apocalypse now!

      Этим утром Тимоти Райт умирает.

***

      Эта ночь была черной.       То есть все ночи до этой тоже были черными, но обычно за всякими жизненными перипетиями думать о таком пустяке времени категорически не находилось.       Однако эта ночь была черной, и сейчас никакие кроме этой мысли не имели шанса на существование.       Черной, местами лимонно-кислой, с грязным запыленным небом и бледными пятнами редких дорожных фонарей, льющих безжизненный холодный свет на влажный щебень. Тим считал эти пятна от смертельной скуки, из-за кладбища несколькими милями на запад теперь уже навсегда имеющей запах нафаршированного червями грунта и дымящих нафталиновой безучастной старостью надгробий (которых оказалось ровно восемьдесят). Раз-два-четыре-семь – до тех пор, пока фонари не сливались в единую горящую вдалеке полосу, сопровождающую несущиеся по шоссе машины на юго-восток, вернее – в «никуда».       Там, куда фонарный свет-змей бесшумно полз, было «нигде», здесь, где свет-змей рассыпался над макушкой на бесформенные позвонки, было «ничто», шлюху, слишком громко шаркающую в темноте сбитыми каблуками и мнущую наманикюренными пальцами скатавшуюся на животе в валик юбку, а размазанными вместе с помадой по лицу губами – член, звали «никто». В принципе, таким же именем не дрогнув назвался бы Тим, таким же именем давно и бесповоротно называли прикорнувшую на заднем сиденье полудохлую Паулу.       Перспективу полудохлого существования заинтересованно облюбовала Паула еще в июне, неспешно влача этот заранее смолящий гнильцой идефикс сквозь Аллею торнадо в Миннесоте и конвективные дожди в Айове, влача железные вериги приближающейся болезни на худой слабой шее все тридцать четыре долгих дня по нескончаемой, редкой на посторонние машины дороге, подводя наконец полудохлые итоги где-то в конце лениво-знойного июля. По их правилам к финалу Паула должна была быть… по их неоспоримым правилам к финалу Паулы быть не должно было вообще, однако же что-то в этой вроде бы настолько незыблемой системе дало (не)поправимый сбой, оставив Паулу безвыходно колыхаться полупрозрачным призраком на кромке и без того донельзя жалкой жизни.

*

      Тим, теперь уже, наверное, даже к своему сожалению, не заметил, когда она начала парадоксальное преображение из легкой, воздушной бабочки, которой он до щекочущего, поистине знакомого лишь отъявленным садистам зуда под ложечкой тянул пестрые крылышки с уже до него кем-то смазанным рисунком, обратно в безобразную гусеницу.       И Паула ползала по салону этой вот безобразной гусеницей первые две недели, на третью резко снижая свою гусеничную активность, врастая с каждым днем все надежнее в кожаное, раскаленное керосиновым солнцем днем, но ни разу не греющее по ночам сиденье.       Где-то в июне, какое-то время спустя после того, как Тим по-обыденному щедро накормил ее кислотно-розовых тараканов недошкольницы двумя ударами в челюсть, тремя в скулу, неподдающимися исчислению пощечинами по губам и заключительным замахом стальными костяшками в висок, Паула перестала есть. Да, вот так просто, повалялась пару дней в мутной лихорадочной прострации с закрытыми глазами и открытой черепно-мозговой, пока тараканы с внутренней стороны темени время зря не теряли и активно анализировали какой-нибудь свежеиспеченный колоритный шизофренический бред, а мамочка-Брайан с наружной – латал вывернутые колостомными розочками пробоины в черепушке и обкалывал опиумными уколами.       Очнувшаяся Паула уже тогда Паулой отчасти не была, понимает Тим. Свободно и резво циркулирующие по ее головным извилинам, прямо как по аквапарковым водным горкам, тараканы успели выесть малиново-желейный девичий мозг за неимением своего, в то время как Паула кряхтела и пускала слюни на кровати в состоянии полного онейроидно-опиумного стоунда, а теперь, обзаведясь новыми внушительными отростками в булавочных головках, очевидно взяли контроль над ее смятым и расплющенным сознанием в свои лапки, попутно приближая функцию интеллекта Паулы к уровню, ну, примерно нулевому. Минус и минус. Плюса, однако и впервые, этот союз не давал.       (В ней отныне вообще плюсов не осталось.)       И Паула перестала есть, после – Паула перестала разговаривать, а на данный момент она, кажется, уже вот-вот готовилась полностью и навсегда покончить с какими-либо телодвижениями в пользу неожиданного, но очевидно ее привлекшего теми самыми полудохлыми перспективами амебного существования.       А Тим и правда не заметил. Сейчас уже, конечно, не вспомнить – а хотел ли замечать вообще. Паула слишком быстро высохла под палящими дорожными днями на переднем сиденье его машины, кожа ее слишком быстро побледнела и исчертилась темными тропами вынырнувших из-под истончающейся плоти вен, уподобившись мрамору. Она была уже неисправимо тощая, когда он ниспустился до внимания к ней, если честно, чисто случайно обернувшись на нее вместо бокового зеркала, тощая и погнутая, как вешалка для приобретенной в секонд-хенде задрипанной одежды, погнутая и плоская, как ленточный червь, словом, даже уже иногда слегка пованивающая, если оставить под солнцем слишком долго.       После того «случайно обернувшись» подобные прецеденты Тим поспешил напрочь исключить, набросив на нее какую-то найденную в багажнике тряпку. Паула против не была, даже наоборот: Паула оживленно лепетала какую-то отстраненно-аутичную несуразицу сквозь ткань и слюнявила ее последними слюнями раскрытым ссохшимся ртом днем, качая головой, люлюкая неизменную несуразицу звук в звук и баюкая тараканов в своей безмозглой шизофренической колыбели – ночью.       Но Паула была той еще лгуньей на самом деле, ведь Паула многое понимала. Тим это осознал ненамеренно, между прочим, распластав ее обнаженные кости на капоте, тогда как Паула вырывалась и орала Иерихонской трубой, соломенными руками удерживая на бедрах спадающие по первому же щелчку пальцев трусы. Тим почти отвык от такой Паулы, быстро привыкнув к Пауле-овощу, и вся до этого момента бесполезно томящаяся за грудиной яростная сила тут же вскочила на дыбы, лягаясь и взбрыкиваясь: Тим приставил нож к ее трепещущему в мучительном вое горлу, отбрасывая торчащие коленки, стягивая трусы и расстегивая ширинку на своих джинсах. Он дарил ей новые и новые сочащиеся полосы под челюстью, остервенело толкаясь тазом и больно выкручивая соски на дугах острых ребер, один лишь раз заметив собственный же член, ныряющий взад-вперед под ее кожей над лобковой костью – но так и не сумев погодя стереть этот намертво всосавшийся в роговицу эпизод.       А Паула все верещала. А он все размышлял о чем-то своем, имманентном, отдаленном, переворачивая ее на живот из нежелания видеть еще хоть секунду безумный, одержимо вдавливающийся взгляд снулых глаз и теперь вместо слежения за членом пересчитывая (так вот откуда все-таки берет корни эта дурацкая привычка считать все, что считается) отбивающие от шейных позвонков до бедренных суставов дробную чечетку кости. Нож к тому времени, кстати, убрал, теперь удерживая за затылок без всяких лишних усилий и пристраиваясь к сжатой дырке, розовеющей меж излинованных растяжками ягодиц крохотной многохвостой звездой. Паула извивалась разрубленным червяком на жалящем серебряным холодом капоте, а он не кончил, посчитав слепое тыканье во все двести с-чем-то-там костей самым бесполезным делом (после споров с Брайаном о ценности и значимости его бесчисленных фотоснимков, естественно).       Тим упал на нее и прорычал что-то гневное в частокол позвонков между вскинутыми точно крылья лопатками. Под его тяжелой грудью Паула захлебывалась воздухом, однако Тим ее тела не чувствовал, ощущая под собой одну только машину. Он задремал на полминуты, когда мельтешащие в висках гудящими изумрудно-искряными горстями мухи притихли впервые за четыре дня, облепив липкий, болезненно пульсирующий мозг. Паула же – так и продолжала заунывно и протяжно скулить подыхающей собакой, бесплодно дергая тонким гусеничными конечностями. Сухой горячий воздух она шумно, со свистом выцеживала через щербинку меж передних зубов. Ее длинные спутанные волосы, рассыпанные по капоту, блекло сияли в свете малокровного вечернего солнца, будто бы скошенная и забытая в поле мертвая пшеница, а от задницы разило оспенным дерьмом.

*

      Шлюха сосала член долго и с нехарактерными для своей породы стараниями, сосала, сосала, сосала, кажется, все же намереваясь высосать яйца, пару раз он даже устало обмякал в ее рту, абсолютно безразличный к псевдоголодным губам и воронкообразной податливой глотке, и тогда губы начинали чмокать чаще, глотка – сокращаться ритмичнее, и общими силами они снова и снова реанимировали в Райте какой-то очередной бессмысленный и уже единодушно точно ненормальный интерес к мельканию черных, сально блестящих лакированными хитиновыми панцирями жесткокрылых насекомых волос между ног.       Стоило пояснить, что от конкретно этой взятой шлюхи Паула (прошлая Паула) отличалась сильно.       Будет нелишним добавить, что на фоне навыков конкретно этой взятой шлюхи все старания Паулы сосать член хоть примерно не как набрав в рот сноп сосулек вместо плоти верно скатывались кубарем в бездонную черноту. Из своей пустой погремушечной головы она вбирала все самые худшие и провальные приемы и после старательно доводила их до закономерно безупречного идиотизма подле чьих-нибудь грязных ботинок. Порой Тим получал больше удовольствия от спешно-смазанной дрочки на заднем сиденье, чем от ее шершавого, теплого и явно с парой лишних зубов рта.       Когда он кончил, шлюха дрогнула и подняла взгляд, сначала быстро-быстро хлопая искусственными ресницами, а затем изломав тонкие, как стрелки, брови недовольством, светя в густом, оранжево-буром сумраке салона белыми глазными яблоками с протоками извилистых капилляров. Вовремя ее схватившая за загривок рука отдалиться не позволила, так что ей не осталось ровно ничего, кроме как проглотить горячее солоновато-пресное семя пересохшим, до подступающей рвоты неприятно свербящим горлом.       Она зажмурилась, брызгая остывшими слезами. Отпала насосавшейся пиявкой.       – Двадцатка? – наспех разглаживая на себе все помятости, шмыгая кончей в носоглотке, – и все? Ну ты жло-об!       – А ждала офигительные типсы, что ли? – Тим достал пузырек с таблетками из бардачка и в процессе нарочито задел рукой шлюшью ногу: острые щетинистые волоски как-то неприветливо-агрессивно кольнули в ладонь, поселяя еще надолго это чувство на коже фантомной щекоткой.       Он непроизвольно скривился, проглатывая четыре вырвиглазно-желтых кругляшка вместе с тяжелым комом слюны.       – Купишь сигареты и новые джинсы в своем ширпотребе.       – Я не курю!       – Так же, как и не колешься.       – Пошел нахуй!       Шлюха выплыла из машины и демонстративно громко хлопнула дверью. На самом деле Райту было все равно где-то между «похуй» и «да поебать вообще». Райту было бы все равно, даже если бы Миннесота и Айова с Висконсином под руку прямо сейчас одновременно низверглись в синий океан, минорно, трагично, душевно, под гимн Соединенных Штатов. Он просто откидывается на сиденье в ожидании бензодиазепинового прихода.       Все.       (Где-то в салоне телефон разражается вудстоковым взрывом фестивалей шестидесятых.)       Тим не замечает, как выуживает его из кармана, будто бы пальцы напрочь лишились чувствительности, и недолго думая нажимает на кнопку принятия вызова.       – Тимоти Райт, мать твою, ты где? – живой женский голос выливается из динамика вязким, журчащим в чашах ушных раковин киселем, равномерно обволакивающим усыпленную чуть глубже улитку.       Тимоти Райт отвечает наиболее подходящей под ситуацию и под Тимоти Райта рифмой.       – Мог бы хоть ради разнообразия быть чуть дружелюбнее!.. – голос шумно пораженно выдыхает. – Я… соскучилась, Тим. Ты не звонил три недели... Знаю! что я не должна звонить, но ведь я… – стихает, – Тим, ты там? – шипит помехами, – Тим, я …отела ска… ть, …им, я бере…       Рыжеволосо-медная, как имбирный цветок, кареглазо-коричная, точно шоколадная конфета-трюфель, веснушчато-золотая, будто обсыпанная просом.       Бле-едная, прямоно-осая, призе-емистая.       Упруго, звучно, монотонно – Эн-н-н.       Эн-н-н Люсьен-н-н М-м-миа.       Беремен-н-на.       (Ахуен-н-н-но.)

(Классн-н-н-но.)

(Восхитительн-н-н-но.)

(Потрясн-н-н-но.)

      (Бра-а-аво.)       Искаженный копошением жирных трупных мух, голос из телефона к тому же доносился словно со дна реки, приглушенный, ватный, медленно-тягучий, словно смола, Тима как будто оглушили чем-то тупым и тяжелым либо же накрыла всеобъемлющей гудящей волной глубокая контузия. Теперь уже кроме пальцев он вовсе не ощущал всего своего тела, казалось, он то подлетает, то мягко падает обратно, парит в невесомости или уже очень скоро, прямо в эту секунду, провалится в вязкий кисельный сон.       В общем, пусть и просроченные, но таблетки все-таки одержали победу в получасовой позиционной войне с сопротивляющимся до последнего искрящего рефлексами нейрона воспаленным сознанием.       Тим чуть сполз на сиденье, расставляя удобнее ноги, опуская веки. Нашарил красные мальборо в заднем кармане джинсов и закурил, открывая окно и выдыхая в жидкий ночной воздух. Ни стрекота цикад, ни завывания сирены скорой помощи или полиции, ни даже редкого собачьего лая – ничего, что могло бы намекнуть на кипящую в этой части штата жизнь. Даже на заднем сиденье машины, предположил Тим совершенно безразлично, случайно, от нечего делать и отсутствия даже самых бесполезных мыслей, жизнь, скорее всего, давно не кипела; если только ворочалась ее жалкая имитация.       Он сделал две жадных затяжки кряду, но все никак не насыщаясь. Почувствовав горечь в горле – все-таки открыл глаза: сигарета довольно быстро истлела и уже вот-вот обожжет пальцы. Тим выкинул ее в чернильную темноту ночи, в сладком смоляном предвкушении разминая в руке вторую.       Внезапно сзади начало что-то ворочаться, слабенько скрести сиденье, сонно-неразборчиво бубнить.       Голова Паулы оказалась Райту по правое плечо, лохматая, наэлектризованная пледом. Глаза заспанные, немного загноились, но это совсем пустяки. Если в Пауле Райта что-то и тревожило, беря в расчет то, что все связанное с Паулой Райта вообще полноценно тревожит мало, то только эта мерзкая маска Гиппократа на ее лице.       Райт нехотя обратил к ней взгляд.       В периферийном зрении Паула выглядела еще хуже, чем есть на самом деле: выпадающие, спутанные, взлохмаченные волосы, что разодранный котом, а потом пожеванный псом клубок ниток, прячущие от света затуманенные, тусклые озера глаз. Тим недолго поелозил, придвигаясь ближе к окну, боясь порезаться о ее заточенные скулы-лезвия, сунул руку под футболку и нащупал старую гряду шрамов, почесал. Благодаря всей этой возне он только сейчас вспомнил, что не надел после шлюхи джинсы обратно: резинка трусов неприятно давила на мошонку, а пенис убаюканно дремал в паховой складке среди редких колечек темных волос. Тим захватил его в кулак, сдвигая крайнюю плоть на головку, и снова выдохнул сизое сигаретное облачко в окно. Торчащая с заднего сиденья головешка вдруг зашевелилась.       – Тим, – сбормотнула Паула, небрежно водя полусырыми, завившимися от влажности локонами по его предплечью, опрометчиво теряя тонкие полупрозрачные ниточки волос и оставляя те беспомощно виснуть на чужой коже, точно какая-то богомерзкая зараза; Тим неприкрыто поморщился: от Паулы и валило по-больному, валило как от дворовой кошки – сырыми мышами, плешивой шкурой, загаженной улицей, – хочу пить.       – Пить ты хочешь? – переспрашивает – праздно, между затяжками, в приступе пепелистого кашля; докуривает сигарету и натягивает джинсы, освободившейся рукой поворачивая ключ в замке зажигания. – Щас поедем пить, раз хочешь.

***

      Тим водит машину быстро, но опасно, порой слишком опрометчиво и самонадеянно.       Паулу отбрасывало то влево, то вправо, пока она наконец не совладала кое-как с нерушимой силой физики, ухватившись за изголовье сиденья. Она прижалась к нему, к этому самому сиденью, хоть и хорошо помня, что где-то там спереди сидит не терпящий касаний не по расписанию Тим; стиснула тонкие ноги, бросая взгляд на посиневшие, заострившиеся жеребячьи коленки, и недовольно натянула на них подол любимого оранжевого платья, лишь бы только не видеть лишний раз.       – Куда мы едем?       А Паула прекрасно понимала, что они едут «куда-то». Впервые за столько времени (и понимала впервые тоже). Провожала взглядом горящие морковно-алым габаритные задние огни стремительно и безразлично проносящихся мимо, в свое «куда-то» машин, высматривала те же огни, но уже сочащиеся вдалеке приятной глазам ласково-рыжей аурой.       – Куда… – Тим резко перестраивается вправо – Паулу звучно, с нелепым ойканьем, с хрустом-лязганьем костей вшибает в дверь на полуслове. Договорить она не решается, кажется, о своем положении в этой ситуации и жизни в целом мало-мальски смекнув, а Тим давится подступающей к горлу улыбкой, уверенно петляя среди машин: ему хочется остановиться уже прямо сейчас, прямо здесь, съехав на обочину и заглушив машину; что-то туманяще-сладкое есть в стихающем звуке мотора, нечто возбуждающее уж явно посильнее недодевочки-Паулы Костяшка На Кости и ее отсутствующей задницы.       …Тим и правда готов остановиться. Остановиться лишь единожды, ради исключения; остановиться только в этот момент, чтобы потом не останавливаться целую космическую вечность, – даже если Паула будет пищать-верещать, будет реветь, царапаться, брыкаться и кусаться. Разорвать ее старое засаленное платье и сорвать трусы будет легко; поймать мелькающие угловатые запястья и сплавить единой хваткой вместе будет просто; не сломать ей что-нибудь по пути к сухожилистому междуножью и не напороться на торчащую пикой кость – а вот это уже стоит постараться.       Но Райту не хочется стараться. С ней точно. Ему хочется лишь остановить вконец гребаную машину и трахнуть Паулу на заднем сиденье, где она битых полчаса болтается туда-обратно неживой, ничейной и никому не нужной куклой, трахнуть грубо, вдавив во что-нибудь скуластой рожей; в коленно-локтевой, с намотанными на кулак волосами и дулом аккурат в затылок. Трахнуть через отвращение вкупе с дикой, опаляющей глаза и ноздри, по-прежнему совершенно бессмысленной злобой, вновь пристально и с воспаленным интересом наблюдая за членом, ритмично взбугривающим и натягивающим кожу, но теперь во впадине под копчиком, и снова, блять, и снова подсчитывая девичьи кости ради уверенности, что эта шизанутая уродина их не растеряла по дороге, не выблевала, не спрятала где-то в салонной утробе или не выкинула незаметно в окно в стиле самой себя, чтоб не огрести; одновременно с этим перед каждым движением надеясь не насадить член на тот самый копчик и случайно в остро-прессующе-неконтролируемом приступе не прибить ее окончательно, утопив в ночной Миссисипи не отходя от кассы.       – Я ударилась… головой, – тихо шипит Паула, Райт слышит, как неугомонно она елозит в поисках более-менее безопасной позы, и внутри что-то вмиг закипает, клокочет древним пробудившимся вулканом, разливает гнев по всему организму, наполняя каждую клеточку тела и вливая раскаленную, бурлящую ярость по венам и артериям, чтобы дошла она до самого сердца, ужалив.       Он съезжает с дороги.       Заворачивает на пляж, линуя сырой песок глубокими параллельными следами шин, и глушит машину в нескольких ярдах от воды. Секунду просто сидит в бездействии, бесцельно сжимая сиденье и вдавливаясь ногтями, без мыслей, без любых слов, без ремарок по поводу того, какая Паула тупица, раз не выскочила до сих пор из машины-мышеловки, но отчаянно и из последних сил – стараясь удержать рвущегося на волю из груди зверя, досыта напитавшегося всеми отрицательными эмоциями, какие только имелись за изношенной, изрешеченной, извращенной душой; неукротимого вспененного выжлака на ржаво-хлипкой цепи, обернувшегося ими как второй кожей, в конце концов, обличавшимся их прямым логическим олицетворением.       Тим вжался затылком в сиденье.       Он бы мог взять таблетки. Проглотить горсть и усыпить воющего зверя.       И он уже тянет руку к пузырьку, безучастно валяющемуся рядом с рычагом коробки передач, хватает и без таблеточной инициативы ватными пальцами и… видит нечто.       На самом деле он прекрасно знает, что это и что за этим последует.       (Очень вовремя.)       (Без иронии.)       Тим открывает дверь, вываливаясь из душного, пропахшего сигаретами, шлюхами и Паулой салона.       Падает на колени, споткнувшись об песок или подступающий одномоментно со злобой приступ.       Поднимает голову.       Впереди была река. Скорее всего, течет тут бесполезно и незаметно еще с допотопных времен: спокойная, зрелая, илово-дымно-синяя, кичащаяся мелкой седой зыбью и дальними, смазанными предутренним туманом берегами. Небо над ней было плоским и низким, оберегаемое струящимися базальтовыми-бархатистыми ручьями облаков, подсвеченное на севере, какое-то все тяжело набрякшее тревогой и тоской.       Тим глядел на это небо и невольно перенимал его цвета и мимику.       Где-то в висках заныло странное желание помолиться.       Тим быстро отсеял его: помолиться он мог разве что после той шлюхи, да и даже так – за член и чтоб не отвалился.       Он переводит взгляд на пирс, вспоровший реке ее огромное покатое брюхо, и находит под ним настойчиво проследовавшее за ним из машины явление где-то над буро-тинной кромкой. И теперь Тим уверен: явление это представляло собой не иначе как его давнюю ненавистную знакомую, то есть – видманштеттенову дугу-скотому без очевидных размеров, растущую от свай пирса к периферии, заходящую Райту за плечо и слабо искрящуюся на фоне речной глади. Это было что-то чуждое, субъективное, присосавшееся персонально к его сетчатке, аномальное и по сей день необъяснимое, по сути, абсолютно бесполезное пятно на панораме мира перед глазами, предупредить – предупреждающее, но кроме этого – ничего ценного в себе не несущее. Впрочем, его единственная роль тоже мало что важного и судьбоносного в следующие события вносила. Короче говоря, пустышка полная.       Однако же и с такой характеристикой – это была аура. Его личная, оформившаяся за столько лет аура, – сучья аура выверенного эпилептического производства. Первый звоночек.       Колокола же начнут бить позднее. Секунд через пять, может.       Раньше Райт действительно пытался считать их – секунды до приступа. Надеялся прикинуть хоть примерно, сколько у него есть времени за пазухой, чтобы скрыться от посторонних липких взглядов. Ведь это все – пробелы-пробоины, дыры в его обманчиво незыблемом редуте; это слабое место, болезненное, как песьи уши, и если об этом вдруг узнает кто-то, кому знать не стоит, – он обречен.       Паула выскакивает из машины.       Бестолково колготится рядом, плескает руками, лепечет очередную не осложненную и дыханием смысла чушь.       Солнце выглядывает из-за горизонта, подтушеванное расцветшей красноватой дымкой тумана, словно бельмовый глаз навыкате, и все сочится жидким, каким-то немного нездорово-бледным светом, заражает небо с выпукло взбитыми облаками чем-то определенно смертельным.       Паула низринулась в песок, вымазывая все коленки; просунула между голову Райта и тесно сжала, насколько только хватило худосочной девчонке ее силенок, не давая неистово крутить ею из стороны в сторону и запрокинуть кверху; для верности обхватила лицо ледяными ладошками, такими тоненькими, костлявенькими, что зверю перегрызть – раз зубами щелкнуть, и с кричаще-очевидной претензией на заботу смахнула с лица темный локон. Дура.       Дура, думает Тим, бессознательно стиснув зубы до заходивших под кожей желваков, конченая идиотка, беги от меня! Что ты делаешь, пустоголовая тупица, спасай свою тощую задницу, пока от нее еще осталось хоть что-то!       Но поздно – неожиданно пришло на ум. Черт возьми, слишком поздно.       Она помогает повернуть ему набок голову, давая кровавой пене стечь в песок, пока он бьется в судорогах и гвоздит ее взглядом вытаращенных глаз, но совсем не видя. Паула, Паула, девочка-лгунья, притворщица, так у тебя был план все это время, который не удалось ни выбить, ни вытрахать спустя столько времени; озорная проказница, инфантильная недошкольница, причастны ли к этому твои розовые шизофренические тараканы или же ты дошла до этого самостоятельно какими-то воистину нечеловеческими усилиями?       Вот же ебаная маленькая пизденка.       Мельтешащая под ногами шавка.       Но внезапно – под ногами у Паулы оказывается сам Тим: старым косматым псом, обезумевшей матерой зверюгой с окровавленной пастью, таки сорвавшейся с цепи и грызущей всех, кто только рискнет подойти слишком близко. Конечно, если быть точнее, если кого-то в принципе сейчас подобные мелочи волнуют, – оказывается он этой ужасной зверюгой строго между ног у Паулы, что, в свою очередь, вообще-то особой погоды тут и не сделает: Тим уже так часто бывал между ее ног, что сбился бы давно со счета, если бы когда-то решил подсчитывать еще и эти нюансы, – настолько часто, что запомнил каждую родинку, каждую царапинку, каждый светлый виток лобковых волос.       Так или иначе – он оказывается у нее под ногами в каком-нибудь смысле точно, и от этой мысли – зверь внутри затыкается, опешив, заскулив и отползя виновато прочь.       Паула глядит на Тима сверху вниз, когда он понемногу начинает приходить в себя, и подолом своего платья вытирает затерявшуюся в бороде слюну. Смеживает глазенки, зачем-то все продолжает поглаживать щетинистые щеки… подождите-ка…       …подождите-ка…       Тим смотрит на Паулу снизу вверх, когда она поет его внутреннему зверю колыбельную, сгорбившись и зарывшись в песок, трогает его – трогает холодными, безобразными, такими… нежными! такими женскими! настолько приятными! руками, крохотными, пряно пахнущими чем-то карамельным, воздушным, ласковым, чем-то… свободным.       И он сразу же заставляет себя вспомнить веснушчатые руки Энн, с самой первой их встречи и до последней включительно – знакомящие лишь с запахами медицинского спирта и таблеток. А ведь она… беременна. Под диазепамом осознать это не вышло бы даже проговаривая вслух и во всю глотку. Но она и правда беременна, более того – прямо сейчас она вынашивает в чреве этого гадкого щенка, мелкого выблядка из звериного помета с заранее перекошенным будущем – ведь у него будут его дьявольские глаза, его заскорузлые ладони и его упрямый собачий нрав.       Его судьба.       И однажды – его собственная Паула.       – Тим, – зарывается пальцами в волосы, стряхивает песок, смело гладит. Зверь в углу сознания никак не реагирует. Не замечает. По крайней мере – делает вид, – заедем в магазин? Я хочу кока-колу, – улыбается широко-широко, ощерив крупные зубы.       В то же время Паула так же старательно делает вид, что чего-то не замечает.       Тим, однако же, это понимает прекрасно.       (Изможденный болезнью зверь забирается отсыпаться в свое логово.)       – Агх… – он вдыхает полной грудью и откашливается, прочищая бронхи от сгустков мокроты. Следит за девчонкой из-за ее свисающих локонов. Вдруг спрашивает спокойно, даже, что ли, искренне и вполне многообещающе – в общем, для себя несвойственно спрашивает: – Что еще хочешь?       Паула долго не думает, буквально подскочив и крепче стиснув его лицо в ладонях, выпаливает: «Милку! С орешками!». А потом поднимается, когда Райт садится, сгоняет прилипший к его спине песок легкими касаниями и задумчиво добавляет: «Или с малиной?..».       Тим встает, сбивая песок с кроссовок. Отряхивает руки. Вытирает последствия приступа с шеи.       Помогает Пауле очистить платье и легонечко толкает вперед.       – Садись, – закуривает; сейчас это необходимо как после ахуительного секса, – все купим.       Он заводит машину, думая об Энн и ребенке у нее под сердцем.       От него нужно избавиться.       Немедленно.       Вездесущее колесо Сансары отменяется, так что сосните.       Паула на заднем сиденье привычно кутается в плед, подбирая разутые ноги. Она постоянно мерзнет… Глупая.       Машина наконец-то трогается с места, оставляя вторую пару идентичных следов. Выезжает на дорогу.       На этот раз в реке утонула только ночь.       – Брайан, я… да-да, мудила, это мои заботы, знаю я, знаю…       Солнце выкатилось в серо-жемчужное небо, прогоняя остатки пронзительно-стылой ночи и всех ее голодных бесов.

…были небольшие проблемы, но я уже скоро буду в Висконсине…

      Солнце вынырнуло из воды – умытое, мерцающее, сыплющее лучи по пляжу.

…что? Роджерса сцапал медведь? Вот это ахуеть!..

      Солнце надежно вклинилось в увешанную облаками даль, точно нож промеж ребер.       Этим утром Тимоти Райт умирает.       Этим утром Паула Херман становится сильнее.