недавно обстоятельствах. Она решает остановиться строго на пять минут. Собраться с силами, восстановить дыхание, вычистить липкий снег из-под штанин и пожевать сушеное мясо. Если время останется – полюбоваться видами. Аккуратно забирается под пространные ветви ели, где снега оказывается меньше всего, и опускается на корточки, прислонившись спиной к стволу. Из-под хвойной челки Юсефина глядела на снег, в общем-то, в силу его протяженности до самого горизонта не глядеть на который было, мягко говоря, невозможно и при большом желании, и потягивала сладкий горячий чай из термоса. Искрящаяся, будто прииски драгоценных камней, даль то и дело неоднозначно ей подмигивала, и неясно – в чем причина: Юсефина вытравит всех тараканов из материнской головы? ну да; сообщит о преступнике, разгуливающем по парку? все верно; со связью на самом деле никаких проблем нет и ни разу не было? стоп; отраженный от снега свет достаточно густой и яркий, чтобы утопить в себе чужие следы? в смысле; обернись! погоди-погоди… Юсефина успевает завести руку за спину, не глядя нашарив глок в рюкзаке. Почти успевает выставить оружие перед собой и чуть менее – надежно сжать в руках. Совсем не успевает уложить палец на спусковой крючок, когда только-только находившийся в трех метрах от нее кто-то уже оказывается на расстоянии вытянутой руки. До этого факта – и так опасно близко. Юсефина падает в снег под весом чужого тела, теряет пистолет в сугробе. Вылившийся из термоса чай на земле обнаруживается рыжеющими, уходящими вглубь проточинами, сам термос – все никак не хочет удачно подвернуться под руку, тяжелый, металлический, прочный, так и созданный ведь для чего-нибудь закрытого черепно-мозгового. С посеревшей эмали неба повалил крупными хлопьями снег, словно белая саранча. Кажется, начиналась метель. Юсефина начала безостановочно кашлять, когда облаченная в перчатку рука, потянув и ослабив вязаные кольца шарфа, нащупала ее шею и сразу немилосердно сдавила. Разгоряченная адреналином кровь вмиг прилила к лицу, застучала в висках и зашипела в ушных раковинах. Мокрый снег щедро посыпался с потревоженных веток и то и дело залетал Юсефине в глаза, открыть те либо не позволяя, либо позволяя созерцать одни разводы вместо целой картинки. Впрочем, это было бы лишним: Юсефина и без того в курсе. Подмигивающая ей дотоле даль скрылась за матово-белым шлейфом. Вдали назойливо маячила собственная кончина. Тоби пообещал Лив не убивать Юсефину, скрестив за спиной пальцы. Слишком уж заманчиво она себя зарекомендовала в первую их встречу, чтобы он сейчас отказывал себе в свербящем желании свернуть лебединую тощую шейку. А что Лив сделает? Перестанет раздвигать коленки? Ради единожды раздвинутых коленок девчонки он выкосит весь их рейнджеровский вертеп. – Стой!.. – внезапно хрипит, высунув мягкий, подрагивающий язык. – Я!.. Ее дочь!.. Юсе… – страховочный трос бесстрастно перерезается лезвием топора. – Юсефина Элин Роач, – Роджерс играет с его распустившейся на отсеченном конце кисточкой (издевается). – Знаю, – улыбается под маской и прищуривается под желтым стеклом. Сквозь бессвязный шепот нарастающей метели и возникшую в ушах вату Юсефина Элин Роач слышит до боли знакомый лай. Джаз кажется в разы ужаснее своего ужасного хозяина, хотя на самом деле они оба были непривитыми бешеными псинами; оба часами выслеживали жертву и оба любители поиграться с едой перед главной трапезой. (Хочешь узнать человека – взгляни на его собаку. По желанию – можно и наоборот.)
