apocalypse now!

      Я увидела его с самых первых секунд.       Я увидела его, как только он зашел в наш дом с моими мамой и папой.       Волчонок.       А он показался мне таким красивым… вот прямо с тех же самых первых секунд, когда я и увидела его: рослый не по годам, весь такой длинный-долговязый, бледный; вот вроде и что еще нужно для набора «самый обычный подросток»? Но только он не был обычным подростком, нет и никогда, а тем более «самым», ведь в нем не было ни капли той привычной подростковой нескладности, что, кстати говоря, в то время уже в полной мере изворотила до неузнаваемости все мое тело – мое двенадцатилетнее, а кажется, будто совсем вот-вот недавно лишь восьмидесяти пятифунтовое, лишенное мерзких прыщиков и едва ли не перманентного запаха пота тело!       А он точно не был обычным подростком, и нескладности в нем, получается, никакой не было. И быстрой легкой тени ее даже мы всей семьей ни разу не замечали.       Однако когда я увидела его…       Признаю, когда я увидела его, я начала ревновать моментально: ведь я уже прямо-таки и представляла подспудно, пока он всего-то в дверях стоял, словно неродной (каким и остался для меня лично по сей день), как сюсюкаются с ним мои родители, как бегают-прыгают вокруг него на задних лапках, во всем пытаются угодить, в благоприятном свете себя выставить, покупают всякие игрушки, вкусности и красивую одежду.       Естественно, всего этого не было, а если и было – то строго в пределах разумного.       Хотя, по правде говоря, он и не просил у них ничего такого ни в жизнь: ни внимания, ни ласки, ни модных шмоток.       Ведь как оказалось, тогда он тоже увидел меня.       И у меня был ступор. Где-то минут пять или семь. Я просто стояла в густо-темной глубине коридора, забыв включить свет в замешательстве, согнув одну ногу в колене и неловко потирая ступней другую, как на единственного спасителя от новоиспеченного «братца» опершись на массивные лестничные перила, ядрено и горько пахнущие смесью дерева и лака. И с тех самых пор в каждый его приход в носу у меня буквально из ничего рождался именно этот резкий, вскоре быстро закрепившийся под определением «супернепереносимый» запах, – запах, как оказалось чуть позже, заодно и сопроводивший благополучно пинком под зад исподтишка мое счастливое, тогда еще ну никак не истлевшее под силой возраста детство!       Но он, да, тоже увидел меня, несмотря на тень, в коей я по уши потонула, стоя в смешанной ауре напряженности и неловкости и бездумно расчесывая до алого следа ногу, однако виду не подал: все стоял между моими родителями, встрепанной макушкой почти по мамино плечо, но не мялся, как мялась я, будто это я сирота и это меня привели в новую семью знакомые пару часов от силы люди, не крутил любопытно головой, осматривая новый дом, и вообще ничем не выдавал своих эмоций. А ведь я тогда подумала, будучи нескладной двенадцатилетней девочкой с уже внушительными мешками под глазами, куда каждый день старательно складывала все новые и новые комплексы, – какой красивый! русоволосый, патлатый, с крупными кудрями; глаза – ясные, синие, как прохладные ручьи в непроходимой девственной чаще, как осколки безоблачного летнего неба теплым свежим днем; такой высокий в свои десять лет, настолько верно сложенный, с первого взгляда – гармоничный каждым дюймом своего идеального подросткового тела.       Я тогда подумала: вот так новоиспеченный братец! красавец! а каким через года три-четыре еще вымахает! пусть и младший – а все равно защитить сможет!       Но я не думала, так и следя за ним из-за бруствера лестничных перил, юная неозвученная преемница Джеймса Бонда, схоронившись в уютном домашнем сумраке и выдергивая из его образа самые разные детали, потом при тщательном рассмотрении приписываемые мною все до одной к самым благолепным, не думала, теперь вместо мыслей об оккупации им моей семьи рисуя в голове красочные картинки, как мы вместе играем, гуляем и творим всякие безбашенные шалости, какие обычно творят подростки, не думала…       Я не думала, что да не было у него тогда никаких эмоций, когда он зашел в дом, где ему предстоит прожить как минимум до совершеннолетия (я была уверена, что мои родители с легкостью пройдут так называемый испытательный срок длительностью в два года и нового члена семьи у нас не заберут; к сожалению, я не ошиблась), так что выдавать ему было просто нечего, кроме бледности кожи, синюшности под глазами и рельефности выпирающих ребер.       Но ему было всего-то десять, а мне двенадцать, хоть и выглядело все так, будто совсем наоборот.       Ему было всего-то десять, а лицо у него было такое… сосредоточенное, жесткое отнюдь не по-детски, но даже так – все еще сочащееся свойственным всем сиротам желанием получить приют, кров, собственную теплую постель и игрушку, которая обязательно станет потом любимой; выражение его лица излучало безмолвную просьбу получить необходимую всем детям защиту и, это я тоже поняла не сразу, максимально тесно роднилось с чем-то одержимым.

***

      До него я думала, что только-только осиротевшим детям сложно говорить о своих родителях, больно ковыряться в этих еще совсем свежих ранах, а тем более позволять в них ковыряться кому-то другому. Однако он опроверг эти устоявшиеся понятия так же неожиданно и навсегда, как и появился в нашем доме.       Я не стала говорить с ним внизу, когда увидела впервые. Я дождалась, когда родители подойдут ко мне настолько близко, чтобы я сумела дернуть их за руку и не привлечь зазря его внимания, и как-то скомканно и второпях расспросила о нем. Меня не волновало, что я выглядела тогда, наверное, крайне некрасиво и даже враждебно в его глазах, время от времени косясь на него и со слегка скошенной недовольством мимикой спрашивая о чем-то маму. Мне было не все равно, нет, просто у меня была небольшая детская растерянность, лишь кое-чем сравнимая с легким шоком, ведь я знала, что моя семья являлась фостерной, но даже и не догадывалась, что кого-то нам подсунут так быстро.       Еще и настолько синеглазого.       Я убежала в свою комнату, как только мама крикнула ему не стесняться, а разуваться и проходить «в твой новый любимый дом». Я убежала на второй этаж, брошенным напоследок через плечо взглядом уловив, как он уже проходит в гостиную и все стремительнее сокращает между нами расстояние, и закрылась там за дверью, для верности спрятавшись под одеялом с телефоном, пачкой кукурузных чипсов и плюшевым единорогом Авророй. Аврору я сжимала в объятьях и вдыхала запах ее пушистой сахарной гривы, действительно пахнущей сахарным сиропом, чипсами вопреки маминым наставлениям заменив ужин, а с помощью телефона – как раз связываясь с родителями. Говорю же, я была в совершенном замешательстве.       Я писала СМСки маме, пока она на первом этаже с папой и новым (как же это звучит-то, ей-богу, словно от него должно было пахнуть заводским конвейером и магазинными полками) сыном уже смотрела какой-то рандомно шедший по телеку фильм, а попутно и переписываясь со мной и уговаривая спуститься вниз. Отвечала я категорическим отказом, подкрепляя такую свою позицию сначала плохим самочувствием, а уже потом, прорвавшись, как плотина от несущейся подобно табуну неукротимых диких лошадей реки, объяснила все как есть, то есть – что я смущаюсь, боюсь, да и вообще-то правда как-то неважно себя чувствую. Хотя насчет последнего я и сама не была до конца уверена. Вот она – аффирмативная сила самовнушения.       Но я пожалела, правда-правда – даже что появилась на свет.       Я пожалела, когда дверь моей комнаты открылась, что выпрыгнула из-под одеяла, как Джек-из-коробки, ожидая увидеть маму и желая еще хоть капельку попытать ее вопросами о названом брате, но увидев как раз его в пределах своей комнаты, до этого момента названной мною последним оплотом безопасности в этом доме.       Потом я пожалела, что выскочила из своего кроватного убежища, еще раз, только теперь в разы сильнее – ровно настолько, насколько сильно я ударилась пятой точкой, нелепо ухаясь на пол. Я пожалела пятикратно, боже, неужто ты покинул меня как раз тогда, когда сидя жопой на полу отчего-то выдала безукоризненно идиотское: «Что за фильм смотрите?». Он смотрел на меня тем же взглядом, с каким стоял при первой нашей встрече, и я не помню, моргал ли тогда он или нет, потому что сейчас он про эту функцию своего тела явно позабыл. Зато потом он ответил: «Про какого-то белобрысого пацаненка и двух мужиков». «Один дома», что ли?», обрадовалась я, что хоть на этой ноте смогла продолжить разговор, «его теперь будут все вечера крутить, Рождество ведь скоро, это вроде такая традиция». «Я не знаю такой традиции, потому что я не знаю, что такое Рождество», ответил он мне с неменяющейся безразличной интонацией, а я в ступор впала: как можно не знать, что такое Рождество! Это я, кстати, так и выкрикнула со всем своим безразмерным детским удивлением, на что он мне выдал оглушающее: «Прошлой зимой мой отец взял меня с собой на охоту. Он разрешил мне добить зайца. Сказал, его жизнь – это подарок мне на Рождество».       …Я сидела на полу, точно пустив корни; я надеялась, что они извернутся протянуться по потолку до гостиной юрким плющом и ткнут куда-нибудь мою маму, свесившись прямо у нее перед носом, главное – чтобы она поднялась в мою комнату и посадила своего нового сына обратно на поводок, чтоб он больше не убегал и не тявкал такое, находясь со мной один на один. К моему несчастью, корни в этом плане оказались не настолько реальными, какими они были, удерживая меня надежно на месте. И я бы, наверное, все-таки словила там какую-нибудь психологическую травму, если бы он вдруг не заговорил:       – Прости, – едва заметно склонив виновато голову, потупив серьезный взгляд, – я Митч, – представился он моему ковру.       – А я Франсина, – снова возликовала я, что нам есть чем заткнуть неловкие паузы-пробоины, чтобы наш корабль беседы продолжал держаться на плаву еще хоть пару минут; правда, сдал обороты мой жизнерадостный энтузиазм сразу после, как я поняла, что после короткого знакомства мы опять не знаем, о чем разговаривать; корабль медленно пошел на дно, и я, судя по ощущениям, вместе с ним.       Митч впервые за все время своего существования в моем восприятии мира смутился. Правильно это или нет, но только после этого я почувствовала себя чуточку увереннее. И тогда я вспомнила, что вообще-то это действительно он – новый член нашей семьи, а никак не я.       Я встала наконец с пола и села на кровать, отыскав в складках одеяла пачку чипсов. Надо же, не рассыпались. Особо не размышляя, щедрая-я поспешила поделиться ими с Митчем.       – Мне нельзя чипсы, – опечаленно выдавил Митч; я его понимаю: это же читос! Но… почему нельзя? – У меня живот будет болеть.       – Ты болеешь чем-то?       – Твоя мама сказала, у меня гастрит.       – Гаст… Нет, стой… она теперь и твоя мама тоже, – я решила, что это будет куда значимее разговоров о болезни, знания о которой у меня заканчиваются на вреде чипсов и кока-колы. – А ты мой… брат.       Брат.       Боже.       Неужто происходящее сейчас – реальность?       – Моя мама умерла, и я не хочу, чтобы твоя умерла тоже. – Митч немного отступил назад, и я подумала, что он хочет сбежать, однако теперь мне не хотелось этого, ведь когда я еще смогу так выловить его для хоть какого-нибудь подобия знакомства. Скорее всего, снова струшу. – Все мои мамы умирают.       – У тебя было много мам? – по моей коже прошелся неприятный холодок. Я взглянула украдкой на окно: наглухо закрыто.       – Одна. Но отец говорил, любая могла оказаться на ее месте. Но судьба у нее была бы та же.       – Твой отец был… достаточно радикальным, – в то время это было едва ли не единственное заумное словечко в моем лексиконе. Я надеялась, что с его помощью я предстану в его глазах умной и разносторонней старшей сестрой. Правда, из-за последующего на мой комментарий ответа я в очередной раз немножечко, совсем чуть-чуть, оторопела и в принципе на какое-то время забыла половину своего лексикона:       – Мой отец убил мою маму.       Я окончательно убедилась, что мерзкий холодок на мою кожу перекочевал прямиком из рассказов Митча. Он стоял такой же, какой и стоял, когда представился мне, будто бы эти слова он говорит по несколько раз на дню и уже порядком устал вливать в них какие-либо эмоции. Да, я все еще не знала, что у Митча и в помине не было каких-то там эмоций.       Я зачем-то попробовала представить, что было бы, если бы мою маму убили, однако почти моментально смекнув, что и от намека на эту мысль начинаю скатываться во что-то депрессивное, что обязательно не отпустит меня до утра, пока я не выреву половину жидкости своего организма, я поспешила предоставить подсознанию правильное настоящее: моя мама жива, она внизу – смотрит телевизор с папой или готовит нечто потрясное, а еще – у нее появился новый ребенок, который только что завуалированно приписал ее к будущему трупу.       Так, минуту…       Зачем я вообще начала эту мысль?       – А я буду жить с тобой? – его голос выдернул меня из моих навязчивых ахроматических раздумий. Это была первая и последняя любезность, которую он для меня сделал за всю нашу совместную жизнь под одной крышей. – В этой комнате?       – Не-ет! – это вышло слишком громко и безусловно-резко, по-моему. Надеюсь, он не обидится. Я все равно поспешила реабилитироваться: – У тебя будет своя комната. Разве это не круто!       – Круто, – повторил Митч. Лучше б настрой мой повторил, то бишь – впрыснул в себя ну хоть йоту живой эмоциональности.       А вот и… ну, какой-то там по счету повод мне опешить, да:       – Ты мне нравишься.       После этих слов Митч все-таки ушел, аккуратно и бесшумно прикрыв дверь, а я не стала препятствовать: беседа и так вышла неплохая, кажется.       Я легла на кровать, неосмысленно пихая в рот воздушные пряные читос, сунув под мышку Аврору и размышляя о Митче.       Однако, обдумав наш недавний разговор, я довольно легко стекла мыслями в запутанные паутинистые думы о его отце. Мысли эти оказались крайне липкими, приставучими, не отдирающимися никакими другими мыслями, словно обветренная, но сохранившая тягучую консистенцию жвачка, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы вымыть из головы все ко всем чертям. Именно к чертям.       Правда, кое-что меня сильно увлекшее своей загадочностью и неординарностью я все же в ней прокрутила по новой, приняв контрастный душ и надев свежевыстиранную ночнушку, приятно и ненавязчиво пахнущую кондиционером для белья.       Итак, что в итоге мы имеем на этого паренька Митча, Аврора-Билл-Таннер?       За его плечами явно простирается какая-то нехорошая, абсолютно точно не лишенная толики преступного характера история. Конечно, у большинства сирот истории неразрывно идут бок о бок с чем-то преступным, ведь большинство из них изъяли у родителей из-за пренебрежения или и вовсе жестокого обращения. Но только в этот раз внутреннее чутье подсказывало: нет, Франсина, что-то здесь определенно не так, что-то здесь нечисто; слишком просто он делился подробностями из своей жизни, где отец на Рождество подарил ему мертвого зайца, а потом решил особо не мелочиться и «подарил» и мертвую мать, видимо, на День независимости.       В общем, непонятный такой паренек, ага.

***

      На следующее утро я проснулась от чьего-то визгливо-истошного крика. Почти тут же я догадалась, что это кричала мама, и тогда мне стало очень-очень не по себе. Я выбежала из комнаты, даже забыв про тапочки, вернее – споткнувшись о них, но так и не проведя логические параллели меж ними и возможностью их надеть.       Я пролетела всю лестницу за секунду, не больше, честно. Я ее даже не видела: я именно летела, а все прочее – летело вокруг меня. Это было похоже на землетрясение, но в действительности все тряслось и переворачивалось лишь у меня перед глазами, затуманенными преждевременным иррациональным страхом. Я всегда все принимаю близко к сердцу – как говорит папа.       Мама кричала на террасе, и когда я распахнула дверь на улицу – в лицо мне ударил обжигающе холодный поток зимнего ветра, ворвавшийся в опрометчиво предоставленное мною пространство настоящей обратной тягой. Сквозь матово-снежный шлейф, крутящийся и вихрящийся у меня перед глазами, истово перемешиваемый ложкой неплохого такого, скажу я, утреннего бурана, я не видела ни то что маму – я даже рук собственных разглядеть не смогла, хотя и пока еще хорошо чувствовала, как они самоотверженно пытаются удержать порхающую где-то там дверь за ручку. Ветер юрко вскальзывал мне в ноздри, насильно забивая своей колючей свежестью нос, и я вскоре почувствовала, как заструилась у меня ко рту влажная дорожка, сиюминутно подстывая в неглубоком желобке над губой. А постепенно подстывать начало и все мое лицо.       Очнулась я только в доме, трясущаяся от холода и негодующе поскуливающая в объятьях мамы. Она гладила меня по и без того растрепавшимся ото сна волосам, стряхивая размазанные капли-кристаллики с плеч, и все повторяла, повторяла: «Ну ты зачем же выбежала раздетая, дуреха?».       – Я слышала, как ты кричала, – жаловалась я, шмыгая раскрасневшимся мокрым носом, – я очень испугалась за тебя.       – Все хорошо, Фрэнси, все в порядке.       – Что случилось? – это был папа. Кажется, он выбежал прямо из душа, замотанный по пояс в полотенце и очень взволнованный.       Мама погладила меня последний раз и невесомо чмокнула в макушку, блестящую и переливающуюся точно бы своим собственным независимым светом. На самом деле блестели мои волосы так оттого, что как только я раскрыла дверь – у меня прямо перед носом тяжело бухнулась вниз шапка пушисто-лохматого спрессованного снега, занесенного транзитом на нашу крышу на кованых искристым льдом санях ночной метели, а этим ранним утром – как раз изрядно полизанного солнечными лучами и значительно подтаявшего. И он с глухо-шелестящим звуком осыпался мне под ноги, не преминув, естественно, задеть и меня, вялую и еще совсем сонную, и радостно помчался на ветряных гребнях в разогретую утробу дома, пока мама не обломала его, втолкнув меня обратно и вовремя хлопнув входной дверью.       Ее рука легла мне между лопаток, так идеально, словно то место было создано лишь для нее и этого момента. Потом она едва ощутимо подтолкнула меня в сторону кухни и, чтобы мне скучно не было, в компанию отправила свою добрую заботливую улыбку. Я такой альтернативе была исключительно рада.       На кухне в шкафчике я нашла коробку с творожно-кокосовым печеньем, быстренько заварила себе какой-то ароматный чай и, с ювелирной осторожностью удерживая это все в руках, по шутливому родительскому мнению достаточно кривых и дырявых в обыденности, ловко прошмыгнула на второй этаж. Только возле своей комнаты я заметила, что Митч все это время находился позади меня. Наверное, он поднялся следом.       Надеюсь, за ним не устоится эта привычка незаметно ко мне подкрадываться, особенно если в руках у меня – мой завтрак.       – Что там случилось, не в курсе? – я вовсе забыла, что только вчера пряталась от него под одеялом и всяческими способами глупо тушевалась. А все-таки в нем нет ничего страшного. Да и откуда этому взяться? Он же просто кудрявый ягненочек!       – Твоя мама нашла дохлую кошку, – не поведя и бровью пояснил Митч, а у меня, наоборот, сердце упруго стукнуло о ребра, как мяч для баскетбола в стену, и отпрянуло к самому позвоночнику, что я вздрогнула. Кипяток в кружке чудом не оказался кипятком на моей груди, благо оставшись томиться в ней, почему я, бросив скорое «подожди», поспешила оставить его на туалетном столике в комнате. Одну печеньку из коробки я, так и не удержавшись, выудила с собой.       Митч все еще послушно держал караул возле двери моей комнаты, не двинувшись ни на дюйм и дыша, кажется, через раз. Изумлением густо мазнуло по моему лицу, но его я поспешила размазать одобрительной сестринской улыбкой. Митч ничего не понял. А я как раз из-за этого случая и начала называть его Волчонком.       Маленький послушный щеночек, у-тю-тю!       Я не стала снова поправлять его, когда он выразился «твоя мама». Может быть, ему просто тяжело так сразу называть мамой другую женщину. Так или иначе – никто толком не знает, какие отношения были у Волчонка с его прошлыми родителями. Предельно ясно лишь одно: отец его был тем еще гребаным ублюдком, охотящимся на беззащитных зайцев и в конце концов прикончившего и мать своего родного – бессердечное чудовище! – ребенка. Кровь от крови. И откуда в людях столько дикой звериной жестокости? Зачем? Зачем?       Не хочу думать ни о чем подобном.       – Наверное, это кот мисс Линч. Ему аж шестнадцать лет, представляешь! Он был офень-офень-офень стафый, – объяснила я, в процессе пробуя запихнуть печенье в рот целиком. Волчонок заинтересованно наблюдал за моим занятием, взгляд у него был такой, словно после он срочно намеревался взять у меня парочку мастер-классов для совершенствования и у себя столь полезного навыка.       Вот только это было и близко не восхищение.       Это был голод.       Мой кучерявый Волчонок был очень голоден.       – У меня есть еще печенье, – мне хотелось как-то порадовать его, сделать что-то приятное; мне было крайне интересно, как на этом худеньком полупрозрачном личике будет выглядеть счастливая детская улыбка. К сожалению, Волчонок не спешил нас знакомить. – Я поделюсь. Чай будешь?       – Буду, – кивнул Волчонок. Я заметила, как дрогнуло его бледное горло. Эта картинка сопровождала меня вплоть до кухни, словно шпорой понукая делать все в два, а то и все три раза быстрее. Я вернулась в комнату минуты через две – и каково было мое удивление, когда Волчонка я нашла в своей комнате, задравшего кверху голову и опрокидывающего пачку из-под печенья, съедая все до последней сладко-кокосовой крошки. Странно… мне казалось, там было еще больше половины?       – Прости. – Коробка с пустым стуком оказалась на столике. – Было очень вкусно. Я оставил тебе… – Волчонок протянул мне свою ладошку – в ней оказалось два печенья, потерявших свою причудливую форму и рассыпающихся и дальше буквально у него в руках. Я взяла одно, то, что с отломанным боком, и совсем немного откусила, запивая чаем. Заметив, что Волчонок так и замер с вытянутой рукой, я сказала:       – Можешь съесть, мне не жалко.       Сначала Волчонок как-то недоверчиво на меня зыркнул, однако и малейшей причины к этому выявить я не смогла. Впрочем, позже он все равно чуть заметно пожал плечами и вымолвил будто бы случайно оброненное «спасибо», за один присест уминая целое печенье, повторяя мой недавний прием с запахиванием его в рот.       Но Волчонок, в отличие от меня, печеньем этим давился. Жевал и давился. Давился – и все равно продолжал нетерпеливо его пережевывать.       Я даже не была уверена, что он прожевал его полностью, проглотив.       – Ты откуда ж такой голодный взялся… – произнесла я, как мне показалось вначале, в голове, слегка залипнув на его задорные кудри, щекочущие кончик носа, однако Волчонок вопреки моим надеждам вдруг произнес, смахивая эти самые кудри с лица:       – Это самое вкусное, что я ел, – вытирая крошки с губ, – теперь это мое любимое печенье, – едва улыбнувшись.       И я улыбнулась ему тоже, не сдержавшись: было невероятно приятно как-то порадовать его, так что на этом я решила не останавливаться и предложила Волчонку сходить со мной в магазин к полудню за еще одной пачкой полюбившегося ему печенья, когда буря за окнами немножечко утихомирится. Он оживленно закивал, и улыбка на этот раз благодарно воссияла на всем его лице.       У моего Волчонка была небольшая игривая ямочка на левой щечке.       Ангел!

***

      Как я и предполагала, к двенадцати часам снежная вьюга действительно задремала, улегшись глубокими пологими сугробами под заборами и стенами домов.       Мы с Волчонком надежно укутались, напялив под свитера кофты, замотавшись цветастыми длиннющими шарфами и на головы нахлобучив вязаные шапки. Я рисковать не стала и поэтому надела еще и колготки под джинсы, правда именно из-за этого натягивать последние пришлось с немаленькими усилиями. Зато точно не замерзну!       И я не только не замерзла, а еще и вся спарилась под этим ворохом теплых одежек. Уже через десять минут после того, как мы вышли, я развязала шарф, оставив тот вольно болтаться на шее, и сняла свою шапку-ушанку. У моей мамы есть небольшое хобби – вязание; она-то мне ее и связала – со здоровенным помпоном и длинными завязками. Папа часто шутит, что я в ней похожа на спаниеля. Я ему охотно подыгрывала, складывая руки как лапки и пискляво тявкая, принимаясь заискивающе сновать вокруг и ластиться, одновременно смеясь в унисон его смеху. Я люблю папу за его неубиваемый оптимизм и отменное чувство юмора, люблю маму за ее нежную заботу и согревающую сердце улыбку. Я клянусь: у меня самая лучшая семья на свете, и ничто-ничто никогда-никогда не сможет ее разрушить.       А иначе ему придется иметь дело с моим клыкастым Волчонком!       Я мельком глянула на него, пока он увлеченно осматривал окрестности: коричные кудри вились откуда-то из-под шапки, загибаясь в упругие спирали, торчали, лохматые. Шапку Волчонку тоже моя мама связала, даже еще до того, как он вообще у нас появился, – малиново-бордовую, с маленьким, болтающимся на ходу шариком-помпончиком. С его умиленно нахмуренным по-умолчанию личиком это входило в забавный своеобразный контраст, и я снова про себя хихикнула, улыбаясь под воротом куртки.       Совсем скоро на горизонте выткался из снежинок и шелковистых лучей пасмурного зимнего солнца искомый магазин. У входа мы с Волчонком остановились поглазеть на доску объявлений, почитать какие-нибудь свежие новости и просто быть в курсе последних событий городка.       Среди объявлений, где младшеклассников приглашали вступить в театральный кружок «Юный оратор» и клуб скаутов «Робин Гуд», я высмотрела объявление о пропаже, тревожно извещающее: «Потерялась собака породы хаски, окрас рыже-белый, глаза голубые, отзывается на кличку Лизи. Важна любая информация. Пожалуйста, не будьте равнодушными!». Чуть ниже нашелся и телефон владельцев с подписью рядом «Звоните в любое время».       – Мне становится так грустно, когда я вижу подобные объявления, – поделилась я своими мыслями с Волчонком. – Надеюсь, она вскоре вновь воссоединится со своими хозяевами.       Волчонок ничего мне не ответил, разглядывая что-то свое. Проследив за его взглядом, я все-таки выискала то, что так его заинтересовало.       Мой Волчонок тоже нашел объявление о пропаже, однако же на нем на мир смотрела не какая-нибудь собака, а девушка.       Простое, но довольно красивое фото, вероятно, взятое из семейного фотоальбома, с не менее красивой девушкой с шикарными рыжими волосами, держащей велосипед и скромно улыбающейся фотографирующему. Я ее никогда не видела, хотя она наверняка училась со мной в одной школе или жила по соседству.       – Сара (Лу) Поул пропала без вести, предположительно покинув дом 9 июля по адресу: 11 Франклин Стрит, Блюберри Пойнт, Граслоо, 50708. Одета в мятно-зеленую ажурную хлопковую кофту на пуговицах, синие джинсы и серые кроссовки «Найк». Рост 5’5, вес приблизительно 125 фунтов, 18 лет. Волосы рыжие, чуть ниже плеч. Есть шрам над верхней губой. С собой – черный рюкзак с нашивкой в виде жеста «Виктория» в радужном дизайне. Родители Сары работают с полицией Граслоо, если у вас есть какая-либо информация, пожалуйста, свяжитесь с полицией Граслоо по телефону 914-532-6… – вслух процитировала я; хотя я больше чем уверена, что Волчонок за это время и без меня изучил листовку вдоль и поперек. К слову, я ее изучила еще тем самым июлем. – Кажется, родители Сары не теряют надежды. Прошло столько времени… Может, она просто сбежала со своим парнем в другой город и сменила имя? Но так жестоко заставлять родных страдать в неизвестности. – Я посмотрела на Волчонка: он молчал, все еще бегая глазами по тексту. Я полностью разделяю его позицию – к подобному действительно сложно остаться равнодушным. Но что можем сделать мы? Ведь мы – всего лишь дети. Взрослые уж точно куда лучше разбираются в подобных делах. – Пойдем, Митч. С ней наверняка все в порядке.       Волчонок обернулся ко мне, но быстро потупив взгляд. Я поправила выбившуюся петлю его шарфа и посильнее натянула шапку. Он такой худенький – наверное, он часто мерзнет.       Как только мы зашли в магазин, Волчонок подавно позабыл о какой-то там Саре Поул. Он сразу подбежал к полкам с чипсами и сухариками, беря каждую пачку и крутя ее в руках. Я, честно, видела, как жадно сверкала синева его глаз, пока он в смешном жесте пытался вынюхать запах сырных снеков. Если бы не его проблемы с желудком – я бы обязательно купила ему их.       Отыскав отдел со сладостями, я подошла к полкам, удерживающим печенья, пряники и вафли самых разных мастей. Взяв творожно-кокосовые печенья, я подозвала Волчонка и предложила ему выбрать что-нибудь еще. Он же снова растерялся, утопая взглядом в разноцветных коробочках, пока в итоге все-таки не выбрал какие-то вафли.       – Можно намазать их джемом, – порекомендовала я. – Будет очень вкусно.       Волчонок закивал, прижимая пачку вафель к груди.       По пути к кассе я захватила галлон молока и апельсиновый сок. Расплатившись, Волчонка я нагрузила сладостями, а сама взяла пакет с оставшимися продуктами. Признаюсь, было тяжеловато, но просить помочь Волчонка я не хотела. Ему и так немало досталось от жизни, пусть хоть сейчас почувствует себя обычным американским ребенком.

***

      Через пару дней родители записали Волчонка в ту же школу, где училась и я, и в понедельник он уже шел вместе со мной на свой первый урок.       Оказалось, что Волчонок сильно отставал в плане образования. Он умел считать до двадцати и читал только по слогам. Кстати, думаю, из-за этого он и стоял тогда возле доски объявлений так долго.       Надеюсь, он быстро нагонит своих сверстников, иначе родителей убедят перевести его на домашнее обучение. А мне так хочется приглядывать за ним постоянно!       За эти несколько дней я сильно полюбила Волчонка. Мы много гуляли, играли, смотрели смешные телепрограммы и вообще прекрасно проводили время. Волчонок уже начал более-менее осваиваться, раскрываться, однако вот родителей все еще слегка стеснялся. Ну, ничего, всему свое время.       По вечерам мы с Волчонком собирались у меня в комнате со всякими вкусняшками и интересными историями. Я рассказывала ему о нашей семье, о школе, о городе в общем. Он внимательно меня слушал, поглощая печенье и конфеты, а мне было очень приятно просто поведать ему о чем-то новом.       Иногда Волчонок рассказывал мне о своей маме.       Говорил, что она была самой красивой, самой доброй и самой заботливой. Светловолосая, синеглазая. По словам Волчонка, именно она в основном им и занималась, и я сразу поняла, что он очень ее любил. Слишком самозабвенно Волчонок ее описывал.       Про отца Волчонок рассказывал не много. Он видел его редко, побаивался, но, судя по рассказам, беспрекословно уважал. Я уверена, пусть и такое, но держалось это уважение априори на страхе: нельзя по-настоящему уважать мужчину, который убил свою женщину.       – А если он придет за мной? – боязливо пролепетал Волчонок. Его бледное овальное личико благодаря свету ночника приобрело гармонично-живой цвет и более мягкие черты. Я приобняла его, ероша кудри.       – Не придет, не бойся, – пообещала я.       А после я почувствовала, как мой маленький зашуганный Волчонок обнял меня в ответ.

***

      Я стояла у двери класса, заглядывая в окошко. Сейчас Волчонок сядет на свое место – и я пойду на урок.       Я должна убедиться, что все прошло хорошо.       – Класс, а ну тихо! – строго проскандировал учитель. – Я хочу представить вам нашего нового ученика. Его зовут Митчелл Девил… Ой! Простите… Бевил. Митчелл Бевил.       Класс быстро разразился смехом, и учителю потребовалась не одна попытка утихомирить малышню. Как же мне его жаль…       Митчелл Девил, ха-ха, размышляла я, сидя на уроке. Вот так оговорочка (по Фрейду).       Ха-ха…       Ха-ха…       Меня зовут Франсина Бевил.       Ха-ха…       Мне восемнадцать лет, и я обычный среднестатистический подросток.       Ха-ха…       У меня есть мама и папа, которые любят друг друга и своих детей.       Ха-ха…       Когда мне было двенадцать лет, у меня появился брат. Я легко привязалась к нему и про себя быстро стала называть Волчонком.       Ха-ха…       Его зовут Митчелл Девил.       Ха. Ха.       И я боюсь его больше всего на свете.