Не бойся быть счастливым

      Когда Санька выплеснул всё наболевшее и, не глядя на друзей, умолк, Шурка обречённо вздохнула. Обычно её друг всегда и во всём винил самого себя. Странно, что на этот раз он до сих пор не выдал своё коронное «Конечно, я сам во всём виноват» и не начал потом пространно объяснять, в чём именно.       Сандро ободряюще потрепал Саньку по плечу.       – Ну, ты это… – заговорил он, но Санька вздёрнул голову и с натянутой улыбкой заявил:       – Да всё нормально, ребят, не парьтесь. Я уже привык.       – Ещё бы ты не привык, – фыркнула Шурка. – Ты же по принципу «ни дня без неприятностей» живёшь, уже и мы привыкли даже, не только ты.       – Да я сам во всём виноват, – начал Санька, и подруга закатила глаза: вот и началось, а она уж было решила, что на сей раз обойдётся без самобичевания. – Если бы я не вернулся за лекарствами…       – …он бы и дальше тебя дурил, – оборвала его Шурка резко. – Спал бы и с тобой, и с этой вашей Ингой. Ты виноват разве что в том, что родился лохом и лохом же помрёшь.       – Ну, ты-то чего злишься? – вздохнул Санька, ковыряя пальцем стол.       – Да как мне не злиться?! – вскипела Шурка. – Ты же просто пентюх натуральный! Тебя обдурить – раз плюнуть! У тебя на лице написано: «Обманите меня, пожалуйста».       – Я сам обманываться рад, – вставил свои пять копеек Сандро.       – И ты туда же, – Санька с укоризной посмотрел на друга.       Сандро с виноватой улыбкой пожал плечами.       – Просто на этот раз я согласен с Шуркой, – пояснил он. – Ты, Сань, правда, какой-то невезучий.       Санька только поморщился. Он и сам знал, что любимцем Фортуны не является, по какой-то причине сия изменчивая дама невзлюбила его. Причём не везло Саньке как в любви, так и в игре, в чём он уже успел убедиться. Пару раз он вместе с Ником побывал в казино и, естественно, проиграл. Ник тогда ещё посмеялся, сказал, что Саньке не везёт в азартных играх, потому что здорово повезло в любви – с ним, с Ником. Санька охотно согласился, в те дни он был влюблён в Ника по уши и чувствовал себя абсолютно счастливым. Однако время показало, что везения-то особого и не было, а было… Санька помрачнел ещё больше. Интересно, а все они – Костя, Серёжа, Ник – что они испытывали к нему? Неужели вообще ничего? Неужели парни, в которых Санька всякий раз искренне влюблялся, просто использовали его? Неужели он был для них всего лишь промежуточной станцией между блёклым провинциальным прошлым и блестящим столичным будущим?       – Да ладно тебе, Сань, – мягко проговорил Сандро, словно догадавшись о мыслях друга, – не бери ты в голову, всё ещё у тебя будет… Встретишь ты ещё того самого, единственного и неповторимого. Просто… – Сандро переглянулся с хмурой Шуркой, – может, тебе не с квартирантами своими романы заводить, а с кем-нибудь другим, а?       – А может, тебе просто вообще не стоит больше квартирантов пускать? – тут же вмешалась Шурка. – Во избежание, так сказать, а?       – Ребят, да вы что? – возмутился Санька. – Да если я не буду квартирантов пускать, я с голодухи сдохну. Моей зарплаты только на коммуналку и хватит.       – А от квартирантов тебе такая большая прибыль прёт, что просто куда бежать, – недовольно огрызнулась Шурка. – Ты же на свои деньги ещё и их кормишь, одеваешь, обуваешь, учишь, на карманные расходы подкидываешь, – и, не выдержав, добавила: – Лох ты наш натуральный. Вернее, голубой.       – Не ругай его больше, – заступился за друга Сандро, – он всё осознал и раскаялся. Верно, Сань?       – Угу-угу, – бросив на потупившегося и промолчавшего Саньку скептический взгляд, пробурчала Шурка. – Я так и поверила. Видно прям, как он всё осознал и раскаялся.       – Шур… – начал было Санька, поднимая на подругу несчастные глаза, но та резко оборвала его:       – И кончай уже сопли жевать, смотреть на тебя тошно. Как только твои одуванчики не завяли ещё?!       – Одуванчики?.. – на лице Саньки на несколько секунд возникло выражение полной растерянности, он молча уставился на друзей, потом хлопнул себя ладонью по лбу. – Блин! – вскричал он и вылетел из кухни, как пробка из бутылки тёплого шампанского.       Шурка и Сандро понимающе переглянулись.       – Ботаник, – с усмешкой констатировал Сандро, и им обоим было абсолютно ясно, что это не банальное прозвище, а настоящий приговор.       Санька и впрямь был самым настоящим ботаником и совсем не потому, что был зубрилкой и учился на одни пятёрки, а потому, что был помешан на своих любимых цветочках. Правда, одуванчиками там и не пахло. Санька увлекался совсем другими растениями. В его просторной трёшке была оборудована самая настоящая тропическая оранжерея. Сколько сил, времени и нервов стоили ему эти тропики, Санька особо не распространялся, немного стесняясь своего немужского увлечения, но одна комната в квартире, самая большая и светлая, была полностью отдана на откуп его любимым экзотам. А ведь, если вспомнить, начиналось всё с чахлого ростка мандарина, подаренного ему на день рождения в пятом классе его же лучшими друзьями. Шурка частенько посмеивалась, что, дескать, знала бы она, к чему всё это приведёт, выбросила бы тот мандарин в помойку и купила бы Саньке гантели. Однако поедая сочные ярко-оранжевые плоды, сорванные с почти полутораметрового красавца, ветерана Санькиной оранжереи, или любуясь мелкими белоснежными цветами, усыпающими деревце каждый год с апреля по июнь, и вдыхая их изысканный и тонкий аромат, Шурка о гантелях даже не вспоминала.       А в комнате, бывшей когда-то залом, кроме мандарина, росло ещё множество удивительных растений. О некоторых из них Санькины друзья впервые услышали только от него. И не только услышали, но и увидели и даже попробовали на вкус. Начинал Санька с обычных цитрусовых – апельсина, лимона, грейпфрута, они были привычны, не капризны, с ними, как смеялся Санька, было проще договориться. А потом, когда простое увлечение превратилось в настоящее полноценное хобби, Санька стал руководствоваться принципом «Вырасти из семечка дерево», и, надо сказать, у него это неплохо получалось. Теперь у него был целый сад экзотов, в нём росли и дружно плодоносили манго и авокадо, фейхоа и ананасы, киви и гранаты, а также диковинные карамбола, тамарилло, кумкват, черимойя и тому подобная экзотика. Названия некоторых растений выговорить и запомнить оказалось сложнее, чем получить с них плоды. Даже Санькины друзья знали, что его любимым питомцам требуются только почва, свет, влага и тепло. Ну и заботливые руки, конечно, а уж Санька нянчился со своим садом на зависть многим любящим своих чад мамочкам.       Но в его оранжерее нашлось место не только плодовым и ягодным растениям, один угол бывшего зала был отдан на откуп цветам. Даже Шурка, абсолютно равнодушная к разным одуванчикам-колокольчикам, замирала в невольном восхищении, когда Санькины тропики распускались всеми цветами радуги. Названия этих ароматных и удивительно красивых цветов друзья даже не пытались запомнить. Они даже не решались трогать их руками, накрепко запомнив Санькино дружеское предостережение: «Лучше не прикасайтесь к ним без защиты. Они прекрасны, да, но это смертельно опасная красота». Куда там трогать руками! Шурка опасалась подходить к прекрасным созданиям ближе, чем на несколько шагов, после такого-то предупреждения, и как-то раз озвучила давно терзавший её вопрос, зачем он занимается этими цветами, если уж они так опасны. Санька засмеялся: «Конечно, они опасны, но, посмотри, как они прекрасны!» Шурка повертела пальцем у виска и больше к этой теме не возвращалась. Она не была по натуре фаталисткой, но всё же была убеждена: что должно случиться, то непременно случится. Если Санькина судьба – умереть от яда своих любимцев, значит, этого не миновать. Некоторые, вон, змеями занимаются и ничего, живут как-то. А у Саньки всего-навсего цветочки.       Когда к концу школы Санькино увлечение экзотами стало практически профессиональным, и Шурка, и Сандро решили, что их друг пойдёт учиться на ботаника, чтобы узаконить, так сказать, свой неофициальный статус. Однако Санька подался в журналистику, и это был не его выбор. Просто Санька не стал огорчать свою бабулю, считавшую увлечение внука растениями, к тому времени занимавшими сравнительно небольшую часть зала, несерьёзным занятием, глупой забавой, недостойной настоящего мужчины. Ему, в принципе, было всё равно, где и кем работать, литература нравилась ему ничуть не меньше ботаники, а бабуля мечтала увидеть его маститым писателем. Но, увы, она не дожила даже до получения им диплома, умерла, когда Санька перешёл на второй курс. Вот после этого печального события он и превратил ставшую внезапно ненужной самую большую комнату в квартире в тропическую оранжерею.       – Ну, всё, – вздохнула Шурка, проводив Саньку взглядом. – Он потерян для общества.       – По домам тогда? – предложил Сандро. – Не будем мешать ботанику общаться с одуванчиками?       – Пойдём, – согласилась Шурка. – Тем более у меня отец в рейсе, мать сегодня работает, с мелкими Макс остался, но ему скоро на секцию, так что близнецы на мне, а ещё к завтрашнему дню надо макет штендера[1] закончить, а то босс меня вместе с туфлями сожрёт.       – Подавится, – уверенно возразил Сандро и поделился своей горячей новостью: – А у нас сегодня торжественный обед. В три явятся какие-то наши дальние родственники…       – …с очаровательной дочкой на выданье, – захихикала Шурка. – Могу поспорить, у тебя опять смотрины, Сандрико.       Сандро хмыкнул.       – Похоже на то.       – Но ты, смотрю, стоишь насмерть, – Шурка ехидно взглянула на друга. – Признавайся, ты просто влюблён в Саньку.       – Избави Боже! – ухмыльнулся Сандро.       – Ну, тогда в меня, – Шурка развела руками. – Других вариантов не существует.       – Тогда уж лучше в Саньку, – заявил Сандро и тут же получил неслабый тычок в бок. Правда, предвидя подобный исход, Сандро успел увернуться, и удар получился смазанным, но всё равно, рука у Шурки была тяжёлая. Они похохотали и двинулись на выход.       – Сань, мы ушли! – крикнула Шурка, приоткрыв дверь в Санькину Святая святых.       – Угу, – глухо донеслось до неё откуда-то из дальнего угла. Санька, напрочь забывший о любимцах из-за своих переживаний, с головой погрузился в трогательную заботу о растениях, и Шурка совсем не была уверена, что друг вообще ещё помнит, что у него были гости.

* * *

      – Шуя, а Стаська опять деётся! – жалобный детский вопль был первым, что услышала Шурка, войдя в свою квартиру.       – Дай ей в лоб, – посоветовала Шурка и тут же услышала шум возни, писк, а потом оглушительный рёв.       – Наконец-то явилась, – недовольно буркнул, выходя в прихожую, долговязый худощавый подросток, такой же рыжий и веснушчатый, как сама Шурка. Вообще, рыжие волосы и несметное количество конопушек были фирменным знаком их семейства, доставшимся детям от матери. Разумеется, и Шуркин младший брат Макс не избежал этой участи. – Я уже опаздываю, а ты всё Саньке своему ненаглядному сопли подтираешь. Чё у него опять случилось?       – Это тебя не касается, – схамила Шурка, опасно прищурившись. – Опаздываешь – катись.       – Да ладно, не злись, – тут же пошёл на попятный Макс. – Просто такое ощущение, что вы с Сандро всё время нянчитесь с ним, а он от этого кайф ловит и специально в неприятности вляпывается. Чё, его опять хахаль бросил?       – Ну, бросил, – отозвалась Шурка, зная, что Макс не отвяжется, пока не получит ответ. То, что её младший брат был в курсе «неправильной» ориентации её друга, Шурку ничуть не смущало. Их с Максом хоть и разделяло восемь лет разницы, они были очень близки и практически не имели секретов друг от друга, а потому Максу частенько приходилось выслушивать возмущённые Шуркины речи, в которых однажды и промелькнуло незнакомое ему до той поры слово «гей». В результате Макс в тот день узнал много нового и познавательного, хоть и было ему тогда лет двенадцать, наверное.       – Завязывать ему надо. Выдайте его замуж, – посоветовал Макс.       – Ты хотел сказать «жените», – поправила Шурка.       – Я чё хотел, то и сказал, – отрезал Макс.       – Шуя! Шуя, а Стаська… – донеслось из глубины квартиры, и Шурка закатила глаза. Близнецы, её брат и сестра, которым было по четыре с половиной года, существовали в полном соответствии с поговоркой «Вместе тесно, а врозь скучно». Стоило только разлучить их хотя бы ненадолго, как они тут же начинали скучать друг по другу, ныть и кукситься. Но едва они сходились, сразу же разгорались боевые действия. Причём зачинщицей всех ссор и драк была Стаська. Она росла настоящей пацанкой, боевиком ещё почище самой Шурки. Спокойно пройти мимо брата и не задеть его словом или делом она просто была не в состоянии. Впрочем, и в детсаде постоянно жаловались, что Анастасия, а именно таким было официальное Стаськино имя, постоянно задирает и бьёт других детей, и настоятельно советовали обратиться к детскому психологу. Брат-близнец Стаськи был абсолютной её противоположностью; Ярослав или, по-домашнему, Ярик был самым настоящим тихоней, предпочитал спокойные игры и ненавидел драки.       – Ябеда-ябеда! – послышался из комнаты второй голос, сопровождаемый звуком новых затрещин и пронзительным рёвом.       – Ладно, пойду спасать Ярика, – вздохнула Шурка и двинула к мелким под Максово «Я буду сегодня поздно» и громкий хлопок двери.       Сумасшедшая Шуркина семейка, обитавшая в стандартной трехкомнатной квартире, насчитывала семь человек: отец, мать, четверо детей и бабушка, мать отца. Отец работал дальнобойщиком и постоянно бывал в разъездах, мать трудилась кассиром в круглосуточном супермаркете, бабушка, начиная с апреля, жила в деревне, откуда в октябре её привозил домой Шуркин отец, набив машину доверху разного размера банками с консервами и мешками с овощами и фруктами.       Мать работала посменно, и обязанность присматривать за близнецами ложилась на плечи старших детей. В основном мелкими занимался, конечно, Макс, который перешёл в десятый класс и был посвободнее всех остальных, поэтому обычно именно ему приходилось провожать близнецов в садик и забирать их оттуда, сидеть с ними по вечерам до возращения Шурки с работы, но по выходным – святое дело! – у Макса была секция, он занимался волейболом, и тогда Шурка брала на себя заботу о подрастающем поколении Куликовых.       Надо сказать, что с мелкими Шурка справлялась совсем неплохо, старшая сестра была для близнецов непререкаемым авторитетом. Вот и сейчас стоило только ей войти в комнату, где Стаська яростно мутузила брата, и рявкнуть: «Отставить!», как драка тут же прекратилась, и Ярик бросился к ней, обхватил её ноги обеими ручонками и, уткнувшись лицом ей в живот, самым жалобным тоном завыл:       – Шуя, она всегда деётся!.. Шуя, она меня совсем не любит!..       – Она тебя очень любит, – заверила малыша Шурка, косясь на набычившуюся сестрёнку. – Просто ты ещё маленький и не знаешь, что народная мудрость гласит: «Бьёт – значит, любит».       Уточнять, что лично она с этой поговоркой категорически не согласна, Шурка не стала. Отправив Ярика умываться и велев ему хорошенько высморкаться, Шурка сделала строгое внушение Стаське, упирая на то, что та не должна обижать брата, ведь они единое целое. Впрочем, Шурка не питала ни малейших иллюзий насчёт пользы своих нотаций: в отличие от простодушного наивного Ярика, Стаська обладала менталитетом ослицы.       – Нет, Шура, – упрямо заявила Стаська, чётко выговаривая все буквы. – Мы не единое целое, мы просто близняшки, а Ярик – ябеда.       – А ты вредина, – вздохнула Шурка.       Телефон коротко брякнул, сообщая о пришедшей смс-ке, и Шурка, махнув на Стаську рукой, велела:       – Ладно, не деритесь больше, посмотрите хоть мультик какой-нибудь. Потом будем обедать.       – И «Братц» можно? – взвизгнула обрадованная Стаська.       – Можно, – беспечно отозвалась Шурка, желая как можно скорее прочесть смс-ку, и ушла к себе.       В их трёшке такой большой семье было совсем непросто разместиться, но Куликовы давно уже приспособились к обстоятельствам, и Шурка делила комнату с бабушкой, малышня жила вместе с Максом, а родители обитали в зале. Конечно, Макс частенько завидовал Шурке, ведь она почти полгода жила в комнате одна и была сама себе хозяйкой. Правда, в остальные полгода Шурке приходилось засыпать и просыпаться под бабушкин храп, а та выводила порой такие рулады, что ей могли бы позавидовать самые голосистые оперные певцы. Но Шурка не жаловалась, она привыкла и даже испытывала некоторый дискомфорт в первые дни после бабушкиного отъезда, не слыша привычного немузыкального сопровождения своих сновидений. Конечно, возможно, ей давно следовало отделиться от семьи, снять какую-нибудь квартирку и попытаться устроить свою личную жизнь, ведь ей, в конце концов, было уже двадцать четыре и пора было подумать о замужестве, но… Это извечное «но» портило всё дело. А дело было в том, что личная жизнь у неё была, но такая, что её приходилось скрывать даже от лучших друзей. Нет, совсем не потому, что ей было стыдно или неловко, а потому, что… Шурка и сама толком не понимала, почему она не рассказывает друзьям о том, что давно встречается кое с кем и вполне счастлива. Просто всё происходящее с ней сейчас было настолько личным и сокровенным, что говорить об этом вслух казалось ей почти что преступлением. А может быть, она просто боялась сглазить.       Шурка плюхнулась на свой диван и открыла смс-ку.       «Встретимся?»       «Не могу сегодня», – набрала она со вздохом и нажала на отправление. Встретиться, естественно, очень хотелось, но оставить мелких одних она не могла, тем более что из соседней комнаты на фоне музыки из мультика про обожаемых Стаськой кукол Братц, уже были слышны приглушённые вопли Ярика, выражавшего своё возмущение выбором сестры. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что через минуту братишка примчится к ней за справедливостью.       Телефон снова брякнул.       «Почему?»       Шурка не успела ещё набрать ответ, как на пороге её комнаты возник Ярик, уже готовый пустить слезу.       – Шуя, Стаська смотит Батц, я хочу Тансфомеов!       Разумеется, Шурка ничуть не сомневалась, что братишка предпочитает мультик про трансформеров, таких же жутких уродин, по мнению Шурки, как и Стаськины любимицы.       – Иди в зал и смотри там своих чудовищ, – распорядилась Шурка. Ярик расцвёл на глазах, но, прежде чем уйти, счёл своим долгом заметить:       – Не чудовища, а тансфомеы. Они классные.       – Иди-иди, а то передумаю, – напутствовала братишку Шурка и, когда тот исчез за дверью, рассмеялась. Ярик рос жутким занудой и, Стаська была права, ябедой.       «С мелкими нянчусь», – отправила Шурка ответ.       «Ясно, очень жаль», – пришла через минуту следующая смс-ка.       «Мне тоже», – заверила собеседника Шурка.       «Увидимся завтра», – успокоил её тот.       «Конечно», – согласилась Шурка, убирая телефон и подтягивая к себе ноутбук. По опыту она знала, что её собеседник больше не напишет, а следовательно, можно было спокойно приступать к макету.       Шурка второй год работала дизайнером в рекламном агентстве «Синий апельсин». Агентство было не слишком крупным, но довольно успешным, и заказов было достаточно, чтобы загрузить с головой двух штатных дизайнеров, а в последние августовские дни они просто посыпались, как из ведра. Это было логично, лето закончилось, люди вышли из отпусков и впряглись в работу. Шурка едва успевала лепить макеты, стараясь не отставать от графика. Или отставать, но хотя бы не слишком сильно. Однако директор «Синего апельсина» Алексей Владимирович, которого все без исключения сотрудники называли за глаза Лешим, всё равно находил повод придраться к самой молодой сотруднице агентства. Иногда Шурке даже казалось, что Леший считает её абсолютно никчёмной и бестолковой, как говорится, без искры божьей, но выгнать не решается, по-видимому, из жалости. Всё это бесило Шурку неимоверно, она вполне обоснованно считала себя неплохим дизайнером, да и преподаватели в институте не раз хвалили её за креативность и оригинальность мышления. А вот её начальство своими замечаниями и придирками здорово занижало Шуркину самооценку, что заставляло её нервничать и злиться. Друзья, знавшие о предвзятом отношении директора агентства к их подруге, в один голос уверяли, что босс просто неровно дышит к ней, но Шурка ни разу не заметила в глазах босса ни единого намёка на какое бы то ни было чувство, кроме обидной снисходительности.       Макет штендера, который ей нужно было в понедельник с утра представить Лешему, заказало детское кафе «Матрёшки», и Шурка жутко хотела выдать на-горá что-нибудь небанальное и по-настоящему крутое, чтобы доказать боссу, что она не просто так занимает своё место и получает зарплату в его агентстве. Однако была у Шурки черта характера, которую она просто ненавидела: если ей нужно было сделать что-то, чтобы произвести на кого-то впечатление, то это непременно получалось у неё с точностью до наоборот. Нет, впечатление она, конечно, производила, вот только прямо противоположное тому, которое планировалось. Вот и теперь вместо чего-то поистине незаурядного у неё получались одни сплошные штампы и клише.       Нет, конечно, Шурка не собиралась сдаваться, но тратить второй выходной день на обыкновенный штендер… это было возмутительно, с какой стороны ни посмотри. Шурка закусила губу и погрузилась в недра интернета в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы навести на нужную мысль, вдохновить, зажечь ту самую искру, в существовании которой сомневался её директор. Она точно знала, что своего добьётся, что её макет будет великолепным и босс просто удавится на своём галстуке от осознания Шуркиной гениальности. Любимой бабушкиной присказкой всегда было «Невелик кулик, а всё-таки птица», и Шурка непременно докажет начальству, что она ого-го какая птица!