apocalypse now!

      Его квартира похожа на картонную коробку, в какой подкидывают щенков под дверь. На помещение под склад, на неловкую незавершенную композицию в черно-белом стиле в самом низу стопки других неудавшихся работ юных учеников художественной школы. Что ж, по крайней мере, автор этого наброска хоть пытался. Очевидно, после он точно вышел в окно.       Серый потолок, серые стены, деревянный пол неопределенного цвета из-за толстого слоя размазанной серой пыли. Темные следы от моих ботинок окропляют все под ногами порталами в альтернативные хроматические миры, развязываясь под вальс вспорхнувшей вверх сонной грязи.       Кидаю сумку на незаправленную кровать. Серое постельное белье, серые пледы. Закоптелые окна с бесцветными прозрачными занавесками гонят меня вон как наглого нарушителя цветовой палитры.       Интересно: это такая особенность квартиры покрываться сугробами пыли или же Тим просто-напросто настолько долго тут не появлялся?       Серо-голубая плитка на кухне, серые тумбы, старая открытая микроволновка-домик для мух и тараканов. Да кого я обманываю...       Тараканов здесь не было. Мух и Тима тоже. Хочется надеяться, что Маска еще не угробил его в этом чертовом городе.       Ебаная Маска.       Вот кому точно к лицу придется эта квартира.       Такая же безэмоциональная, как и его застывшая рожа.       Прохожу к столу, пыль, кажется, преклоняется перед моими ногами как перед единственной душой за столько лет. Ноутбук разряжен уже не одну вечность, а разъемы забиты грязью и сдохшими с голодухи букашками. Это было последнее, что могло бы привнести в нашу жизнь хоть какие-то изменения, но теперь он по праву считается просто еще одним большим скопищем бесполезности и ненужности и выполняет функцию разве что посадочной площадки для перманентно витающей в воздухе грязи.       Дышать становилось все труднее с каждой минутой.       Витающая пыль забралась в голову через глаза и ноздри и осела в сознании очередным проебаным гештальтом.       Мне хотелось лечь на пол и срастись с квартирой. Отдать ей свои клетки и в образовавшиеся пробелы поместить тараканов, запустив необратимый раковый процесс. Позволить пожрать органы один за другим, ткани, сосуды, кости. Впустить внутрь отраву. Согласиться на прижизненную коррозию рассудка.       Эта квартира была похожа на запущенную онкологию.       Через пять минут пустых поисков хоть чего-то имеющего смысл на кухне в ящике я обнаружил ржавую бритву и пустые блистеры из-под снотворных. Мои посеревшие запыленные руки напоминали мне руки покойника, готового рассыпаться в прах от одного только невесомого эфемерного касания.       Эта квартира была похожа на бесконечную бессонницу.       Почему настолько интересно, что чаще всего Тим сбривал этими лезвиями – щетину или вены? Может быть, хоть в этом было что-то существенное?       Готов поспорить: это моя бритва.       Я часто спрашивал у него об этом: почему ты решил отпустить бороду, Тим? С ней ты похож на медведя, Тим, на черного, лохматого, с незаживающими ранами гризли; да как можно забыть об этом, черт возьми? «Поперек веди», – отвечает он, когда лезвие подкрадывается к моему кадыку. Я хоть слежу за этим, мудак. Да, да; да пошел ты, в конце концов. Я не как ты, Тим.       А я и правда не как ты.       А ты и правда пошел.       А я теперь копаюсь у тебя по шкафам на кухне в надежде в одном из них найти твое небритое ебало.       Я так часто спрашивал его о чем-то, потому что это едва ли не единственный повод для него заговорить со мной. О погоде, ведь это, наверное, важно, о самочувствии, ведь это важно совершенно точно, об Энн, ведь тогда виноватым сразу оказывался не я один.       Энн родила девочку около двух лет назад. Тим, кстати, не видел ее примерно столько же. Я наведывался к ним почти каждый месяц, чтобы принести деньги и забрать таблетки. Пару раз Энн даже доверила мне подержать малютку Ив, пока готовит смесь. А однажды я играл с ней в кубики, пытался научить буквам. Энн уперла дуло подаренного Тимом пистолета мне в затылок, когда я все-таки очнулся, держа в руках маску со смайлом, а напуганная Ив плакала с кубиком в руках, на котором кто-то дважды перечеркнул букву “О” маркером. Я... не мог этого сделать. Я этого не делал. Но Энн все равно соврал: мы просто играли. «Нехрен помечать мой дом своими знаками, Томас! Я хочу жить спокойно! Без этого!» Прости меня.       Спокойно, значит. Без этого. Стало быть, и без тех кровавых денег. Почему-то ты не заикаешься об этом, Энн. Ты просто лицемерна. Не понимаю, почему Тим вообще посмотрел на тебя.       Энн! Энн, мы держимся над обрывом за один и тот же камень. Малышка Ив явно не добавит тебе преимущества, но она хотя бы ни в чем не виновата. Ты сознательно рушишь ее едва начавшуюся жизнь тем лишь фактом, что знаешь наши имена, наши слабости, привычки. Что такого есть между тобой и Тимом, что это оказывается важнее будущего твоего ребенка и сильнее его желания вспороть вас обеих от горла до лобка? Хочешь сказать, таблетки? А может быть, блять, еще и спизданешь что-нибудь про любовь?       – Хуенно просто.       Эта квартира похожа на обрыв, куда я в итоге и упал, но почему-то в абсолютном одиночестве.       Еще и виноватым один остался.

***

      Тим позвонил через час. Я к тому времени успел излазить во все забытые щели, собрать сорок пять тараканов и посереть на тон. Слышать его голос через две недели неразрывного молчания было странным и похожим на передозировку транквилизаторами. К слову, сам он точно был под какими-то сильными успокоительными и говорил с большим трудом, словно пересиливая себя на каждом слове, словно произошло что-то, что произойти не должно было ни при каком раскладе, но, естественно, все же не прибегая к первобытным эмоциям и не забывая о манерах:       – Пиздуй к Энн.       Я понял, что ситуация стремительно и невозвратимо приобретает все свойства напряженной, но тоже постарался держать осанку и максимально не поддаваться преждевременной панике:       – Ты где блять, мудак? Мне нихрена не в удовольствие копаться в твоем гребаном шмотье! Ты где?!       – Ебальцо на ноль. – Я услышал, как где-то рядом с ним заплакал ребенок. – Что из «пиздуй к Энн» оказалось неясным? Давай смайлик, это нетрудно.       Пыль садилась мне на плечи как на что-то родное, под одеждой же я давно покрывался мерзким холодным потом.       Меня начало легонько знобить.       – Не называй меня так, Тим.       – А что у тебя, душевная травма, что ли? – он отвлекся, чтобы сказать что-то не в трубку. – Короче смайлик, давай обсудим твои нелады с башкой в нашем анонимном шизо-клубе, окей. Вы обе меня заебали уже, истерички.       Тим отключился. Я почувствовал такую ярость, что у меня все затряслось перед глазами. Вся квартира, казалось, насмехалась надо мной и восхваляла Райта как победителя. Я в бешенстве бросил телефон в стену в надежде, что тот раскрошится в щепки, но он удачно отскочил от темного минималистичного бра в виде цилиндра, после чего упруго приземлился на кровать. Клянусь, я даже не видел его на фоне неосвещенной стены.       Тим все еще уперто проверял меня на прочность.       И я отправился к Энн только для того, чтобы ударить его.       А возможно, мне даже снова разрешат подержать малютку Ив на руках.

***

      Уже начало смеркаться, когда я добрался до дома Энн. Признаться, я совсем не любил это место, даже сильнее, чем сам город. Оно напоминало мне о прошлом и заставляло опускаться до хандры. С недавних пор – хандра стала синонимом квартиры Тима, и тогда я возненавидел его еще сильнее, потому что теперь мне придется пить вдвое, а то и втрое больше таблеток.       Я очень боялся потерять того себя, что все еще по какой-то причине оставался внутри меня.       И очень боялся просто допустить мысль, что, возможно, я все еще стою там, среди всполохов пыли, мертвых тараканов и райтового умопомешательства.       – Проходи, Брайан, – меня встретила Энн. Я сходу зачем-то заметил, что на ней не было лифчика, и небольшие опухшие груди свободно прыгали у нее под футболкой. Под левой я обнаружил круглое расплывшееся пятно то ли молока, то ли еще какой-нибудь дряни. К запаху детской присыпки и кислой отрыжки подле нее я уже успел невольно привыкнуть за два года, но Тиму это было откровенно в новинку, и он ходил какой-то весь взвинченный и недобро задумавшийся. Правда, когда он все же прекратил бесцельно расхаживать вокруг кухонной стойки, то взглянул на меня, увлеченно и с долей неясного озарения, и плеснул в воздухе руками, воспользовавшись театральным удивлением. Мне показалось, что за те две недели, что мы не виделись, он стал еще агрессивнее.       – Ебушки, Томас! Не запылился.       Я был уверен, что Райт догадывался насчет каламбурности своей фразы. Мне стало противно так, как если бы я видел его впервые.       Я пожалел, что вообще пришел сюда.       – Как тебе? – он вытянул руки и повернулся вокруг себя. – Чем не берлога матери-одиночки? М-м, красотень.       Я глянул на Энн и по ее лицу понял, что она так же, как и я, желает сейчас Тимоти Райту самой ужасной смерти.       С ее позволения я не стал разуваться, а прошел так и сел на диван. Тревога впилась в мое сердце хваткой морской мурены. Райт распинался у меня за спиной, срываясь на крик и обратно, а я не хотел его слушать: мне было интересно, спит ли уже Ив – все-таки, время позднее.       – Я принес немного денег, – я расположил сумку рядом, – и чистые вещи.       Я не могу утверждать точно, что сказал это до завершения грандиозного монолога Тима. По правде говоря, мне было все равно, поэтому после я попросил Энн заварить мне чай с бергамотом и включил телевизор, внутренне всеми фибрами надеясь не увидеть по новостям ненавистную белую маску. По поводу своей конфиденциальности я был более чем уверен.       Энн стряхнула с себя принесенную мной пыль и отправилась на кухню. Я видел, как ей было страшно. Она тоже заметила, что с Райтом произошло что-то не то – конечно, если в отношении него может случится что-то еще хуже, чем уже и так давно имеется.       Но хуже и правда случилось, и когда я понял, что это собой представляет, меня начало тошнить.       Райт был под веществами.       Он был чист пару лет, нивелируя недостаток наркотического опьянения передозировкой антидепрессантами, седативными и прочими из их ряда. Он сочетал несочетаемое и посадил без того пошатанное физическое и психическое здоровье. Я редко отпускал комментарии по этому поводу, потому что тоже частенько увлекался этим делом. Но я никогда не употреблял ничего кроме. Я даже не помню, когда в последний раз курил обычную травку, в то время как Тим однажды на какое-то время полностью заменил ею сигареты. Это, кстати, здорово ударило по нашему кошельку и его рассудку (если там еще было что отбивать).       Но Райт никакой вины за собой не чувствовал, а тем более сейчас. Он захотел – он вмазался. Мне не было никакого дела до его жизни, зато было глубоко не все равно на его поступки: если найдут его, то найдут и меня. Так вышло, что мы идем друг к другу неотъемлемым бонусом.       Райт считает себя в нашем дуэте главным альфа-самцом. Возможно, оно так и было. Я убираю за ним, приношу ему, иду следом. Отвергать глупо, потому что я действительно прибежал сюда по его первому зову. Я не могу оправдать себя, хотя очень хочется. Мне нечем бить его карты. Я тоже лажаю. И с его стороны, и со своей в частности.       Но я не ебучая безвольная кукла, как Энн, как возводящий его в бога песик Роджерс, как Паула. Паула, кстати, история вообще отдельная. Это лик всей беспомощности и бесхребетности. Но мне ее не жалко, и натягиваю я ее на себя с удовольствием.       Наверное... я тоже когда-нибудь дойду до Тимоти Райта. Точнее – чудовищно опущусь.       Но у меня еще есть остатки совести, пусть и соскребать ее со стен души становится все сложнее.       К удивлению всех, Тим пропустил мимо ушей факт того, что я его не слушаю. Единственный плюс такого состояния – патологическое для него спокойствие. Жалко, что потом все его дерьмо все равно полезет наружу. Но я, естественно, уберу.       Через пятнадцать минут мы с Энн пили чай с тыквенными маффинами и молчали (я лишь попросил ее добавить мне еще немного сахара), пока Тим мылся и переодевался. Когда маффины закончились, Энн нагнулась над столом и по секрету рассказала мне, что Тим все эти две недели шлялся по барам и притонам, бухая, трахаясь и скача с иглы на иглу. Я сказал ей, что она может расслабиться и не бояться, что он нас услышит, ведь я уже все давно понял по его внешнему виду и запаху. Энн села обратно и сползла на стуле по волне шаткого спокойствия, и я догадался, что даже такая мелочь для нее была как глоток чистого воздуха. Но как бы я ни старался – я так и не смог вызвать у себя жалость к ней. Мотив к тому был глубоким и прямо сейчас я правда не хочу до него рефлексировать.       Когда шум воды стих, я снова невольно напрягся. Весь мой скелет сжался и задубел, а я боялся, что буду выглядеть глупо. Энн уже поняла? Если да, то насколько много?       Райт вышел, и свежая одежда на нем выглядела неправильно. То, что я посчитал грязью на его лице, являлось небольшой раной в форме вытянутого треугольника, словно его щеку распороло стекольным осколком. Гадая, где он мог напороться на это стекло, я напрягся еще сильнее.       Как назло, со второго этажа донесся детский плач, и Энн подорвалась к Ив. Я допустил глупую мысль, что это была ее подлянка, но успокоил себя тем, что вряд ли ей удалось подговорить двухлетнего ребенка.       Тим сел напротив меня на место Энн, допив ее чай. Он не взглянул на меня еще ни разу, отводя глаза и хмурясь, шмыгая носом. Его консервативно-суровое выражение лица меня слегка раскрепостило (по табуированной для меня причине), хоть я еще и не мог подобрать ни единого слова. А может, я не мог подобрать ни единого слова именно поэтому. Но о чем я, в принципе, мог у него спросить? Он наверняка знает, что я знаю о том, где он пропадал.       И тогда я подумал: почему я опять должен быть виноватым?       – И че ты молчишь?       Тим сложил руки на стол, упершись всем весом. Я почувствовал в нем странную зарделую растерянность, и от этого морская мурена впила зубы в мое сердце еще крепче.       – Да так, – он пригладил мокрые смоляные волосы назад, заблестевшие так сильно, будто вся безвыходно плещущаяся за его грудиной злоба в одночасье замешалась и загустела до состояния вязкого бриолина. Все мои вопросы априори относились им к глупым; а в глупости этого моего вопроса сейчас уверен был даже я сам. – Хотел, чтобы повисла неловкая блять пауза.       Мой кадык дернулся от гнева, который я сумел успешно подавить, а в воздухе над нами промелькнул запах пассивной агрессии, знаменующий скорый всплеск колото-ножевых эмоций. Мы пялились на один и тот же измазанный в арахисовой пасте нож так, будто он – решение всех наших проблем. Иногда мне кажется, что так оно и было.       И я понимал, что если я сейчас действительно заговорю с ним о прижавшихся к нашим глоткам лезвиями проблемах – это конец. Я знаю его еще с прошлой жизни. Тим выглядит спокойным только снаружи: внутри он горит еще с того момента, как я только перешагнул порог. И я хорошо знаю, что он просто наизнанку выворачивается от ненависти ко мне, ведь я ненавижу его ровно настолько же. В этой ненависти сгорает все, что только может быть мне дорого, мои принципы, устои, ценности, кредо. Я проигрываю ему даже в том, что жажду его смерти.       – Что, хочешь мне уебать?       – Очень хочу.       – А вот... – он принялся пальцами собирать крошки маффинов с тарелки. Пружина внутри меня постепенно начинала сжиматься в предвкушении, а все нейроны резко перешли в эрегированное состояние... – хотелка блять отсохнет и отвалится.       – Сука! – я вскочил из-за стола, отшвыривая стул. Ноздри обдало сухим горячим воздухом, и я слышал собственное сердцебиение. Райт сидел на месте и смотрел мне прямо в глаза с вызовом, распаляя на драку. Он добивается этого постоянно, называя меня смайликом, плачущим мальчиком, истеричной дурой и всем прочим, что только может породить его прокуренное сознание. Я пытаюсь не вестись на это, но я блять тоже вообще-то заебался. Мне было мерзко от него, от самого себя, и я бы заключил его в «примирительные обнимашки» только для того, чтобы сигануть в окно (а в полете я бы обнял ножом его шею, чтоб наверняка).       Энн спустилась вниз, когда у меня заболела голова. У нее на руках была Ив, вся красная, заходящаяся в надрывном плаче. Только благодаря этому я осознал, что у меня заложило уши от злобы.       – Тим, я просила не устраивать разборки в моем доме! – она качала малышку Ив, что та аж подскакивала у нее в руках и едва удерживалась за ворот футболки, и кричала на Тима. Тим раздул ноздри и взъерошился, как разгневанный медведь, встал, опершись на руки, а я заметил, как среди черных витков бороды сжались его губы, и время на секунду остановилось, а до меня вдруг дошло: все аккурат до этого момента точно повторяло его очередной неизвестный мне план. Мне стало жутко, и я постарался отмахнуться от этого в пределах той же самой секунды.       – Тугосерю в зубы и пошла нахуй!       Наконец, это был тот самый долгожданный (или не очень) триггер, отшвырнувший меня от Райта и синхронно с тем разбудивший что-то человеческое по отношению к Энн, и даже неожиданно замолкнувшая и жмущаяся в страхе к ней Ив была не при чем. Я попытался посочувствовать Энн по-настоящему, не опираясь на то, что она сама виновата во всем, что происходило сейчас между ними. Энн ведь младше Тима всего на пару лет, но она была настолько наивна и глупа, когда согласилась водиться с ним. Это было мазохизмом, ребенок, которого она родила от него, – есть добровольный акт самоубийства. О чем она думала? Что он изменится? Но могла ли эта цель оправдать все то, что он сделал с ней? И неужели все врачи настолько самоотверженные, как пишут в книгах? Почему Энн вдруг решилась стать для него великой мессией? Самопожертвование? Да ради чего, блять! Ради вот этого вот пропитанного всякой дрянью насквозь психопата? Нет, Энн, это не садистское дерьмо засело в Тиме, а Тим и есть источник этого самого садистского дерьма.       Теперь, когда Ив молчала, плакать начала Энн. Она прижала девочку к сердцу и удалилась на второй этаж, а я не понимал, куда себя деть: остаться здесь с Тимом или попытаться успокоить Энн. Я чувствовал себя отвратительно, будто я ребенок, чьи родители в очередной раз поссорились, а я, конечно же, страдаю больше их двоих вместе взятых. Я в итоге не придумал ничего лучше, кроме как спрятаться в ванной и выкурить наконец сигарету, которая целый день напоминает мне о себе в кармане при каждом даже случайном движении.       Но я не курю, кстати. Для мучительной смерти мне причин хватает. А это так, просто. Можно иногда руки занять.

*

      С сигаретой я расправился быстро, и после мне даже стало как-то немного грустно. Я никогда не спрашивал у Энн, как она относится к сигаретам в доме, но раз к Райту в доме она относится, можно сказать, нейтрально, то и против этого ничего иметь не будет.       Подождите-ка... а разве мне нужно ее согласие?       Я мысленно дал себе пощечину.       Ты должен оставаться человеком, Брайан.       Я смыл окурок в туалет и сел на бортик ванны. Рука сама потянулась к фотографиям во внутреннем кармане куртки.       Ах, Сара Поул, я скучаю. По твоей оленьей шейке и мягкому животику. Обещаю, когда я вернусь, я обязательно вымою твои прекрасные рыжие волосы. Может быть, если ты будешь вести себя особенно хорошо, я даже принесу тебе что-то помимо консервов и диких яблок. Персики, скажем. Шелковистые, с крошечным пушком, как на твоих бедрах. Что-что? Тебе больно? Я провожу пальцем по линии твоего тела, застывшего на снимке. Ты должна это вытерпеть, Сара. Это ради твоего же блага. Ты живешь, пока ты терпишь и молча смотришь на меня своими огромными изумрудными глазами. Я лишь еще слегка затяну веревки... Разве эти алые полосы на твоих ногах не великолепны?.. О-о, ну вот что ты наделала, Сара. Заставила мое дыхание сбиться... Нет, пожалуй, ты не заслужила персики. Может, попробуешь в следующем месяце.       Я едва успел убрать Сару обратно в карман, как Райт вламывается в мое убежище. Поза и грубая джинсовая ткань невероятно кстати помогли спрятать стояк. Я был совсем не в настроении выслушивать его мнение по этому поводу.       – Я запах сигарет за милю учую, – говорит и протягивает мне одну, мол, вот, покури-ка еще, видишь, какой я хороший. Я беру только оттого, что срочно хочу отвлечься от горячего желания вставить Саре в мокрую розовенькую щелку.       – Как там Энн?       – Э? – Райт закуривает. Я следую его примеру (хоть мне и не очень нравится то, как сформулирована эта фраза). – Не ебу, какая мамашка укусила ее на этих ссаных тренингах. Ты вообще про эту дичь слышал? Тренинги для мамочек, блять.       – Может, ей просто нужна помощь. Ну, в смысле, с Ив.       – Раз она не может вывезти всю эту херь, так нахуй оставила спиногрыза. Я говорил ей: Энн, блять, любимая, высри ты его в унитаз, нахера оно тебе нужно. Окей, она не послушала, тогда я снова говорю: Энн, еб твою мать, скорми его Шерил, сделай уже одолжение. Угадай что? Она блять от собаки избавилась, потому что у засранца оказалась аллергия на шерсть.       – Тогда почему ты здесь, раз ребенок так тебя бесит? Почему ты с Энн? Из-за таблеток?       – Я не с Энн, смайлик. – Тим выдыхает дым к потолку, косясь на меня. – Ну, опять хочешь уебать мне?       – Нет.       – Ну давай разочек, за смайлика, – прищуривается, затягивается.       – Нет, Тим.       – Может, у меня на лбу написано «Тимоти Райт пидор»? Я-то давно в зеркало не заглядывал – страшно, – вкрадчиво, хрипло, полушепотом.       Я не хотел, правда, но все-таки по инерции внимательно посмотрел на его лицо, будто проверяя, а нет ли там, блять, реально какой-нибудь надписи.       – Нет...       Ебать же ебанат...       – А какого тогда блять хуя ты смотришь на меня весь день так, будто знаешь что-то такое, чего сука не знаю я?! – и тут он кидается на меня, куда-то выкидывая недокуренную сигарету, и я едва успеваю перекинуть одну ногу через бортик ванны, чтобы упереться в ее дно. В грязную лужицу под моей подошвой вмиг свалились все тюбики и шампуни, что я сшиб, а на один из них Райт наступил своим ботинком. Я сразу почувствовал запах каких-то тропических фруктов. Неизвестным для меня образом это помогло сгладить боль в затылке, вспыхнувшую из-за грубого соприкосновения с плиткой, и едва отрезвило сознание.       Но только Тим все еще держал меня за шею, второй рукой вцепившись в волосы на загривке и вынудив поднять голову вверх, и пока я шипел и сжимал его закаменевшие руки своими, мечтая оторвать от себя, а в перспективе оторвать в принципе, в ответ он лишь требовательно и мощно вжался тазом, не позволяя больше моим легким в груди раскрыться полностью.       Мое тело моментально парализовал дикий животный страх. Я почувствовал себя его очередной жертвой, и, к сожалению, я знаю все, что он любит с ними делать.       – Ты мне врешь, хуйло, потому что я тебя насквозь вижу. Ты что-то так тихо-тихо блять замышляешь против меня. Я блять все по взгляду вижу твоему напуганному, смайлик. Быстро отвечай, что удумал, иначе я тебе жопу прожгу!       – Я блять ничего не замышляю, ебаный ты нахуй! Отпусти меня блять!       – Наверное, у меня опять мания преследования, так же ты это называешь? Удобно называть меня ебанутым, когда у самого с башкой беда? Ахуеть стратегия, и не доебешься, – Райт говорил слишком не к месту медленно и с расстановкой, со смысловыми ударениями, ненужными паузами. Я пытался извернуться и оттолкнуть его коленом, но он буквально сидел на моих бедрах, из-за чего эта возня по всем пунктам сразу отнеслась к бесполезной.       Хватка на горле постепенно смыкалась, неторопливо, чтобы я потерял сознание, но так и не успев до конца ничего понять.       У меня перед глазами начало все плыть и сливаться гранями, в ушных раковинах зашипела вода.       – Ты задумал это месяц назад, я прав? Сука я прав.       – Мне... тяжело дышать... Тим.       – Все носился и посылал меня, а спину взглядом насквозь разъедал...       – М-не... т-тяжело...       – Я мало сделал для тебя, что ты на такое вот «спасибо» разосрался блять?       – Про-кх-сти, кх...       Когда веки начали становиться тяжелее обычного, Тим отскочил от меня. Задубелыми пальцами я полез к горящему горлу, чтобы проверить на всякий случай отсутствие его хватки лично. Не чувствую там ничего... Черт. Как только ком жадно проглоченного мною кислорода с силой ударил мне в голову, я чуть не сполз без всяких сил в ванну, кажется, все же отключившись на мгновение, но внезапно... Райт сам вытянул меня из нее.       Он схватил меня за грудки и поставил на ноги. Конечности, конечно, сопротивлялись, но я достаточно быстро вновь смог взять контроль над собственным телом.       Ебучий Райт выглядел крайне довольным.       – Это, блять... мужик, это было, блять... Ахуенно. – Его вытаращенные на меня глаза непозволительно сильно подходили к цвету его волос. Мне стало ахеренно как не по себе от его одержимого замершего взгляда. – Это же... пиздец тебе, дружище. Пиз-дец. Тебе. Ты зря это сделал.       – Что я... зря сделал нах? Не сдох?.. – в горле все еще першило, и моего голоса хватило ненадолго, прежде чем я вообще замолчал. А сказать Райту нужно было еще очень и очень много...       – Все, давай пиздуй. И не тревожь мою непутевую женушку, – сказал он, легко толкнув меня к двери.       –Т...Т-и... – я стоял, держась за стену, и пытался вымолвить хоть единое слово, которое могло бы оправдать меня перед ним. Но знал ли я сам, что это было за слово? И действительно ли я так часто наблюдал за ним, как он хочет мне доказать? Я уже ничего не понимал – даже себя самого. А тем более себя самого.       – Съебался сказал! – Тим достал многократно сложенный листок, вырванный из тетрадки, и принялся разворачивать вонючую наркоту прямо при мне. Я не хочу видеть, как он колется этой дрянью. Но я нехотя осознавал, что если сейчас он пустит дозу джанка в вену – всем будет хорошо и сладко хотя бы до утра. А потом он... я не хочу думать об этом вашем блядском «потом»!       Я вышел из ванной и лег на стену. Шкаф с зеркалом напротив отразил мою красную щетинистую морду, и мне захотелось разбить его.       Я тебя ненавижу.       Я сполз на пол, с трудом выпрямляя гудящие ноги.       Какой же блять ты ебаный урод.       Хотелось сдохнуть.       Ну и сдохни ты вконец.       На здоровье.

***

      Энн разрешила мне лечь спать в гостевой комнате. Сказала, в будущем это будет комната Ив. Не знаю, манипулирует ли она тем, что мне не плевать на ребенка, но намекнула, что ремонт здесь потом предстоит немаленький. Конечно, конечно, Энн, я все сделаю сам, как самостоятельный мальчик. Я все сам тут блять порешаю.       К моей радости, она не слышала нашего с Тимом разговора. Ну и хорошо. Я взял подушку и одеяло из ее рук и поблагодарил за радушие, а она задернула окна и попросила дать Райту время оправиться. Оправиться? От чего нахуй? «Ну... ты знаешь. У него проблемы с ЭТИМ». ЭТИМ? Это чем? «Тш-ш... наркотиками...» У него с кукухой проблемы. (Я бросил подушку и одеяло прямо на застеленную кровать.) А потом уже с наркотиками, да.       Энн ушла, а за ней последовала вся моя к ней жалость. Я еще раз понял, что она ненормальная и терпила. Ей просто нужен кто-то – неважно, кто именно, – кто будет иногда обращать на нее внимание (пусть и не всегда последствия этого можно будет скрыть пудрой). Мне было грустно за Ив, потому что она точно не была ни в чем виновата. Ну нет ее вины в том, что ее родители такие пидорасы.       Как только я лег, я понял, что никогда не смогу убить себя самостоятельно. Мне стало слегка неловко оттого, что я вожу за нос сам себя, но после я удобнее взбил подушку, накрылся одеялом, и назойливые мысли исчезли сами собой. Я взглядом проверил наличие своей сумки у двери, после чего сунул под голову ладонь и постарался погрузиться во что-то хоть немного похожее на сон.       Мне бы просто тупо подремать часа три.

*

      Когда я очнулся, было темно, а Райт сидел на мне и терпеливо ожидал. Со сна я сначала не поверил, что это реальность, что он серьезно приперся ко мне глубокой ночью вместо того, чтобы с маньячной нежностью потрахивать разродившуюся вагину Энн. Но ему явно уже не заходило. А мне смотреть на него снизу вверх не заходило никогда и никак (я был не намного выше него). Это, знаете ли, напрягало.       Изначально я предположил, что ему принципиально надо, чтобы я заговорил первым. Может быть, чтобы я даже признался в том, что он под дурью тщательно и с неторопливостью синих воротничков понапридумывал. Иногда мне хотелось залезть ему в голову и заценить масштаб ебаного пиздеца воочию. К своему счастью, я никогда не смогу этого сделать.       Стоило его лицу лишь едва-едва окропиться движущимися тенями, я понял, что сейчас он все-таки начнет диацетилморфинно-красочно изъебываться по поводу всемирного заговора против него одного. Я постарался морально подготовиться и принялся составлять речь для контрудара, как внезапно Тим сунул мне в лицо какой-то влажный кусок картонки.       Влажный кусок картонки представлял из себя фотографию моего же авторства, немного потрепанную, но со вполне ясным посылом. На ней была продемонстрирована машина, которая в данный момент на дне реки являла собой не более, чем пристанище для ракообразных, и Райт, вольно устроившийся на ее капоте и чистящий пистолет. В момент ее рождения я наделил эту экспозицию смыслом и даже кое-каким названием, но сейчас я бы назвал ее не иначе как «величайшая сука подстава в мире».       Я почувствовал себя так, как если бы меня спалили.       На чем-то очень, очень горячем.       – И это ты что ли не сталкеришь за мной, антропоморфный кусок говна? – он крепко ухватился за мою кофту, комкая в кулаке и потянув на себя. Я услышал, как проскрипела напрягшаяся ткань.       – Да это вообще случайная фотка, остынь!       – Случайная блять фотка случайно оказалась у тебя в кармане – многовато случайностей на твою тощую жопу, не думаешь?       – Да честно! Наверное, не заметил, как взял ее вместе со снимками Сары! – я тщетно попробовал выбраться из захвата. – Да ниче я у тебя за спиной не замышляю!       – Ага, блять. – Райт наконец отпустил меня, презрительно швыряя обратно на кровать. Меня снова начал бить озноб, и я не знал, что мне теперь делать. – Нихуя не интересно, для каких влажных утех ты таскаешь с собой фотки испизженных баб, но ты меня туда сука не приплетай, а иначе я подумаю, что ты на меня своего удава душишь, пока срешь.       Меня начала бить крупная дрожь.       – Это. Случайность, – отчеканил я.       – Я блять услышал.       Он вышел, а за раскрывшейся дверью я услышал плач Ив. Через минуту шум прекратился и тогда я услышал, как Тим и Энн собачатся на кухне. Я нашел это занятным, потому что в ста километрах друг от друга – они настоящий пример для подражания: премило общаются по телефону, почти не ссорясь и иногда даже говоря приятности. Однако находясь в пределах одного дома – они два элемента чего-то ядерного, сливаясь – порождают огромный и смертоносный атомный взрыв. Угадайте, кто обычно находится в самом его эпицентре?       Как ни хотелось, но уснуть я больше не мог. Меня донимали боли в животе и сомнения о том, так ли сильно я ненавижу Тимоти Райта. К утру ото всех этих сомнений осталось одно его имя, и я проговаривал его рефренами про себя, надеясь, что однажды оно заебет меня настолько, что я от одного только его вида буду блевать кишками.

***

      В восемь утра я спустился вниз и обнаружил Райта, закидывающего в себя оливки. Он заметил меня и поманил пальцем, а когда я подошел, рассказал во всех подробностях, как он ненавидит оливки. «Я бы блять запретил их на государственном уровне под угрозой расстрела. Какая ж хуйня. Ебать. Под травой я еще только землю не жрал».       После опустошения всей банки он предложил мне дунуть тоже, и я согласился. Не уверен, зачем я это сделал, но зато после мы на двоих разделили еще одну банку оливок, но уже с начинкой из анчоусов, лоток мороженого с грецким орехом и карамелью, чашу свиных шкварок под лаймовым соусом и полгаллона молока. Райт хотел попробовать смесь Ив, замешанную в бутылочке, и я долго его уговаривал оставить эту идею. А если там молоко Энн? Ну в смысле... сцеженное. «О-о, ну так круто, молоко тупых пезд-то я еще не пробовал». В конце концов, Энн вернулась с Ив из больницы и начала вновь ораться с Тимом из-за его зависимости (она кричала и на меня, хоть я и пытался объяснить ей, что ничего такого ужасного в травке не было). К этому моменту наркотическое опьянение уже активно пульсировало по моим венам и потому их крики с невероятным трудом перебивали биение моего взбесившегося сердца. Мне было невъебенно хорошо и плохо одновременно. Я снова оглох, голоса плохо различались из-за водопада бурлящей крови у меня в голове. Я так обкурился, что почти смеялся, когда оттаскивал Тима от Энн после первого удара. У нее кровь пошла носом, а малышка Ив все еще находилась на руках.       Я развернул Тима к себе за плечи и легонько встряс. Я поразился, ведь его зрачки были приемлемо средними, а это значило, что этим утром он не употреблял ничего тяжелее травы.       Правда, так или иначе, мне все равно пришлось дать ему пощечину, чтобы подключить в его дремучем подсознании внутреннего халявещего человека к реальности.       Но все, естественно, не могло быть настолько просто, особенно когда говоришь о Тимоти Райте.       – Пошла блять отсюда н-нахуй! – он вырвался, едва ли не падая на диван и не сбивая меня самого с ног, и подошел к ней вплотную, лицом к лицу.       – Это блять мой дом, ублюдок! – Энн ревела, кровь из ее носа лениво капала на вязаную шапочку малышки Ив (Ив, кстати, заплакала, когда Райт приблизился).       Не надо, не надо, блять, Энн, блесни ты уже умом хоть разочек.       – Да? – Тим схватил свою куртку, небрежно валяющуюся на стуле. На какое-то мгновение мне показалось, что он сейчас подойдет к Энн и ударит ее головой о стену, то есть – ударит головой о стену ту женщину, что родила ему ребенка, мало того – держала его на руках. – Ну тогда просто пошла нахуй. – Однако он просто ушел, будто Энн каким бы то ни было образом задела его изнеженные наркоманские чувства. Хлопнул дверью так, что на пол печально скользнул приколотый к той листочек.       «Ив: не плакать, пока ее мама будет на приеме у врача, а весь оставшийся день играть с куклами и смеяться.       Энн: сходить в магазин после полудня (далее шел длинный и очень скучный список продуктов), приготовить еды как минимум на два дня, позаниматься фитнесом, разобрать старые вещи Ив и отдать все ненужное в церковь, подстричься, вечером встретиться с соседкой из дома напротив в парке и выпить с ней по коктейлю.       Брайан: следить за Ив (это зачеркнуто было уже другой ручкой) и Тимом.       Тим: не портить никому день».       Ком из склизких, спутанных змеиным клубком чувств подступил к моему горлу.       Энн постоянно составляла планы на день, потому что так ей посоветовала психолог, к которому она ходила за советом. Райт не догадывался ни о планах, ни о психологе, потому что ему было насрать на все, что связано с Энн. Как-то он проболтался, что ненавидит ее. После этих слов когнитивный диссонанс сваливался на меня безошибочно каждый раз, когда я краем уха слышал их телефонные разговоры. Может быть, это из-за меня? Он не хочет показывать свои настоящие чувства к Энн только передо мной? Это кажется логичным, ведь глазами Тима все чувства – говно и слабость. По крайней мере, так он говорит.       Он и правда думает, что я серьезно желаю от него поскорее избавиться? Что готов уцепиться за любую мелочь?       Что я строю заговоры?       Я мельком посмотрел на Энн, копавшуюся в аптечке на кухне, чтобы вызвать у себя почти мазохистское чувство жалости и вины. Мне хотелось верить, что Райт поступает как последний гавнюк, и наконец обнять Энн за все те разы, что я оставался хладнокровен и глух к ее вопрошающим мокрым глазам. Но у меня не получалось. Я в итоге так сильно на ней зациклился, что вызвал у себя лишь чувство тошноты и неприязни, будто это она – наркоманка, садистка и убийца. В этот раз не спасла даже Ив, болтающая на столе ножками.       Я начал понимать, что мои моральные полюса незаметно для меня поменялись местами.       И Тим – вот теперь мой настоящий пример для подражания. Это теперь мой новый бог, в котором до этого дня я не нуждался.       И я, блять, нуждался в Тимоти Райте, как в кислороде. Без него в этом доме все оказалось бессмысленным и непринужденным, как во второсортном кино или сексе на добровольной основе. Все стало покрываться серостью, тараканами и пылью, лишаться индивидуальности и жизненно важной значимости.       Все стало противным, мерзким, гадким.       На ум не приходило ассоциации удачнее, чем вагина Энн: дрябловатая, мокро-холодная, похожая на раздавленный финик.       (На самом деле я никогда не видел ее голой.)       (Но я был уверен, что она выглядела именно так.)       (Почему я вообще думаю о ее вагине?)       Я возненавидел Энн какой-то чистой женской ненавистью, словно она увела у меня кого-то прямо из-под носа. Словно я – ревную. Очень сильно. Настолько, что мысли об убийстве появляются впервые за месяц платонических наблюдений за людьми на улицах.       Я вышел из дома, не сказав ничего. Позвонив Тиму, я осознал, что моя к нему ненависть была совсем иной природы, нежели ненависть к Энн и ее вагине. Я даже допустил мысль, что под нее неотличимо мимикрировало что-то крайне противоположное, но мне повезло, что Тим ответил раньше, чем я успел ее додумать.       – Что?       – Ты куда ушел, Тим? – мне отчего-то захотелось произносить его имя вслух почаще.       – Никуда. – Мурашки пробежали по спине от его голоса так близко. – Я блять… тут был. Никуда я не ушел. – Он сел на ступеньки и закурил. Я сел рядом с лицом чуткого слушателя. – Я зря ее ударил. Пиздец как зря. Я должен блять ей пятки лизать за то, что она еще не сдала меня легавым и за то, что тупо терпит мою уродскую рожу. А еще я блять типа... батя сопливой. А я под котами даже имени ее вспомнить не могу.       Я никогда бы не подумал, что мне не понравится то, как моя ненависть по отношению к нему даст глубокую, угрожающую всей структуре своего естества трещину.       – Что мне блять сука делать? Я вот могу обдолбаться вусмерть и забыть о том, что сейчас напиздел. Да я бы сейчас прям так и сделал! Но блять ты мой святой заклятый друг, – Райт закинул руку мне на плечо, – скажи, как мне поступить так поизящнее, а?       – Знаешь, Тим... – я отстранился. Мне начало казаться, что я вижу его лицо впервые в жизни: темная, густая, кудрявая борода, светлеющая под нижней губой, прищуренный взгляд нечеловечески-черных глаз и эта запекшаяся на щеке рана. Меня вдруг непрошено посетило желание обратное всем канонам законов самосохранения, и под порывом «сейчас или никогда» я еле-еле качнулся ему навстречу.       Я...       Я просто...       Тим встал. Я проиграл вестибулярному аппарату и уперся в ступень ладонями, почти рядом с его ботинками. Мгновенно меня с головой накрыл такой стыд, что теперь я планировал куда-нибудь сбежать.       – Ты че? – Райт опустил на меня взгляд, уже намереваясь зайти в дом, – еще кроет?       – Ага, – я выдохнул и поспешил подняться. – Я пойду прогуляюсь до Сабвея. Устал я че-то.       – Валяй.       Не то чтобы я надеялся, что Райт обернется и загадочно посмотрит мне вслед, как показывают в подростковых сериалах по Эйбиси Классик, но я все-таки предполагал, что он хотя бы как минимум спросит, когда я вернусь и вернусь ли вообще. У Райта же очевидно были какие-то крайне важные дела, очевидно связанные с Энн (и ее вагиной).       На самом деле в округе не было ни единого Сабвея, до которого я мог бы дойти пешком. Я постарался не задевать мысли о том, что Тим это прекрасно знает. Я реально устал – от постоянных чертовых мыслей и ненависти к нему, в искренности которой с недавнего времени я начал серьезно сомневаться. Старина Блейлер, над книгами которого я любил сидеть по ночам, давно бы уже назвал меня неизлечимым шизофреником, а мне и правда хоть на денечек захотелось стать одновалентным животным.       Мне хотелось найти правду хоть где-то и хоть в чем-то.       Но в итоге единственная правда, в которую я вляпался, – это мое желание покончить с собой как можно скорее.

*

      Я купил сигареты в ближайшем магазине и поймал такси, чтобы доехать до лодочной станции. Там я постоял минут десять и полюбовался на чаек, покурил и выдвинулся дальше пешком. Всю дорогу я нехотя ворошил старые воспоминания, где я еще не двинулся на теме сущности моей ненависти, и мыслей по этому поводу было настолько много, что мне хватило до Риотта. В лесу стоял поздний осенний вечер, у меня под ногами отвратительно чвакали гниющие листья, а яркий сочный запах грибов вызывал головную боль. Я устроился на бетонной плите и принялся шарить в кармане толстовки в поисках оставшихся крошек травки, высыпал на ладонь вместе с мелким мусором и катышками, выбрал ту, что побольше, и сплющил меж пальцев, после сунув кое-как в сигарету. Наверное, я бы сошел с ума, если бы не сделал этого прямо сейчас.       От запаха травы, походящего на запах жженого, отсыревшего, немного залежавшегося сена, меня затошнило. В груди начало происходить что-то такое, что могло бы намекать на приближающуюся смерть, но я этот сигнал проигнорировал. Я растягивал сигарету так долго, как мог, в то же время не давая ей бесполезно тлеть и впустую уничтожать наркотик. Я забылся и не заметил, как уже докуривал фильтр, и вот только тогда наконец мой желудок вывернуло наружу. Я удачно проблевался, но упустил чувство слабой эйфории. Я почувствовал себя наркоманом с десятилетнем стажем, когда этот факт разбудил во мне дикую ярость. Мне не оставалось ничего, кроме как попытаться догнаться обычным табаком. И я сидел и выкуривал одну сигарету за другой, пока фантомные чувства в груди не сменились реальными болями. Мне показалось, что у меня начали отказывать легкие.       «Легкие болеть не могут, Брайан», говорила Энн, «в них же нет нервных окончаний». Да, Энн, спасибо, иди нахуй.       Я вспомнил об Энн, закономерно вспомнив о ее вагине, а уже потом о своей собственной груше для битья. Сара. Что-то мне подсказывало, что я не был готов к ее соплям и истерикам, а потому мне не стоило идти к ней сейчас под риском случайно зарезать ее в неожиданном приступе гнева, о котором я даже не буду знать.       Но мне, черт возьми, необходима была разрядка.       И я на время вырубил человека внутри себя.       Я встал и достал маску из кармана. Клянусь, я слышал, как она шептала мне что-то заманчивое и лживое, словно Змей-искуситель, но я проигнорировал все ее слова и запихал под плиту, чтобы уж наверняка не позволить Худи завладеть моим сознанием. Не сегодня, уродец.       Я пробрался через мусор и обломки здания и спустился вниз. Заржавелая дверь цокольного этажа померещилась мне самым родным, что только могло быть в моей жизни. Я зашел внутрь и закрыл ее на задвижку. Готов поспорить, Сара это услышала. Хотел бы я сейчас запечатлеть на снимке ее широко разведенные ноги с крошечными, вставшими от ужаса волосками, пригладить их ладонью, медленно и неторопливо подбираясь к междуножью, чтобы аккуратно накрутить на палец отросшие лобковые волосы и вырвать их под душераздирающий девичий крик, размазать этот мягкий, рыжеватый пух по впалому животу, мокрому от ледяного пота. Все, что относилось к Саре, неизменно вызывало у меня грязные мысли об извращениях и насилии, будто она – это ангел всего порока.       Она и только она делала меня таким.       Не-человеком.       И только она видела мою настоящую сторону, извечно оттесняемую придуманной субличностью.       «Похоть – это грех», говорила Энн. «Похоть порождает желание обладать, а желание обладать – желание убивать. Так сказал... не помню кто. Это из фильма. Но довольно жизненно».       Да заткнись ты блять уже.       Я снова закурил, отмечая, что в замкнутом помещении меня от этого расслабляло куда быстрее. Я не решался появиться перед Сарой в подобном состоянии, ведь тогда пресечь ее попытки сбежать может оказаться немного сложнее. Поэтому я опустился по стене рядом с дверью в ее комнату на корточки и жадно затянулся, запуская пальцы в волосы, предвкушая предстоящий остаток дня.

***

      Сегодня двадцатое либо двадцать первое сентября. Я вычислила это благодаря собственным наблюдениям. Я заметила, что Брайан приносит мне еду и воду с интервалом примерно в одно и то же время, возможно, каждые два дня – ни раньше, ни позже. А однажды Тим пришел и сказал: «Сегодня День Мертвых, карамелька», и подарил мне человеческий заплесневевший череп. Я разломала его об пол, когда он ушел, и долго плакала. Но то, что он упомянул какой-то праздник, вселило в меня надежду. Надежду в то, что мой мир не ограничивается этой комнатой. И я начала действовать.       В тот день было первое или второе ноября. Я взяла это за точку отсчета, а единицей представила те вероятные два дня. Теперь месяц состоял из пятнадцати единиц, а один мой день был равен двум дням снаружи, и на самом деле я уже не видела особой разницы. По крайней мере, я теперь не настолько сильно терялась во времени.       Я понимала, что наступила осень, ведь здесь стало очень холодно и сыро, я постоянно укрывалась пледом, но это не помогало. Иногда у меня под ногами бегали крысы, они ели мою еду, которую я пыталась растянуть, и я пинала их ногами. Иногда они прыгали на мою кровать и спали со мной. Я не могла их столкнуть, потому что мне снились кошмары. Мне постоянно снились кошмары. Мне постоянно было страшно. Я постоянно видела крыс. Они смотрели, как я писаю в углу, но я больше нигде не могла сделать этого. А еще они ели мою еду, но когда я кричала, они разбегались. Наверное, наступила осень, поэтому крысы спускались в подвалы.       Брайан сказал, что будет приносить мне еду каждые два дня. Я поняла, что это может помочь мне считать время. Как-то Тим подарил мне на День Мертвых человеческий череп, измазанный в запекшейся крови. Я испугалась и уронила его на пол, из-за чего челюсть отломилась, а зубы выпали и растерялись. Тим больно меня ударил, и я плакала. Но благодаря ему я знала, что это произошло первого или второго ноября. Это помогло мне позже, но я не хочу рассказывать, как именно, потому что это долго. Могу лишь сказать, что так я поняла, что наступила осень.       Я мечтала выйти на улицу. Хотя бы чтобы просто погулять. Тим обещал, что выпустит меня на пять минут, сказал, что дает слово. Я очень боялась его, потому что он делал мне больно. Брайан редко заходил ко мне, потому что Тим запретил ему. Сказал, что я – его. Тим приносил мне еду каждую неделю, чаще всего консервы и маленькие яблочки. Они были очень вкусные, мне нравилось. Последний раз я видела Брайана одну единицу назад, когда он подарил мне сломанный человеческий череп. Он был жуткий, я спрятала его под кровать. Крысы постоянно вокруг него крутились. Даже не понимаю, откуда они здесь взялись, но я сворачивала им шеи, когда брала на руки. Они мне очень нравились, иногда я делилась с ними едой и брала с собой в кровать. Они копошились в моих волосах. Я очень их боялась, мне страшно.       Скорее всего, уже наступила осень. Я мерзла и чихала. У меня текли сопли. Иногда меня рвало. А недавно у меня пришли месячные. Было очень страшно, мой живот разрывало от боли. Я забыла, что они у меня есть. Неудивительно, ведь это было слишком давно последний раз. Наверное, прошло как минимум тридцать единиц, но я не уверена. Мне страшно, потому что я не была ни в чем уверена.       Я села на кровать, моя спина сильно болела. Я чувствовала, как позвонки врезаются в стену. Мне было страшно, но я старалась не плакать. Я смотрела на крысу, бегающую по полу. Мне стало интересно, откуда она могла здесь взяться. Я старалась не думать о ней, потому что мне было очень-очень страшно.

***

      Когда я зашел, Сара играла с крысами. Меня очень раздражало это, потому что она могла подцепить какую-нибудь заразную херню. Я постоянно давил их ногами, но они вылезали снова и снова. Наверное, до сих пор шли на запах тухлятины: Тоби, блять, догадался притащить ей отрубленную башку на День Мертвых (он любил и очень чтил этот праздник; кажется, его дальние-дальние родственники были мексиканцами).       Сара меня не замечала. Не уверен, что она вообще слышала, как я зашел. Я не особенно удивлялся, потому что знал, что она слегка тронулась рассудком. С одной стороны, это было грустно, ведь она мало что теперь понимала, но с другой – с ней моментами становилось довольно весело. Естественно, на большей части наших отношений это не сказалось никак – и Сара все так же кричала, когда я трахал ее, сунув два пальца в тугую задницу.       – Сара! – окликнул я ее. Она повернулась, но мне показалось, что она меня не узнала. – Как твои дела? Не заскучала?       Она оставила крысу и подбежала ко мне. Прыгнула, повиснув на шее. Я положил руки на ее талию в планах оттянуть прочь, но почему-то заскользил ими дальше по костлявой пояснице и в итоге обнял. Сложившаяся ситуация показалась мне немного неправильной. Не то, что Сара кидается на меня с поцелуйчиками, а то, что я не отбиваю ее ногой обратно, как бейсбольный мяч.       Сара очень похудела, и мне это не нравилось. Изначально я не думал, что это будет вызывать у меня такое отвращение, поэтому не слишком заботился о ее питании. На сегодняшний момент она весила где-то восемьдесят пять фунтов, и я не чувствовал веса ее тела от слова совсем. Пару месяцев назад я начал кормить ее почти каждый день, а то и несколько раз за день, так что она заметно оживилась и сильнее сопротивлялась, когда я ее связывал. Но сейчас – она снова не ела три дня и пила собственную мочу. Это я, кстати, понял по запаху.       Как только она обратила лицо ко мне, мой член окреп. Я взял ее за шкирку и потащил отмывать от крысиного дерьма, вонь от которого уперто домогалась моего уже опорожнившегося желудка. Сара что-то там вопила и даже вырывалась, но я на нее внимания особого не обращал, читая СМС в телефоне. Писала, кстати, Энн. Интересовалась, приду ли я на ужин. Я ответил, что у меня важные дела и я, возможно, приду завтра к обеду, но это вообще не точно. Она молчала все то время, пока я намывал орущую (вода сегодня была только холодная) Сару, и злоба еще пока что вежливо стучалась ко мне в гости. В какой-то момент девчонка заявила, что справится и своими силами, и тогда я оставил ее на пятнадцать секунд, чтобы покопаться в шкафчике и найти какую-нибудь забытую бритву. К моей безграничной радости, одна как раз оказалась в пакетике с бинтами (вообще-то это был наш наспех сымпровизированный аптечный пункт, где было совершенно все, от ваты до лекарств, какие не всегда можно было получить даже по рецепту; держать все эти вещи дома мы не решались, хотя я уверен, те блистеры из-под снотворных в доме Райта были совершенно наглым образом спизжены именно отсюда и припасены для личного использования (снотворные были в самом большом дефиците, и какое-то время назад мы существовали только благодаря им; Райт же с них по большей части угорал, сжирая полпачки разом и радуясь побочным эффектам)).       Я распечатал упаковку и дал бритву Саре. Она мужская, но так даже лучше.       – Побрейся. И прошу без мяса. Иначе мне самому придется это сделать.       Сара взяла станок и уставилась на меня по-настоящему непонимающим взглядом. А что она думала, что я уйду сейчас, чтобы не смущать ее рыжую пизденку своим присутствием? Что я ее один на один с чем-то острее консервной банки оставлю? Чтобы она потом мне лезвие в глаз всадила или еще хуже – вскрыла себе запястья?       – Не смотри… – она встала полубоком ко мне, сжимая ноги и прикрывая рукой грудь. – Я не могу так.       Я выдохнул, надеясь не сорваться и не выебать ее этой самой бритвой. Я не стал говорить Саре, что мы с ней спорим о наличии моего взгляда каждый раз, как она обрастает пухом между ног, и каждый раз я все равно остаюсь при своем. Ее так называемая фиксационная амнезия, описанная русским психиатром Корсаковым (я читал о нем в какой-то книге на тему алкоголизма), свалилась на меня как снег июльским утром в год «тысяча восьмисот насмерть замерших». Сара не помнила и половины того, что происходило с ней полчаса назад. Райт поначалу ей не верил и считал, что она притворяется отсталой, потому вышибать ей мозги стал намного чаще (я подозреваю, что это произошло именно из-за него). Я же понял, что что-то пошло не так, только когда она однажды подползла ко мне и сказала: «Брайан, я, кажется, вывернула запястье». Для справки – это я ей его вывернул в неудачной попытке убедить не портить мне все фотографии.       – Давай быстро.       – Я не буду.       – Сара, блять, – я сел на перевернутый ящик, – не заставляй меня тебя уговаривать.       Мы сошлись на том, что она может отгородиться шторкой. Та была полупрозрачная, так что вышла, можно сказать, ничья.       Я заставлял ее делать это, потому что боялся возникновения у нее фтириаза. Не знаю, насколько это было эффективно, но прецедентов пока не возникало. Сами процедуры меня нервировали и только отнимали время, но я не был готов идти на риски. Сара мне… нравилась, и я хотел видеть ее более-менее здоровой. Ну а еще подобные снимки хорошо продавались на определенных подпольных сайтах. Я не любил тех людей, что принимали ее там за несовершеннолетнюю только из-за гладкой промежности и худосочного тела, потому что в принципе не являлся любителем детей, но никогда не жаловался на получаемые за это деньги, ведь они составляли добрую половину всех наших средств (вот бы посмотреть на лицо Энн, когда она узнает, на что приобретает Ив памперсы и детские смеси).       Малютка Ив…       Я снова усыпил в себе все человеческое.       – Ты там уснула?       – Я уже все.       Сара вылезла из душевой кабины, протягивая мне бритву. Я закутал ее в полотенце и отжал мокрые волосы, небрежно расчесав пальцами.       – Порядок?       – Угу.       – Сейчас покормлю тебя.       – Хорошо.       Она шмыгнула носом и стала ждать, когда я отведу ее обратно.       Мне позвонил Райт:       – Ты там весь Сабвей сожрать решил? – по традиции рядом с ним плакал ребенок и кричала Энн. – Я тут один не вывожу просто.       – Я в Риотте, – признался я, – с Сарой.       – Пиздец у тебя прогулки конечно, смайлик. Ну окей, передавай ей от меня горячие приветы.       – Передам.       Я отключился. Сара все еще меня ждала.       – Тебе привет от Тима.       – Тима? – она удивилась. Я начал делать ставки: она не помнит, кто это, или поразилась тому, что он помнит о ней.

***

      Я бросил телефон на диван. Он, видите ли, с Сарой решил развлечься. Бросил меня в этом змеином гадюшнике среди орущих и что-то требующих от меня женщин. Ну, ладушки.       – Он в Риотте, – я сел за стол, – весь блять в работе.       – Он все-таки не вернется? – Энн качала на руках соплячку и готовила очередную полезную стряпню.       – Да щас блять, – я закурил, – он как герпес – возвращается с сюрпризами.       – Тимоти Райт! Не кури при ребенке!       – Ну так убери его отсюда нахер!