Не бойся быть счастливым

      – Санька, поднимайся и тащи сюда свою ленивую задницу! Немедленно!!       Санька вздохнул. Вставать, а тем более тащить куда-либо свою задницу ему очень не хотелось. Пялиться в белый, местами облупившийся потолок и жалеть себя было для него сейчас гораздо более привлекательным занятием. Санька пафосно называл своё состояние красивым иностранным словом «депрессия», а Шурка, громыхавшая сейчас на кухне посудой, отзывалась об этом, на её взгляд, определённо затянувшемся явлении просто и по-русски ёмко: «Скуксился». Шурку вообще отличала от многих других людей способность резать в глаза правду-матку, а Санька уже забыл, когда последний раз обижался на неё за эту дружескую бесцеремонность. Наверное, в классе третьем или, может, даже во втором. На Шурку в принципе было сложно обижаться – она была прямой, как лезвие ножа, и такой же острой и беспощадной, причем как к врагам, так и к друзьям. Жалеть кого-либо Шурка никогда не умела и вместо слезливо-сочувственных уверений, что жизнь не такая уж мерзкая штука, что всё наладится, утрясётся, устаканится, что надо только переждать немножко, и мир вновь расцветёт яркими красками, Шурка больно тыкала в плечо страдальца маленьким, но жутко твёрдым кулачком и заявляла: «Кончай жевать сопли, ты мужик, в конце концов, или таракан на последнем издыхании?» После этого хотелось не то чтобы жить, но дать наглой девчонке сдачи – как минимум.       К слову, Шурка точно также относилась и к самой себе. Санька ни разу в жизни не видел её плачущей или заламывающей в отчаянии руки, а вот бросающейся, закусив губу, с кулаками на обидчика – бессчётное число раз. Да и чего уж скрывать – не только видел, но и сам принимал активное участие в этих стычках, защищая честь своей «принцессы». Роль рыцаря, примеренная им однажды, наверное, ещё в детском саду, прочно вросла в его плоть и кровь, и он даже не представлял, как оно вообще могло быть иначе.       – Эй! Ты долго дрыхнуть ещё собираешься, спящая красавица? – Шурка, грозно сверкая глазами, возникла на пороге Санькиной спальни. Её маленькая худенькая фигурка просто излучала возмущение и недовольство. Медно-рыжие волосы, рассыпанные по плечам, и милое, знакомое до последней чёрточки, веснушчатое лицо прямо-таки полыхали негодованием. М-да, его лучшая подруга была не самым терпимым человеком. – Или тебе в постель прикажешь завтрак подать? – Санька открыл было рот, но Шурка была не из тех, кто позволял сбить себя с намеченного пути. – Ну, так я могу кашку и в кроватку вывалить.       – Не надо в кроватку, – Санька обречённо вздохнул. – Я уже встаю.       – Ну надо же! – всплеснув руками, неискренне восхитилась Шурка. – Не прошло и года!       – Шур, оставь его, пусть хоть оденется, – выросший за спиной девушки почти двухметрового роста жгучий брюнет с правильными чертами лица, слегка искажёнными крючковатым, с горбинкой, носом, мягко коснулся рукой Шуркиного плеча и заговорщицки подмигнул Саньке. Тот закатил глаза. Вот уж в ком сочувствия было немерено, так это в Сандро. Их с Шуркой друг – грузин, родившийся и выросший в Москве, – был слишком мягкосердечным и незлобивым. Сандро Гвишиани при крещении получил имя Александр, однако с самого раннего детства все вокруг звали его на грузинский манер, да иначе и быть не могло: в их семье свято соблюдались национальные традиции и принципы патриархата.       Их троица познакомилась в младшей группе детского сада и сразу же сдружилась. Ну как же, иначе и быть не могло, ведь все они носили одно и то же гордое имя Александр, правда, в случае Шурки – с поправкой на женский пол. Чтобы избежать путаницы, они железно договорились между собой ещё в самый первый день, что не будут какими-то там банальными Сашами, а станут Шуркой, Санькой и Сандро, чтобы всем и всегда было сразу понятно, о ком из них именно идёт речь. Потом, конечно, было всякое. Да это и не удивительно, за двадцать лет утекло столько воды… Единственным, что всегда оставалось неизменным, была их дружба. Нельзя сказать, что между ними всегда была тишь да гладь, иногда – не слишком часто, но бывало: они рассоривались вдрызг, так, что казалось, никогда не подойдут друг к другу ближе, чем на километр, но проходил день, другой, и они, забыв все обиды, неслись друг к другу мириться. И мирились. Но не будет большой натяжкой сказать, что главным миротворцем их троицы всегда был Сандро. Он практически никогда не бывал зачинщиком ссор, вывести его из себя вообще было практически невозможно, а вот мириться Сандро, напротив, всегда старался первым.       И Санька, и Шурка знали: это не потому, что у их друга не было гордости, а потому, что само понятие «гордость» для Сандро заключалось не в том, чтобы настоять на своём и не уступить, а в том, чтобы сохранить дружбу, в чём-то совершенно уникальную. Всё-таки не так уж часто два мальчика и девочка на протяжении двадцати лет сохраняют именно дружбу, так и не перешедшую ни в любовь, ни в страсть, ни во влечение. Пока они росли, окружавшие их взрослые частенько строили предположения, кто из мальчишек станет Шуркиным женихом, а кто понесёт на себе крест «третьего лишнего». И в кого из них двоих влюбится Шурка: в знойного красавца Сандро или в тихого ботаника Саньку? Не выйдет ли из их дружной троицы классический любовный треугольник? Да они и сами иногда смотрели друг на друга с интересом: а ну как в сердце зажжётся та самая искорка, от которой возгорается пламя любви, и оно забьётся быстрее, засбоит, заноет? К счастью или к сожалению, ничего не произошло. Видимо, где-то там, где вершатся судьбы, было решено одарить их троицу не банальными любовью и страстью, но дружбой – истинной, верной и великой. Нечастый дар богов людям, ох, нечастый…       А Санька просто не знал, что бы делал, если бы у него не было Шурки и Сандро. Если бы не они, не их поддержка и понимание… Ему «повезло» больше всех: мало того что его родители погибли, когда ему было девять лет, и он остался жить со своей старенькой бабушкой, так ещё и где-то в тринадцать Санька вдруг открыл для себя, что ему нравятся мальчики. Несмотря на давно установившиеся в их троице доверительные отношения и отсутствие между ними каких бы то ни было тайн, Санька отнюдь не сразу решился открыться друзьям. Сначала он, как водится, впал в депрессию. Его любимое занятие вообще-то, если уж говорить честно, ведь Санька всегда был изрядным нытиком.       Тогда, так же, как и теперь, он пялился в потолок, уже тогда немного облупившийся, и жалел себя, а бабуля носилась вокруг любимого внучка, как наседка, и причитала: «Ох ты ж, божечки, совсем детёныш с лица спал, почернел ажно весь. Да что ж это такое, Господи? Что с тобой, Санечка?» Санечка только вздыхал томно и продолжал изучать потолок, словно только там мог найти ответ на два главных в жизни каждого человека вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?». Депрессия длилась почти неделю, бабуля заламывала руки, проливала слёзы, а Санька мысленно хоронил свою дружбу, да и всю свою жизнь в целом. Ничего светлого и радостного в любви к своему полу Санька, как ни старался, усмотреть не мог. И, наверное, так никогда и не смог бы, но явившаяся по вызову бабушки «скорая помощь» в лице Шурки и Сандро расколола его буквально за пять минут, а потом вправила мозги, успевшие за эти несколько дней вывихнуться из черепной коробки окончательно.       «Колола» его, как водится, Шурка, Сандро только захлопал глазами, когда Саньку, наконец, прорвало:       – Да! – заорал он в ответ на Шуркино «Как будто конец света настал, скуксился весь, не стыдно?» – Стыдно! Тебе бы не было стыдно, если бы после физры в раздевалке на задницы одноклассниц вдруг слюни пускать начала бы?       – Дурак ты, что ли? – фыркнула не понявшая сначала ничего Шурка, а потом зыркнула на Сандро грозным взглядом, пресекая даже гипотетическую попытку последнего раскрыть рот. – Что, правда? Тебе пацаны, что ли, нравятся?       – Нравятся! – не стал отрицать Санька, просто не было смысла отрицать. Врать он никогда особо не умел, а уж врать друзьям – и вовсе. – Ну что, презирать теперь будете? Ненавидеть?       Шурка переглянулась с Сандро, потом они оба посмотрели на Саньку… «Мозги вправляли» ему друзья уже на пару. Собственно, про мозги тогда никто из них и не думал, но орали они на Саньку в два голоса. Слышать крики Шурки было давно привычно, а вот когда всегда мягкий и добродушный Сандро взял слово… Санька в тот памятный день много разного о себе узнал. О том, что вроде бы такой умный, а имбецил при этом полный; что вроде уже должен знать про их дружбу навеки, а он в истерику ударился и посмел в них, в своих лучших друзьях, усомниться и что вроде никто ещё никогда не мог выбирать, кого любить, если он, Сандро то есть, ничего не путает. В общем, тот день был особенной вехой в их многолетней дружбе, и то, что его друзья без проблем приняли его ориентацию, которую он и сам-то с трудом принимал, было для Саньки ценнее всего на свете.       – Я сейчас его сама одевать начну, – пригрозила Шурка, скрестив руки на груди. – Если он сию секунду свою задницу…       – Всё, хватит о моей заднице на сегодня, – решительно заявил Санька, садясь в постели. Шурка и Сандро переглянулись и деликатно оставили его одного.       Вообще-то одеваться Саньке не требовалось, разве что футболку какую-нибудь натянуть, потому что в постели он валялся в своих старых спортивных штанах, но всё же Санька был приличным мальчиком, не каким-нибудь оборванцем, поэтому он быстро стянул вытянутые на коленках, но такие удобные и привычные штаны, купленные ему ещё бабулей, и нацепил джинсы, не совсем новые, конечно, но вполне подходящие для торжественного воскресного завтрака, изготовленного неугомонной Шуркой. Правда, готовила подруга отвратительно, по мнению Саньки, но когда это его мнение было для Шурки основополагающим? Для неё Санькины взгляды на жизнь не стоили и ломаного гроша.       На кухню Санька выполз хмурый и помятый, хотя и завернул в ванную, чтобы плеснуть себе в лицо холодной водички и – куда деваться? – почистить зубы. Шурка, с помощью Сандро накрывшая на стол, посмотрела на Саньку осуждающе.       – Мне вот интересно, ты бы так и куксился до завтра, не жрамши? Или соизволил бы к вечеру свою…       – Мы договорились, – напомнил Санька, плюхаясь на табуретку, – о заднице больше ни слова.       – Это ты договорился, – хмыкнула Шурка, подвигая ему тарелку с комковатой овсянкой, – а я вот считаю…       – Шур, ну дай ему уже поесть, – вмешался Сандро, участливо глядя, как Санька давится кашей.       – Да пусть ест, кто ему не даёт-то? – отрезала Шурка, усаживаясь за стол.       – А вы чего не едите? – едва проглотив склизкую субстанцию, поинтересовался Санька. – Мне одному неудобно как-то даже завтракать. Сандро, ты…       – Нет-нет, – категорически отказался друг. – Я же только из-за стола, сам знаешь, мама из дома не выпустит, если я ей пустую тарелку не предъявлю.       – А ты, Шур?.. – Санька с надеждой обратил взор на подругу, та, задумавшись, жевала корочку хлеба и только молча покачала головой.       – А один я есть не буду, – обрадовался Санька, решительно отодвигая от себя тарелку. С раннего детства они с овсянкой не дружили. Самая полезная из каш вызывала у него нешуточное отвращение, даже когда её готовила бабуля. А уж её кулинарные таланты не шли ни в какое сравнение с Шуркиными.       – Будешь, – в один голос объявили друзья, подталкивая к Саньке тарелку.       – А может, – опасно прищурилась Шурка, – ты считаешь, что я не умею готовить и каша у меня получилась несъедобной?       – Ну что ты! – лицемерно возмутился Санька. – Каша просто обалденно вкусная.       – Я тоже так думаю, – согласилась Шурка с самодовольным видом.       Санька тяжко вздохнул и вновь принялся за кашу. А ведь он мог избежать пытки Шуркиной овсянкой, если бы только оторвал свою задницу – ну, вот опять эта задница! – от койки пораньше и сам приготовил себе завтрак. Уж он-то, в отличие от Шурки, готовил вполне сносно. Просто ему сейчас было не до готовки, да и есть, если честно, совсем не хотелось. Депрессия, в конце концов, на пустом месте не возникает, и у него тоже имелась весомая причина для хандры. Вот только друзья не собирались потакать ему и, осознав, что он с четверга не выходит на связь ни с одним из них, забеспокоились и с утра пораньше заявились к Саньке, решив взять его тёпленьким. У них это здорово получилось, Санька был теплее некуда, особенно если учесть, что два дня до этого провалялся в постели с температурой, соплями и слезами. Хотя слёзы не имели никакого отношения к простуде, с которой всё, собственно, и началось, а были прямым следствием случившегося в четверг. Санька грустно усмехнулся.       – И не улыбайся так загадочно, – моментально отреагировала Шурка. – Быстро доедай кашу и рассказывай, чего опять с тобой случилось. Давай быстрее, ну!       – Да не подгоняй ты его, – мягко одёрнул её Сандро, – он и так того гляди подавится.       Санька подналёг на кашу, понимая, что друзья так просто не отвяжутся. Рассказать им, что случилось, конечно, всё равно придётся, никуда от этого не деться. С тех пор как они поклялись друг другу ничего и никогда не скрывать, прошло немало лет, но от этого их клятва не стала менее значимой. Просто сейчас у Саньки было совсем неподходящее для откровений настроение. Ему бы ещё немного побыть наедине со своими мыслями, поуспокоиться чуток, прийти в себя, но друзья ему такого шанса не предоставили.       – Ну, всё, – решительно заявила Шурка, когда Санька с трудом пропихнул в себя последнюю ложку овсянки, и сгребла со стола грязную посуду. – С голоду теперь не умрёшь, зато, похоже, с тоски загнуться запросто можешь. Рассказывай.       И Санька рассказал.       Всё началось с банальной простуды и утренней перепалки с Ником. Ник, как Санькиным друзьям было хорошо известно, был его квартирантом. На самом деле. От бабушки Саньке досталась просторная трёхкомнатная квартира, содержать которую было довольно накладно, и, когда бабуля умерла, кто-то из жалостливых соседей посоветовал осиротевшему парню сдавать одну из комнат. Санька недолго думал, он в то время ещё учился, и денег ни на что не хватало, хотя уже тогда он сумел пристроиться на телеканал «Глория-ТВ» мальчиком на побегушках, а потом, после получения диплома журналиста, стал редактором в новостной бригаде.       Первым квартирантом Саньки стал Костя, студент-юрист из какого-то богом забытого провинциального городка. Он прожил у Саньки больше года, поначалу исправно отдавая назначенную квартплату, а потом неожиданно оказался в Санькиной постели и платить ему сразу стало как-то неудобно. «Ты можешь решить, что я тебе за любовь плачу», – заявил на голубом глазу Костя, после чего присылаемые родителями деньги пошли на другие, более неотложные нужды. По правде говоря, Санька ничего бы подобного не решил, деньги ему были нужны по-прежнему, но он промолчал и ударился во фриланс. Бессонными ночами он строчил заказные тексты, днём вполуха слушал лекции, а вечерами шустрым веником носился по телестудии. А потом вдруг выяснилось, что неотложные нужды Кости оказались блондинкой с четвёртым размером груди и ногами от самых ушей. К тому же, блондинка была москвичкой, и счастливый донельзя Костя упорхнул на новое место жительства, прихватив с собой кое-какую мелочь, купленную, кстати говоря, на Санькины кровные. То, что мелочью оказалась новенькая плазма и навороченный ноутбук, для Кости было несущественно. Узнав обо всём, Шурка и Сандро устроили Саньке разнос, и в сдаваемой комнате поселился Серёжа, тоже студент и тоже из провинции.       Он был симпатичным улыбчивым парнем, очень весёлым и общительным, и в Санькиной постели очутился значительно раньше, чем Костя. Если обойтись без излишних подробностей, можно сразу сказать, что история повторилась, только вместо длинноногой блондинки в ней фигурировал толстый папик с таким же толстым кошельком, однако состоятельность нового кавалера не помешала Серёже прихватить из Санькиной квартиры кое-что «на память». Друзья в тот раз даже не ругали его. А какой толк ругать идиота, методично наступающего на одни и те же грабли?       А в освободившейся комнате устроился Никита. Ник. Он, как и предыдущие квартиранты, приехал в Москву из какой-то чёртовой дыры, где работал на местном телевидении, и устроился на тот же телеканал, что и Санька, ведущим новостей. Ник был постарше Саньки и понравился ему с первого взгляда, что было неудивительно: Никита был настоящим красавцем. А если прибавить к красоте присущую Нику вальяжность, умение красиво говорить и стильно одеваться, станет понятным, почему Санька снова не устоял. Он обладал потрясающей способностью вляпываться в неприятности на абсолютно ровном месте, и, разумеется, те же самые грабли «выстрелили» в третий раз.       И выстрелили они как раз в четверг, последний рабочий день Саньки перед выходными. Он работал по графику три на три, в его обязанности редактора-райтера входило в основном писать: сочинять подводки к сюжетам и тексты для ведущих, обновлять «бегущую строку» новостей, ну и ещё кое-что по мелочи. Работу свою он не то чтобы любил, но то, чем ему приходилось заниматься, вполне соответствовало его увлечению русским языком и литературой. Ещё бы он не увлёкся этим, если его бабуля была преподавателем в школе именно по этим предметам в течение сорока с лишним лет. Но не в этом дело.       В среду Санька попал под дождь, а в четверг утром у него поднялась температура, запершило в горле и потекло из носа. Уйти на больничный Санька ну никак не мог, заменить его, конечно, было можно, но начальство очень косо смотрело на прогульщиков и безжалостно лишало их премии, а прогульщиками считало всех, кто не являлся на работу. Причём, не важно, по какой причине. Поэтому Санька мужественно наглотался таблеток, прихватил с собой целый арсенал медикаментов и засобирался на работу под неумолчное ворчание Ника, что он там, дескать, всех перезаразит. Санька сначала молчал, не обращая внимания на бубнёж любовника, а потом, подогретый изнутри своими тридцатью девятью с половинами градусами, послал его по известному адресу. Тот надулся и умчался на студию раньше Саньки.       Конечно, Санька не стал расписывать всё это своим друзьям. Это было несущественно, к тому же, многое они и так уже знали. Поэтому, опустив подробности, Санька поведал самую суть. Он уже натягивал в гардеробе куртку, собираясь домой, когда вспомнил о забытых в ньюсруме[1] лекарствах и вернулся назад. Лучше бы он этого не делал, думал он после, а зашёл в аптеку и купил таблетки заново. Нет, в ньюсруме его встретили, как обычно, со смешками, посетовали, что такой молодой, а уже такой склероз, он забрал свой пакетик с лекарствами, попрощался ещё раз и ушёл. А вот потом…       – Завьялов? – услышал он приглушённый голос главного редактора телеканала «Глория-ТВ» Инги Валерьевны Мальцевой, когда шёл по пустынному коридору со своим злополучным пакетиком. Санька заозирался, пытаясь сообразить, где засело начальство, а потом сообразил: голос-то доносится из кабинета Мальцевой через слегка приоткрытую дверь. Санька как раз проходил мимо её кабинета и успел ещё удивиться, как она сумела увидеть его через такую узкую щёлочку. Но раз уж Инга изволила его позвать, надо было предстать перед ликом высокого начальства, хотя и очень не хотелось. Санька остановился и уже протянул руку к ручке двери, как услышал знакомый до боли голос своего любовника:       – Ну да, Саня Завьялов.       – Да при чём здесь Завьялов?! – голос Инги Валерьевны звучал чересчур нервозно, и Санька принял решение потихоньку слинять, пока его не заметили и пока он не попал под горячую руку. Тем более что чувствовал себя Санька отвратительно, больше всего на свете ему хотелось лечь и укутаться с головой тёплым одеялом. Можно даже без любовника под боком.       – Н-ну… – неопределённо отозвался Ник, и Инга рявкнула:       – Да уехал он уже давно, сама видела, как он к лестнице шёл. Да и чего ты так трясёшься? Какое ему вообще дело, с кем ты трахаешься? Он же не твоя мамочка, – и застонала так сладко, что сделавший шаг по направлению к лестнице Санька замер. На автомате развернулся и распахнул дверь кабинета высокого начальства. Инга Валерьевна сидела на столе для совещаний, её ноги обвивали талию Ника, а руки – его шею. Сам Ник со спущенными до самых щиколоток штанами уже готов был перейти к более тесному общению, да можно сказать, что уже перешёл, потому что его член явно был внутри главного редактора, а его поджарые ягодицы споро двигались в известном всем ритме. Увидев возникшего на пороге Саньку, Инга Валерьевна взвизгнула и завопила:       – Вон!!!       Ник обернулся и расширившимися глазами уставился на любовника. Санька открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но тут же его захлопнул. Говорить было, в общем-то, не о чем. Всё было понятно без всяких слов. Он просто развернулся и вышел. Вон.       А в пятницу с утра явившийся с самым невозмутимым видом Ник собрал свои вещи и съехал, традиционно прихватив кое-что «на память». Санькины грабли работали безукоризненно.