По мотивам

СЕРГЕЙ Белое тело, ослепительное, как только что выпавший снег, будто светится само по себе, каштановые волосы отливают золотом, теплые карие глаза с солнечными искрами, нежные губы и горячий рот. Он согреет меня, растопит лёд в сердце — я знаю это, чувствую. И мне так хорошо, спокойно. Ладони скользят по ровным плечам, опускаются ниже по спине, ощущая не шелковистость кожи, а мягкость перьев. Что за хуйня? Почему у него крылья?! Мне не нравится — он же сможет улететь, нет, крылья надо убрать. И я рву их, ломаю до тех пор, пока белое не окрашивается ярко-красным, пока в глазах не замелькают бело-алые всполохи, пока его рот не взрывается отчаянным криком. Настолько громким и пронзительным, что не выдерживают перепонки, я закрываю уши ладонями, но все равно слышу, как он кричит на одной ноте, разрушающей мой мозг. Опять! Опять, сука, этот сраный сон. Я выключил верещащий будильник, взглянул на экран — шесть ноль ноль. Добро пожаловать в новый день! Еще один бессмысленный и ненужный день, получи, блядь, и не жалуйся потом, что у тебя их было мало. Помыться, побриться, затолкнуть что-то съедобное внутрь и пиздохать на работу, там — среди дерева, среди ровных светлых досок, пахнущих смолой и лесом, — отпускало, жизнь казалась терпимой. До вечера. До синего мартовского бесконечно долгого вечера. И никакая резьба не спасала. Потому что тянуло делать крылья, вырезать птиц всех размеров и форм; когда я украсил черенок ложки узором в виде перьев, абсолютно не задумываясь над тем, что творят руки, понял, что пиздец подкрался незаметно. И поговорить по душам не с кем, с Найдой разве — она хорошо слушать умела. — Жениться тебе, барин, надо, — как сказал мне Юрка в крайние наши посиделки перед их отъездом. Он, что меня корежит, видел, причины не знал. С конца февраля они в Питер перебрались. К больнице поближе. Для Юры специальную машину заказывали, все-таки не ближний путь, чай, не в больничку местную на процедуры мотаться. А вот детей-котов, шмотки и прочую мелочевку мне везти перепало. Хорошая у них семья — дружная, рядом с ними и я себя не одиноким чувствовал. Юрка сейчас к операции готовился — там дохуя ещё чего надо было, но прогнозы вроде неплохие, как врачи заверили. Маруська у него в палате дневала и ночевала, а выводок их, включая котов, бабу Зою развлекал — ну, а где им жить-то было, когда у меня две комнаты пустые, не в гостинице же? Да и ребята взрослые, самостоятельные, они сами за кем хошь присмотрят. Даже в школу какую-то перевелись временно, чтобы учебу не запускать. Маруся, когда дом закрывала, капустки мне своей фирменной квашеной оставила: — Ты, Сергунь, серый стал, как пепел, ешь вон капусту, витамин С весной нужен. Внутри у меня пепел остывал и другая мне группа витаминов нужна была — ЕБЦ которая, но и она не спасала. Ну трахнул я Людку из продуктового, ну второй раз трахнул, а на третий послал. Это по пьяни похер с кем — некрасивых не бывает, а по трезвости без симпатии сложно. Не нравилась мне Людка, хоть и сиськи большие, но под ними пузо, как у беременной. Ну и дура, конечно: трещала как сорока, да всё о пустом. Старалась покрасивше казаться — морду малевала, но только хуже получалось: дешевой блядью выглядела, чуть не стошнило как-то, когда она ко мне губищами своими малиново-жирными потянулась. А ведь я всегда любил целоваться. Наверное, потому еще, что редко получалось: с проститутками не нацелуешься — на язык презерватив не натянешь, а заразу через слюну много какую подцепить можно, да и западло. Секса в жизни хватало, а вот поцелуев нет, тем более таких, от которых себя теряешь, растворяешься полностью, как сахар в чае. С Антоном я тогда в январе потерялся, обо всем забыл на несколько безумных минут. Или секунд? Время замерло, как ось волчка, раскручивая мир вокруг до размытых сливающихся цветных нитей. Давно, очень давно никто ко мне не лез первым, всегда я начинал, вот и охуел настолько, что не только позволил себя целовать, но и ответил. Он классно целовался — откровенно и мягко, напористо и нежно. Потом башка-то заработала: я попытался заднюю включить — на скорости, ага, — полетела нахуй коробка, только скрежет убитых шестеренок в ушах отдался. Знал ведь, знал — нельзя! Но ничего не сделал, чтобы остановить парня. Тоху извиняло, что он бухой был — Маруськин самогон вроде чистый, как слеза, и пьется легко, но в башню бьет будьте-нате. А меня что могло извинить? Ничего. То-то и оно. Мудак сраный, привык блядей раздолбанных ебать… Не хотел же ему больно делать, видит бог, не хотел. Но сделал и не только физически. Он когда заорал, мне как в голову стукнуло: серый бетон и обрезок трубы с окровавленными краями перед глазами встали — я же ему… Понятно, что член — не труба, но, бля-а, у меня оборвалось всё внутри от ужаса, что повредил ему, порвал. Воспоминания накатили: боль, злость, отчаяние, страх, стыд — как я полз к своим шмоткам за телефоном по сантиметру, заставляя себя шевелиться из последних сил, на пределе, боясь еще раз потерять сознание, гоня от себя мысль, что связь вполне может не ловить — а значит, не найдет никто, не поможет. На один удар сердца словно снова туда вернулся. Вспомнил насмешливое: «Мальчиковые игры», — в глазах потемнело на секунду. Но ничего, понятно, не стал объяснять, незачем Тохе мои заёбы знать — почему меня вдруг как ледяной водой окатили, волосы на руках дыбом встали, а хуй наоборот упал. Какая разница? Пропало желание и пропало. Бывает. Одумался, бля! Даже если бы получилось всё, то что бы изменилось? Трахнулись и разбежались? Можем сразу. Жили долго и счастливо? Так я уже большой, чтобы в сказки верить, да и секс-эксперименты мне по возрасту тоже уже не положены. И вообще — нехуй. И всё. Я Антона с себя снял, осторожно старался, но он дыхание задержал — больно было. — Прости, что напугал, просто неожиданно, — прощения попросил, чтобы я совсем себя говном почувствовал? — Сейчас, что-нибудь надо… у тебя крем есть какой-нибудь? — упертый парень, не догнал еще, что никаких больше опытов и дублей не будет. Бывают у меня заскоки, вот с ним такой случился, но прошел. — Нет у меня кремов, я не баба, — сказал, встав с постели, и добавил, поднимая джинсы с пола: — И не пидор. — И член у тебя на меня по ошибке встал? — вот ведь! Кулаки сжал намертво, чтобы не сорваться. — Заткнись. И одевайся, — а в глазах муть не проходила — давление внутричерепное, наверное, повысилось. Минздрав, блядь, предупреждал: никаких стрессов и нервотрепок, отказаться от бухла и курева. Вот пить бросил — хватит с организма поблажек. Как Тоху до Питера довез непонятно: фары встречные слепили до черных кругов в глазах. Но стоило представить, что он еще на одну ночь останется… Ну уж нет. Чем в моём доме, пусть лучше на соседнем сиденье в машине спит, что он и делал всю дорогу — отходняк от бухла пошел, развезло. На неделю мне пришлось тогда в городе зависнуть. Антона я больше не уговаривал с бабой Зоей в квартире жить, он тоже тот разговор не вспоминал: одну ночь приезда переночевал у нас в гостевой, утром ушел, потом только по делам еще несколько раз пересеклись — клинику для Юрки нашли, формальности все уладили. На карте его еще около пятисот тысяч оставалось, он на мою перевел: «Им ведь еще после операции деньги понадобятся», — на том и порешили. Про то, что было между нами, ни слова не прозвучало. Когда прощались окончательно, перед моим отъездом, тогда только Тоха попытался что-то сказать, начал что-то заливать про неслучайность встреч, про то, что человек сам выбирает каким ему быть и за что в жизни держаться… — Забудь, — я ему сказал. Развернулся и ушел, не оглядываясь. Еще бы я сам так сделать мог, совсем заебись было. Никак Антона из памяти выбросить не получалось. Два месяца уже. Как заноза в жопе засел! Вот так и становишься педерастом: сперва с парнем пососешься, потом все мысли про него к жопе сводятся. Однажды вечером, когда «пилотам, прямо скажем, делать нечего», я в интернете про гомосексуальность почитал — ебаны в рот, мама дорогая, — это если вкратце. А выводы я сделал простые. Во-первых, мораль меняется: то, что сейчас ненормально, когда-то в порядке вещей было и, может, станет еще — к тому идет потихоньку. Чем больше мужик бьет себя пяткой в грудь и кричит о ненависти к пидорам, тем вероятнее, что он сам не прочь, но закомплексованный по самое не могу. Это два. Три — «Сексуальная ориентация тесно связана с близкими личными отношениями, которые удовлетворяют глубокое ощущение потребности в любви, преданности и интимности». О как. То есть, кто тебе эти потребности удовлетворяет глубже, того ты и имеешь. А еще термин есть — ситуативная гомосексуальность. Типа, вот сложилась ситуация — и пиздец! Потом рассосалась, и ты вновь баб трахаешь. Удобно, чё. Короче, нихуя я не понял, начитался мути всякой, попробовал гейскую порнуху глянуть, чуть не сблевал, фальшиво там всё, мерзко. С Тохой не так было. Он же мне, засранец, не только в штаны залез, но и в душу исхитрился. Сволочь такая! Каждый день его вспоминал и про него думал: как он, с кем там, он же долбоеб малолетний — как бы опять куда не вляпался. И хотел бы из головы выбросить, так сны повадился с ним видеть. Как бабушка говорила: «В снах ты видишь то, что наяву не заметил, пропустил, не отмахивайся от них, Сереженька». Отмахнешься тут — ни днем, ни ночью покоя не было, а после того, как я Вконтакте зарегистрировался и страницу Антона нашел, так совсем накрыло. Конечно, регистрировался я не ради него, Настюха и Ромка уболтали с ними переписываться, им Маруся по планшету купила, чтоб одноклассники уж совсем за белых ворон не держали, вот они плешь мне и проели: «Сколько можно в пещерном веке жить!» «Каменном, дурьи бошки», — ответил я, но аккаунт создал. Ради интереса забил в поиск Антона, из десятка Гриневских нашел нужного, все-таки не самые фамилия и имя распространенные. Фотки посмотрел: Тоха либо один, либо с Дэном, несколько кадров с девчонками какими-то. Целый альбом с видами Питера, наверняка просто на телефон снимал, но как-то сумел он моменты подловить, что ли: по-другому знакомые места выглядели, более красивыми и одухотворенными. Даже кошка мокрая помойная на набережной у него сфинксом смотрелась. Ну и стал иногда захаживать, проверять — жив, нет. Ну ладно, блядь, чего врать-то? Иногда! Как с работы возвращался, привычным ритуалом стало в сеть выходить и смотреть, что нового на его странице появилось; когда значок онлайн видел, на груди теплело. Вроде как общение. Одностороннее, но всё же. Наверное, я бы так ничего и не предпринял никогда, кроме как со стороны за его жизнью подглядывать, если бы не сегодняшняя его запись: «Нет ничего хуже разочарования в человеке, когда тот, кого ты считал сильным, повел себя как слабак и трус». Это на кого, интересно, намек? Кто-то его со свиданкой продинамил? Ниже от Кэт Роговой комментарий: «Мне тоже один козел встретился, глянешь — ну мужЫЫЫк, байк, кожа, все дела, шрам на брови сексуальный, а сам тряпка. Фууу» и смайл блюющий. Девочка, конечно, суперспец по мужЫкам-то, сразу видно. А вот ответ Тохи как удар поддых: «Некоторых мужчин шрамы украшают, а у некоторых только они и есть из мужественности». И дело не в шрамах, отметины получить много ума не надо. Но ведь прав он. Я не как мужик поступил. Сперва на него ответственность перебросил, мол, я к тебе пальцем не притронусь, а ты, давай, сделай всё сам. Потом зассал и в кусты — не было ничего, забудь, живи, как хочешь, я не при делах. Надо было либо сразу ему по морде дать — что правильно, либо уж до конца дело доводить — что хотелось. Тоха же не из тех, кто только перепихнуться, не одноразовый. Вот это меня и напрягло больше всего. Но с другой стороны, хуй знает, что бы у нас могло быть дальше? Не прыгнешь, не узнаешь. А я как полупокер себя говняный повел. Вот вроде мало чего в жизни боялся, как говорил мой старшина: «Чтобы бояться, мозги нужны — опасность представить». Я и не представлял никогда — лез напролом, будь что будет, а с Тохой испугался. Чего? Был бы он девкой, ни секунды бы не думал, не отпустил никуда, из кожи вон вылез, чтобы она со мной… Не она — он. Всё дело в этом? Когда понял, что, бля, в натуре, от мыслей можно с ума сойти, решил поступить как обычно — забить на самокопание и делать, что в голову ёбнуло. А там как-нибудь вывернет. «Это же флот — всё само собой образуется» — где-то фразу слышал, понравилась. Навалил Найде в миску каши, воды свежей налил, предупредил, что пару дней её покормит Наташа, получил в ответ унылую морду — Натахину унылую морду я не видел, когда обрадовал её по телефону своей просьбой, но представлял, — прыгнул в тачку и дал по газам, только грязь из-под колес веером. Два месяца на жопе ровно сидел, сопли пережевывал, а как решился, сразу стало казаться, что опоздать могу. Что отсчет не на часы, на минуты. Почему-то пиздец как важно стало именно сегодня с Тохой встретиться, как будто завтра что-то измениться может. Уговаривал себя не гнать, но нога сама на педаль давила, только на поворотах до ста сбрасывал. УАЗик, конечно, не Гелик, но ведь главное в тачке — что? — прокладка между рулем и сиденьем, вот что. Орал во всю глотку песню, что кто-то в роте придумал: Нам понавесили долгов, Хотя хотелось орденов, Мечтали о большой любви, Но стали просто — ёбари! Перекрикивая ревущий двигатель, первый раз за два месяца — да, блядь, первый раз за два года! — я на что-то надеялся и чего-то ждал от будущего. Может, зря ждал, но зато унылым говном себя больше не чувствовал. Около одиннадцати вечера я уже на Пулковском шоссе был, на заправку заехал, номер Антона набрал: — Можешь встретиться со мной сегодня? — чего кота за яйца тянуть? Тишина. Раз, два, три, четы… — Могу, — голос спокойный, даже не слишком удивленный. — Где? — Где скажешь, — я же не знал, где он живет, спасибо, хоть номер телефона не поменял. Раз, два, три, четыре, пять… Шесть, семь. Ну?! В кафе, в метро, у памятника Пушкину, назови уже место! — Просвещения восемьдесят два, третий корпус, пятидесятая квартира, — первая мысль — по КАДу минут тридцать, потом понимание, что он назвал адрес — свой адрес! — Только ненадолго, мне вставать завтра рано, я уже спать собирался, — добавил он быстро, уже без долгих раздумий. Чтобы я губу-то сильно не раскатывал на хлеб-соль при встрече. — Хорошо. Через полчаса я у тебя, — он повесил трубку вместо ответа. Не успеть, не успеть, зачем сказал «полчаса»? Это если без пробок, да только по кольцевой, а там же в городе еще крутить. — Что ж ты, сука, в крайнем левом тошнишься? Дальним светом я кому моргаю? Съеби, тварь! — да, вот когда Гелик-то нужен, сами вправо уходили, стоило в зеркале меня на хвосте увидеть. Конечно, ревущий на ста сорока, как умирающий лось, Хантер не так впечатляет и, что самое хуевое, сильнее не тянет. Не успел пододвинуть дуру на Гетце, как самому пришлось в центральный прыгать — Лексус в жопу уткнулся и уже мне сигналил. Городская пищевая цепочка, трудно привыкнуть, что ты отныне не наверху. Я матерился на мудаков-шахматистов, на долбаную колейность, из-за которой руль буквально рвало из рук, на весь наш автопром в целом и в частности на тот его экземпляр, что гудел подо мной и трясся — не его вина, не для гонок его делали, но мне было насрано, я опаздывал, катастрофически опаздывал… Полчаса — ровно. Именно настолько я приехал позже, чем обещал, к дому восемьдесят два на Просвете. Набирая цифры на домофоне, не сомневался, что Антон мне даже не ответит, но дверь запиликала, открываясь. Четвертый этаж, пешком — через ступеньку, не любил лифты никогда. Коричневая дверь, белый звонок. Протягивая руку к нему, внезапно осенило, что за всю долгую дорогу я ни секунды не думал, что скажу Антону. Увидеть его хотел — и всё. Звонил, ухмыляясь собственному разпиздяйству до тех пор, пока дверь не распахнулась. — Привет. — Ты опоздал, — Тоха, не пуская меня в квартиру, стоял в проёме, глядя серьезно и вопрошающе. — Да. Опоздал, — намного больше, чем на тридцать минут. — Пустишь? — что он говорил, свалившись как снег на голову ко мне в январе? — Ты должен меня выслушать. — Я все долги раздал, — Тоха тоже помнил тот вечер, но улыбка смягчила фразу — когда её произносил я, наверняка она звучала грубее. — Я не все, — теперь мы оба улыбались, но он понял, что мои слова — не пустой прикол, и посторонился, пропуская. Проходя мимо, втянул носом воздух — глупая убежденность, что если от него пахнет по-прежнему, все срастется. Карамельный запах никуда не делся, и выдохнул я спокойнее — успел. Раздеваясь в тесной и маленькой прихожей, пытался прикинуть предстоящий разговор, но в голову лезли исключительно мелкие и левые мыслишки: не рваные ли у меня носки — нет, слава яйцам, повезло; закрыл ли тачку — вроде да; какой урод спроектировал квартиру, что при входе двоим не развернуться? Тоха выдал мне тапки какие-то идиотские — маленькие и в цветочек, задник немилосердно давил в пятку несколько шагов до кухни. Обшарпанные серые шкафчики, дешевая голубая плитка, стол под клеенкой со следами порезов и темных пятен от горячих сковородок. Антон встал посередине, развернулся ко мне: — И что же ты должен? — шерстяные носки, старые вытертые джинсы, красно-черная клетчатая рубаха навыпуск — снизу вверх взглядом. И почему-то я застрял на мелких пуговицах на его рубашке и не мог поднять глаз выше, рассматривал нитки, которыми они пришиты. — Зачем ты приехал? Хороший вопрос. Зачем я приехал? Попытка побега от казавшегося неизбежным одиночества? И не физического — какую-нибудь бабу, да найду мне щи варить и постель греть, нет, от духовного — потому что чье-то тело рядом не значит, что ты не один. А с Тохой я чувствовал общность, близость, родство, наконец — что-то на уровне инстинктов, глубинное, непознанное и неосязаемое, но чертовски, сука, реальное. Ощущение собственной нужности для него, желание защитить, предложить… Что? Что я мог ему предложить? Себя? Ебанутого сорокалетнего мужика с кучей задвигов в башке и проблем со здоровьем, убежденного в своей гетеросексуальности до недавнего времени? Не поздно менять-то свою жизнь? Или все те невнятные-непонятные чувства, что у меня ворочаются в груди тяжелыми жерновами при мысли о Тохе, из разряда «Седина в бороду, бес в ребро» — временное помешательство? Ситуативная, мать её, гомосексуальность? — Я не знаю, — посмотрел ему в глаза и повторил: — Я не знаю. Просто — так честно, — приблизился к нему в упор, Антон голову приподнял, не разрывая визуального контакта, он всматривался в меня, перепрыгивая взглядом со зрачка на зрачок, пытаясь увидеть в их глубине то, что я не высказал. Но словами у меня бы не получилось объяснить революцию в моих мозгах, лучше показать. — Поцелуй меня, — сам не рискнул к нему лезть, чтобы и намека не было на насилие, и добавил ещё: — Пожалуйста. — Ты уверен? — дежавю, отзеркаленное прошлое. Но его вопрос намного серьезнее, чем заданный мной тогда. Не только про поцелуй, не только про то, что будет за ним. Ключевой вопрос. Решающий. И на него ответить: «Я не знаю» — невозможно. Момент невозврата — для меня точно. — Да, — как прыжок с парашютом, только без гарантии, что шелковый купол раскроется и ты не разобьешься о жесткую землю без шанса на спасение, ведь крыльев-то нет. Или все-таки есть? — Да. Уверен. — Ты за этим приехал? — За тобой. Ты мне нужен, — Тоха не делал попыток отстраниться, стоял, замерев, и смотрел мне в глаза, а я — в его, замечая, как они потихоньку теплеют, как уходит недоверие, обида и страх, оставляя… надежду? Он чувствовал то же, что и я? Сомнения и хрупкую надежду на то, что удастся обмануть судьбу? — Сергей, я… Ты… — все-таки опоздал? — У тебя кто-то появился? — отступил на шаг, ожидая услышать подтверждение. — Нет! — Антон схватил меня за предплечье, останавливая. — Нет, — уже спокойнее. — Не в этом дело. Я ни с кем не встречаюсь. Просто, — поправил упавшие на лоб волосы, носом дернул по-детски трогательно: — Я боюсь, что ты потом, — наиграешься в ебаную ситуативность? — Разочаруешься, а мне будет, — невыносимо больно и одиноко, хоть в петлю лезь? — Непросто. Я смотрел на него — молодого, наивного, ничего еще, по большому счету, не видевшего в жизни парня, и поражался его внутренней силе. Честности и открытости, доходящей до бесстрашия. Кто сможет откровенно озвучить свои сомнения и страхи? Немногие. У Тохи есть чему поучиться. — Я тоже боюсь, что ты разочаруешься, — признался, вновь приближаясь. — Очень. Давай бояться вместе? — и поцеловал доверчиво подставленные губы. Глаза у него загорелись в ответ светлыми искорками, и от них будто солнце топило ледяной жесткий наст у меня в груди, отогревало мертвую землю, возвращая жизнь. И надежду. Мы словно продолжили то, что тогда так и не случилось, но поменялись ролями: Антон, не желая давить на меня или проверяя насколько простирается моя решимость, почти не шевелился — отдавая себя в мои руки, давал мне шанс загладить прежнюю грубость. И от этого доверия, откровенного признания своей уязвимости, обезоруживающей искренности у меня разрастался в груди обжигающий шар нежности и первобытного желания присвоить себе, доказать своё право на него. Меня колотило от желания быстрее подчинить, получить его целиком, но я не торопился. Надеялся, что получится, что удержусь на краю и не съеду в черноту эгоистичной страсти, когда забываешь обо всем, кроме собственного кайфа, — с Антоном я не мог так поступить. Я не просто хотел его трахнуть. То, что я испытывал, улавливая каждый его вдох и выдох, замечая взмах ресниц и радуясь реакции тела на прикосновения — было намного больше, чем когда-либо пережитое мной ранее во время секса, острее, ярче. Его желания, удовольствие — стали первичны. Как воздух, мне было нужно видеть его отклик, понимать, что ему нравится всё, что я делаю. Натянул презерватив, не пожалев шаркнул крема, и осторожно, задержав дыхание, плавным движением вошел в него и замер, застонав сквозь зубы от мучительного промедления для меня, но нужного ему. Смотря в глаза, готовый подчиниться малейшему намеку — если он даст понять, что что-то не так. Антон сам, приподняв бедра, толкнулся вверх. Я ответил встречным движением, погружаясь до конца, секунда — медленно назад, вперед — так же неторопливо, размеренное качание на грани удовольствия и пытки. — Быстрее, — он широко распахнул глаза, когда мой член вновь двинулся вглубь его тела. — Не останавливайся! Быстрее, прошу, — ухватил меня за бедра, притягивая, вдавливая в себя, и я разрешил себе ускориться. Антон стонал подо мной и это были сладкие, сводящие с ума звуки не боли, а наслаждения. Крышу срывало всё неотвратимее: чем резче двигался, тем меньше меня удерживало сознание, я чувствовал, что забываюсь, отдаюсь бешеному потоку… Якоря. Мне нужны они, чтобы не потерять берега, не забыть о том, кто мне поверил и открылся. Руки Антона стали для меня якорями, удерживающими в реальности, крепкие пальцы, с силой сжимающиеся на коже — последняя нить, которую я не мог, не имел права порвать. Его ответные движения телом, искривленный в крике рот, поплывший взгляд — он близко, очень близко. Так же, как и я. Что мне сделать для него еще? Обхватил его член ладонью, ни на секунду не задумываясь над тем, что впервые держу в руке чужой хуй, в тот момент это было естественным, нужным, единственно правильным. Мои пальцы, еще скользкие от крема, гладили и сжимали толкающийся в ладонь ствол. Когда Тоха выгнулся, издав горловой низкий вскрик, когда на живот закапала сперма, лишь тогда я позволил себе оторваться, взлететь, раствориться и выплеснуться, гася безумный накал внутри. Пялясь в бледно-голубую плитку над кухонной мойкой, я курил и думал. Нет, не о том, чем мы только что занимались, меня не мучили никакие моральные терзания или сомнения — всё правильно было. И охуенно хорошо. О другом размышлял. Найда, дом, работа — именно в такой последовательности. Что мне делать с ними? Тащить Антона за собой в деревню — не вариант: ему учиться надо, общаться, активно жить, а не сидеть у печки сиднем. Правда, в Пскове есть медицинский колледж, я мог бы отвозить его утром и забирать потом. Или машину для него купить, Ниву, например. А соседям сказать — племянник или дальний родственник. Угу, деревня — это деревня, там нихуя не скрыть. Как я стебался-то над Волком с его рыжим — на мордах у них написано, да? Если пересечемся еще когда, представляю, как он ржать будет, сука! А может, не будет, клыки свои побережет. Или мне в Питер вернуться? Найду заберем, с работой что-нибудь придумаю, на стройку можно пойти — Крас же мне не везде кислород перекрыл, или тот же Волк посоветует что, его визитку-то я не выбросил, в портмоне хранилась. Дом. Дом бросать жалко, но мы туда летом будем приезжать, я Тоху раков научу ловить, будем сидеть у костра на речке… Когда дошло, что я совсем по-бабски уже строю вовсю планы на дальнейшую жизнь после первого секса, дымом поперхнулся, закашлялся. Сильный удар по спине ладонью превратил кашель в смех: — Спасибо! Ты меня спас, — «От херни в мыслях», добавил уже про себя. Антон сел напротив, положил подбородок на ладони замком: — Знаешь, я много думал о нашей встрече. Первую случайностью объяснить легко, но вторую? И потом… Так бывает вообще, чтобы — вот так? — Всё бывает. Из случайностей и складывается жизнь, главное, как ими распоряжаться, — ведь мог бы я, когда он под колеса мне попал, просто послать его и всё? Запросто. И он мог бы ничего не рассказать. Мы оба могли вести себя по-другому в каждую из наших встреч. Тогда бы и сегодняшней не было. Но его не это волновало, я знал и не удивился, когда Тоха спросил, отстранено глядя в окно: — Сергей, как ты считаешь, мы сможем?.. Не мне одному вопросы о будущем в голову пришли. Я тот еще подарочек, конечно. Трудно Тохе со мной будет, но он — упрямый, справится и с дурью моей, и с вспышками бесконтрольными. Прошлое — его, моё, наше, — не исправить и не забыть. Но он — справится со всем. А с ним вместе — и у меня получится. — Жалеешь, что меня встретил? — Нет, — он повернулся ко мне, улыбнулся, качая головой. — Не жалею. — И я — нет, — встал, обошел стол и встал у него за плечами, провел руками по выступающим лопаткам — ровным и гладким, но я помнил ощущение крыльев под ладонями и мысленно поклялся, что сдохну, но не сломаю ему их. — Это самое главное, Тох, что мы не жалеем, — хотел добавить ещё, что не надо думать слишком много, что жизнь по факту проста, мы сами её усложняем, сами создаем неразрешимые противоречия — если бы я еще мог сформулировать свои мысли вслух… Сказал лишь: — Не парься. Мы решим всё. Антон откинулся головой мне на грудь, я наклонился и прижал губы к мягким волосам, вдохнул теплый карамельный запах. Посмотрел в окно — снег шел, летели мимо желтых фонарей косыми рядами последние солдаты зимы. Март — месяц обманчивый, то теплом поманит, то льдом скуёт. Ничего, скоро настоящая весна.