По мотивам

Что лучше: убийство или предательство? Как можно выбрать? Как сравнить эти два понятия? Я не знал ответа ни на один из вопросов, но сделать выбор между преступлением и отступничеством мне предстояло очень скоро. Осталась пара часов. Либо я совершу убийство, либо предательство, если не смогу лишить жизни того, для кого смерть являлась несбыточной мечтой на протяжении долгих пяти лет. Подвести любимого человека, оставить в одиночестве существовать без возможности пошевелиться или выполнить его просьбу — освободить, отпустить… убить. Вне зависимости от моего выбора я понимал, что больше Сашу не увижу — никогда не смогу прийти к нему потом, если не приду сейчас. А приду сейчас и тоже не увижу после: он умрет. В любом случае оставив мне после себя чувство вины, отчаяние и боль. Две недели, прошедшие с нашей последней встречи, я провел словно в бреду, перебирая варианты, обдумывая, размышляя и лихорадочно ища выход. Да только выхода не было. Не существовало иных возможностей, кроме той, что жаждал Саша, или той, что предлагало мне моё малодушие. Я в очередной раз за последний год перерыл весь интернет в поисках информации о возможном лечении, а вдруг появилось что-то новое, что не заметил, когда пробивал в прошлый раз. Но все поиски заканчивались, как и раньше: за подобный случай не брался никто. Ни в Германии, ни в Израиле, ни в Америке. Нигде в мире не могли вернуть Саше возможность управлять своим телом. А значит, никто не мог помочь мне решить что делать. Бросить его или убить? Он называл это освобождением. Он просил: «Если любишь, помоги». К концу второй недели я уже не знал: люблю или ненавижу. «Как он мог взвалить на меня такую ответственность?» — спрашивал гневно один голос в голове. «А на кого ему еще осталось надеяться?» — грустно отвечал другой. Ты не сделаешь этого — ты должен. Нет – да. Я ненавидел эти голоса и мечтал, чтобы они исчезли. Сомнения разъедали меня изнутри, словно кислота. Будто во мне поселился ледяной скользкий спрут, который обхватывал щупальцами иногда горло, и я начинал задыхаться; иногда сердце — и оно стучало с перерывами; а иногда мозг — тогда где-то в затылке накапливалась тяжелая свинцовая боль; но чаще он ворочался внутри омерзительным комком — чувство тошноты стало почти привычным. Четырнадцать дней — так мало, так невозможно и мучительно долго. Все дни я то лежал пластом на кровати, глядя в стенку — тогда собирался никуда не ходить, пропустить тот день, на который мы договорились с Сашей; то выскакивал на улицу и бесцельно шлялся по городу, радуясь тому, что двигаюсь, дышу, вижу людей, городские картинки жизни — делаю то, что он никогда уже не сможет. Всё, что у него есть — вид за окном. И я. Был? Или есть? Я ведь не врал Саше, говоря о своей любви. То чувство к нему, что сперва состояло из сочувствия и жалости, постепенно переросло в желание хоть как-то помочь: хотелось прервать его добровольный обет молчания и вытащить на общение, а потом — когда из его глаз исчезли презрение и отвращение ко мне, когда я узнал его лучше — это странное чувство превратилось в любовь. А если любишь кого-то по-настоящему, о себе не думаешь… В такие моменты на меня накатывала решимость немедленно бежать в больницу и выполнить обещание. Пару раз ноги даже доносили меня до нужной улицы, но при виде больничной ограды весь пыл проходил, я разворачивался и плелся обратно домой. Дома я вертел в руках ампулу с прозрачной жидкостью, рассматривая её на свет: почти каждую ночь мне снилось, что я её теряю, разбиваю, спускаю в унитаз или выбрасываю в окно. Но наяву я ничего с ней не делал, перекладывал по карманам, мечтая, что она сама как-нибудь незаметно исчезнет. Только никуда она не делась. Как и сомнения, как страх и боль. Мне ужасно не хватало Саши: увидеть бы его, поговорить, услышать нежные слова, чтобы я не колебался, не пытался взвесить и проанализировать наши отношения, а просто поверил. Но прийти к нему я так и не решился, он же сказал — не надо вызывать подозрения, он ведь тоже заботился обо мне. Как мог. Я даже не заметил, как пролетели последние дни, двигался и жил на автомате: отвечал на звонки приятелей и врал, что болею, разговаривал с мамой, что-то запихивал в себя за столом, чтобы она не волновалась: «Антош, у тебя скоро будет дистрофия!» «Нет, мам, это не дистрофия, это пиздец!» — хотелось ответить мне, но я молчал, засовывая в рот ложку в обед или вилку в ужин, не замечая, что ем, не чувствуя вкуса. Но хуже всего были те моменты, когда я представлял Сашу: как он лежит, смотрит в окно на свою осину и гадает — приду я или не приду. Думает: правду я говорил ему о своей любви, о том, что все сделаю для него, что смогу; или врал, глядя в его несчастные, но самые прекрасные глаза на свете. И когда я размышлял об этом, мне хотелось умереть самому. Пару раз я серьезно задумывался о суициде — это был так себе вариант: я бы избежал выбора для себя, но все равно совершил бы предательство для него. Какая разница из-за чего я не приду, Саша об этом узнать не сможет и всю оставшуюся жизнь будет думать, что я струсил, подвел его, не любил… Ужасно хотелось разделить с кем-то груз, давивший на сердце, но с кем? Не маме же рассказывать? И не друзьям, да и не было у меня особо друзей, с кем бы я делился всем: никто даже не знал, что я гей. Дэн только знал — третьекурсник, переведшийся к нам на факультет в прошлом году из Питера. Мы познакомились в сентябре, играя в пинг-понг: оба неплохо держали в руках ракетки и наши зарубы всегда проходили интересно. А потом я случайно стал свидетелем, как утром его подвозил к институту мрачный взрослый мужик на огромном джипе. И прощание их – нет, без поцелуев или чего-то такого – но, в общем, понятно мне сразу стало, что между ними отношения ближе, чем они старались показать. Я не удержался, подошел тогда к Дэну, хотел поговорить: решил, что тип с видом уголовника его принуждает к сожительству, а может, вообще сутенер — Денис-то парень красивый, обладающий шикарной медной гривой волос, хоть сейчас на рекламный плакат, мало ли в какую ситуацию он мог попасть с такой внешностью. Тогда я и признался ему, что сам предпочитаю мужчин, решил, что моя откровенность вызовет ответную. Вызвала, но не ту, что я предполагал. Дэн рассмеялся на мой осторожный вопрос добровольно ли он общается со своим провожатым: — Да это я его силой вынудил жить с собой, ты не представляешь, Тоха, как он отбивался! В Москве думал скрыться, но я и здесь его достал! Ну да, такого вынудишь силой, сожрет кого угодно и не поморщится. Но с того дня мы стали с Дэном общаться более плотно, пара лет разницы в возрасте помехой не была. И мой уход из института на альтернативную службу не сильно повлиял на частоту наших встреч: мы по-прежнему выбирались иногда в клубы и в кино, он даже познакомил меня со своим любовником. Лучше бы не знакомил: никогда на меня так не смотрели — словно на лягушку, распятую на препарационном стекле, — холодным взглядом серо-желтых глаз. «Ты ему понравился», — сказал мне потом Дэн, но я не поверил. Ну и вот не Дэна же было нагружать, представляю, как бы он отреагировал на моё: «Знаешь, я вот тут всё не могу понять что лучше — убить человека или собственную душу?» Хотя, может, он бы и подсказал. После того, как узнал его историю, взглянул на Дэна совсем по-другому: он пережил смерть родителей, предательство друга и смог добиться взаимности от того, кого любил. Каким бы ни был жутким для меня его «спутник жизни», приходилось признать, что на Дэна он смотрел глазами любящего человека, даже интонации в голосе смягчались, когда обращался к своему рыжику. Так что на поддержку Дениса я мог рассчитывать, и про Сашу он знал: без подробностей, но самое главное мной было сказано. Хотя на моё признание он заметил, что: «Альтруизм — прекрасное чувство, но это не любовь». Я тогда обиделся и потом уже не рассказывал о Саше, да мы и общаться стали реже: я проводил всё свободное время в больнице. Но сейчас думать о том, что он посоветует что-то или посочувствует моим метаниям — от ужаса перед предстоящим до понимания его неизбежности — было приятно и… безопасно, что ли. Мысли о друге не вызывали внутренней боли. Но нет, я должен был решить сам, что делать. Сам сделать свой выбор. Наверное, самый важный в жизни. И самый тяжелый. Мне всегда говорили, что я ранимый и неприспособленный к жизни — с самого детства. Мама называла меня «мальчиком с врожденной интеллигентностью и чуткостью», одноклассники дразнили размазней и слабаком, сам я считал себя слабохарактерным трусом и с радостью перекладывал принятие решений на других. Но в этот раз мне предстояло решить всё самому. За себя и за… Нет, Саша давно для себя всё решил. Он и привлек меня этим — своей цельностью и уверенностью. Он не мог шевелиться, но все равно обладал той силой, которую мне никогда не приобрести. Он не сомневался, не копался в причинах, не терзался ложными обидами. На нём не было розовых очков. А мне предстояло их снять. Сегодня. Не спал всю ночь, всматривался в постепенно светлеющее небо и мечтал, чтобы рассвет не наступал. Никогда. Время — интересная вещь: то течет медленной и неторопливой рекой, то стремительным водопадом. Выйдя из дома около девяти утра, я был уверен, что у меня еще куча времени до условного срока. Я обещал, что приду где-то после обеда, когда пациенты поглощали свои порции в палатах, когда врачи и сестры тоже уходили: кто в кафе, кто в столовую, кто отдыхал в ординаторской. Больше пяти часов — почти вечность, так мне казалось в это утро. Они пролетели как пять минут. Последний час я простоял на другой стороне улицы от больничного крыльца, не решаясь сделать шаг навстречу неизбежному. Потом вздохнул, прикрыл ненадолго внезапно заслезившиеся глаза и шагнул. Я сделаю, что обещал. Я должен. Взвизг тормозов прозвучал над самым ухом, удар, и перед глазами небо — моментально. Без всякого перехода. Только что стоял и вдруг лежу. Не успел ничего понять, кроме одного — отсрочка. Словно Я на плаху шел, а не сам палачом собирался стать. Как же хорошо вот так смотреть на небо: облака плыли неторопливо, провода на ветру колыхались, в окнах верхних этажей солнце сверкало, — лежал бы и лежал. — Эй, парень, ты охуел под колеса бросаться?! — небо заслонило чье-то лицо. А мне все равно было что рассматривать, главное, дальше лежать, хоть немного побыть еще ВНЕ. И так же, как облака, я стал разглядывать нависшего надо мной мужчину: короткий ежик русых волос, левая бровь со шрамом, темные — почти черные — глаза смотрели встревоженно и сердито. Я перевел взгляд ниже: сломанный нос, еще тонкий шрам на щеке от виска к подбородку, и еще один на самом подбородке… Слишком много отметин бурного и вряд ли законопослушного прошлого, чтобы поверить, что встревоженность во взгляде относится к моему состоянию, скорее мужчина переживает из-за машины или что из-за меня куда-то не успеет вовремя. Я тоже мог опоздать, если продолжу валяться на асфальте. Опоздать на убийство — что может быть смешнее? — Ты что? Что с тобой? А ну-ка, вставай! А что со мной? Ничего. Со стороны я слышал смех и не сразу сообразил, что он мой. Я смеялся, пока меня поднимали рывком на ноги, чтобы согнуться от дикого ржача в три погибели и тут же зарыдать, нащупав рукой в кармане джинсов целую — сука! — не разбившуюся ампулу. Значит, ничего не изменилось: мне пора, меня ждут. Не хочу! Не хочу-у! По-моему, я проорал это вслух, потому что широкая твердая ладонь стукнула меня наотмашь по скуле, аж зубы лязгнули: — Закройся! Это отрезвило. — Простите, я пойду, — уже не видел того, кому говорю, все расплылось в тумане, остались лишь тактильные ощущения — гладкость стекла под пальцами. — Куда ты нахуй собрался? Садись! — толчок в плечо, еще один под задницу, и я в салоне машины. — Рассказывай, что болит, щаз в больницу отвезу, не ссы. — Не надо! Нет! Я не могу! Не надо, со мной все хорошо, — я вцепился в руки мужчины, который собирался закрыть за мной дверь. — Пожалуйста! Он меня ждет! Мне надо! — Так. Сейчас я сяду за руль и ты мне все расскажешь. Пока не расскажешь, никуда не поедем и ты никуда не пойдешь, — голос звучал жестко, не предполагая возражений. — Сопли подбери, ты мужик или где? — Или кто. — Ну, блядь, раз умничаешь, значит, мозги не отбил, — он захлопнул дверь, обошел машину и сел на водительское сидение. — Быстро. По делу и без нытья. У тебя три минуты. Разве можно рассказать за три минуты о том, что я передумал за год после знакомства с Сашей, что пережил за последние две недели? Оказалось можно. По крайней мере, мои бессвязные фразы были выслушаны внимательно — черные глаза не отрывались от моего лица. Когда я замолчал и позволил себе всхлипнуть, мужик вытащил пачку сигарет из бардачка и протянул мне. — Я не курю, — замотал головой. — Лучше бы курил, — вытащив сигарету, он закурил сам. Пока курил, молчал, пялился в сторону от меня и вертел в пальцах пачку. Выкинув окурок в окно, — несмотря на ситуацию, я все равно скривился на гопнический жест, — он спокойно спросил: — Объяснишь, как пройти? — Куда? — В библиотеку, блядь! Ленинскую! К Саше твоему. — Зачем? — Апельсинов ему принесу! — повернулся ко мне, и я застыл, увидев как изменились его глаза, стали безжизненно-отстраненными и в то же время прожигали, словно угли. — Нет, не скажу. Вы не поняли… — Всё я понял. Больше, чем ты, — он повернул ключи в зажигании, не обращая внимания на резкие гудки тех, кому пришлось объезжать остановившийся в неположенном месте автомобиль, влился в медленный поток, чтобы тут же свернуть в проезд к больничному корпусу. Шлагбаум, призванный ограничивать движение на территории, поднялся — похоже, охранник в будке впечатлился машиной или водителем, даже пропуска не спросил. Я вот тоже ничего не спросил, выложил всю подноготную первому встречному, даже имени не узнал. Видимо, о том же подумал и мужчина рядом. — Тебя как зовут? — дождался ответа и кивнул. — Меня — Сергей. Так же, как и бойфренда Дэна, не зря я его сегодня вспоминал. И машины похожи у них — большие черные джипы, да и в самих мужчинах сходство есть: при взгляде на каждого из двоих чувствуешь, что перед тобой хозяин жизни, хищник в джунглях, привыкший получать, что хочет. Может, и Саша до несчастного случая так бы на меня смотрел, сверху вниз, победитель всегда и во всем. Не успел додумать мысль о том, зачем такой, как Сергей, со мной вообще разговаривает, — ясно же, что где он и где я, ничего общего, — он протянул мне руку, но не для рукопожатия — ладонью вверх. — Давай. — Нет. Я сам. — Сам. Знаешь, что будет дальше? Не задумывался, да? – да, я действительно не думал, что будет после — какая разница? — А я тебе скажу. Тюрьма, парень. — Нет, Саша, он мне говорил, что… — он смог меня убедить, что расследования не будет, его смерть сочтут естественной. Но если и тюрьма, то что это меняло? Для меня — ничего. — Похуй, что он говорил. Давай, иначе силой возьму. — Да вам-то это всё зачем?! — но сжатую в кулаке ампулу я из кармана достал, только не спешил разжимать пальцы: а вдруг этот Сергей сам из полиции? Зачем я только всё ему выболтал? Идиот! — График добрых дел не выполнил на сегодня, — взял меня за руку и достал ампулу. — Шприц? Палата? — В-в т-тумбочке, — внезапно стал заикаться, полностью растерявшись. Но спорить под таким взглядом? Лишь сдавленно пробормотал скороговоркой: — Второй этаж направо, третья дверь после поста. Сергей вышел из машины и щелкнул брелоком, а я оказался заблокированным внутри, прежде чем понял, что произошло. И только когда его фигура исчезла в дверях, до меня дошло: вот так быстро, за десять минут, этот мужчина принял решение убить абсолютно незнакомого человека, о ком впервые услышал от какого-то левого перца, то есть от меня. Так бывает вообще?! Нет! Нет, это чушь какая-то! Наверняка он пошел к главному врачу — меня обвинят в попытке убийства, а Саше так и не дадут умереть. Что же я наделал?! Но деваться-то некуда, я заперт в джипе, осталось только глотать слезы и проклинать собственную трусость и тупость: Саша на меня рассчитывал, а я… подвел его. Предал. Значит, не любил?