По мотивам

Запахи ударили в нос ещё на пороге: резкий и острый хлорного отбеливателя смешивался с глухой — почти забитой, но не побежденной, — аммиачной вонью мочи и прогорклого пота. А затем дикая смесь едких «ароматов» обрушилась со всех сторон душной тяжестью, заставив на мгновение задержать дыхание, как только Сергей открыл дверь в дом. В такой типично деревенский домик, который зачастую рисуют на страницах детских сказок или показывают в рекламе молока — деревянный, выкрашенный в зеленый цвет, с белыми резными наличниками на окнах. Когда мы подходили к крыльцу, я пытался представить живущих здесь людей — на все мои расспросы к кому он ведет меня в гости, Сергей только хмыкал: «Увидишь». Моё воображение нарисовало хозяевами пожилую пару: он в виде Льва Толстого со страниц школьного учебника, она — маленькая, круглая бабушка с обязательным пучком белых волос на затылке и с испачканными мукой руками. Сработал стереотип городского жителя, не имеющего реального представления о деревенской жизни. Но уж меньше всего я ожидал, что за выбеленной дверью будет пахнуть не пирогами, а выедающей глаза хлоркой и застарелой болезнью лежачего человека. Мы оказались на веранде, почти полностью занавешенной сохнущими простынями — от них и шел характерный запах; узкий проход между полотнищами вел к другой двери. В неё Сергей и постучал: — Хозяева! Гостей примете?! — Дядя Сережа пришел! — детский голосок громко прокричал внутри, и дверь резко распахнулась. За ней обнаружился мальчишка лет восьми с щербатой улыбкой до ушей. — Привет! — пацан подпрыгнул и повис на плечах у Сергея, только потом заметив меня: — Здрасти! — но и не подумал слезать, так и остался висеть, ухватившись за шею и болтая в воздухе ногами. — Лёха, совесть-то имей. Сереж, да стряхни ты его, орясину такую! — Ничё, Марусь, он не тяжелый, — отвечая, Сергей двинулся в комнату, поддерживая держащегося за него пацана за спину. — Я не один, это Антон. Из Москвы, — уточнение было сделано таким голосом, словно он имел в виду как минимум «Из Кремля». — Добрый вечер, — дородная женщина с моложавым лицом, но с абсолютно седыми короткостриженными волосами, вышла к нам из кухонного закутка, отделенного от основного помещения длинным столом, за которым сидела девчонка лет тринадцати и такого же возраста парень, судя по явной схожести лиц — близнецы. Они вразнобой поздоровались, улыбнувшись Сергею, а на меня уставились одинаково любопытными взглядами. Я отвел взгляд от подростков и осмотрелся. Слава богу, здесь пахло нормально, можно дышать, не контролируя глубину вдохов. В комнате чисто и очень бедно: выцветшие обои, мебель добротная, но слишком простая — самодельная, что ли? В центре на низкой тумбочке древний телевизор с огромным кинескопом, прикрытым вышитой салфеткой. У печки большая корзина дров, разномастная обувь и два толстых кота — рыжий и черный. Несмотря на откровенную нищету обстановки, все равно чувствовалось, что здесь стараются создать уют: фотографии на стенах в красивых резных рамках, цветы в раскрашенных яркими красками горшках, вырезанные из журналов виды природы и фотки актрис, а в дальнем углу комнаты из разноцветных кубиков и пирамидок выстроен целый замок — каждый из обитателей дома вкладывал что-то своё в интерьер. — Что же ты не предупредил, Сереж? — хозяйка подошла ближе, протянула мне руку: — Мария. А мы вас и не ждали уже, думали, не приедет никто. Я пожал протянутую руку, не зная, что ответить — меня явно приняли за кого-то другого. Бросил взгляд на Сергея: тот пристроил пацана на край стола, но на меня не смотрел — заглянул в разложенные перед подростками тетради, девчонку дернул легонько за тонкий хвостик на макушке, парню взлохматил волосы: — Ну что, двоечники, не дается гранит науки? Грызите-грызите, жуки-камнееды. — Настя и Роман, старшенькие мои, — Мария улыбнулась смущенно, но в глазах читалась гордость за своих «старшеньких». — Но вы ведь, наверное, к Юре хотите пройти, да? Кто такой Юра? Что вообще происходит? Но прежде, чем я открыл рот, чтобы сказать, что ничего не понимаю и ни к кому проходить не хочу, Сергей ответил за меня: — Конечно к Юре. Я провожу. — Хорошо, я на стол пока накрою. Вы же не откажетесь потом с нами пообедать, Антон? — Я? Да я… — промямлил неуверенно — не рано для обеда-то в час дня? Голодным я не был: недавно яичницу с Сергеем ели — на завтрак. И вообще, мы же в Петербург собирались до темноты выехать. Сергей пихнул меня кулаком в бок, незаметно для всех, но очень чувствительно для меня. — Да, спасибо! — Настюх, давай-ка собирай бумажки ваши, потом доделаете, — девчонка и парень, сразу повеселев, стали убирать учебники и тетради, мелкий сполз со столешницы и встал рядом с братом, грызя зеленое яблоко, даже со стороны выглядевшее кислым. Сергей мотнул головой, показывая, чтобы я двигался за ним. За печкой скрывался неширокий проход, освещаемый только светом из большой комнаты. — Ты не хочешь мне ничего объяснить? — я дернул Сергея за рукав, меня уже злила вся ситуация: привел непонятно куда, к людям, которые явно ждали кого-то, но не меня точно. — После, подожди немного, — он толкнул дверь, не постучав, и заглянул внутрь: — Не спишь? Мы к тебе. Мне ничего не оставалось, как зайти за ним. Первая мысль: снова этот запах — тяжелый, муторный, неистребимый никакими проветриваниями и моющими средствами — неизбежный спутник всех лежачих больных без должного медицинского ухода и регулярных гигиенических процедур. В неярком свете пасмурного дня лежавший на кровати человек выглядел серо-желтой мумией, если бы не живой взгляд ярких синих глаз, можно было бы принять его за манекен из «Пещеры ужасов»: всю левую сторону головы покрывали неровно стянувшиеся шрамы от ожогов, волосы росли только справа, и короткий темный ежик лишь подчеркивал неестественность другой половины черепа. При нашем появлении мужчина отложил книгу, удерживаемую единственной рукой — левой не было от предплечья. Под одеялом вместо ног короткие холмики, рядом еще один поменьше — скорее всего, мочеприемник. — Юра, Антон. Антон, Юра, — Сергей коротко представил нас друг другу, прошел к окну мимо огромного инвалидного кресла, достал откуда-то из-за шкафа стул и сунул мне: — Садись, — сам привалился к стене у окна. — Юр, мы ненадолго. — Приветствую, — рукопожатие оказалось неожиданно крепким. — Да хоть до весны. Серег, ты тоже садись, в ногах правды нет, — он улыбнулся одной стороной рта, другая — изуродованная — осталась неподвижной, и показал рукой на другой край постели: — Места на всех хватит. Сергей не стал возражать, перешел и сел у того в изножье кровати, но когда опустился, продавливая весом матрац, я заметил, как напряглись скулы лежащего — даже такое небольшое изменение положения причиняло боль. — Неужели Маруськин клич сработал? — Юра посмотрел на меня с веселым недоумением в глазах. — За такое стоит выпить! Я молчал и чувствовал себя полнейшим идиотом, злость и раздражение на Сергея росли в геометрической прогрессии. — Вы меня извините, конечно, но… — договорить я не успел. — Да это вы меня извините, я все понимаю, — Юра, опершись на руку, приподнялся чуть выше на подушках. — Вы человек занятой, таких, как я, много у вас, наверное? — он посмотрел с какой-то надеждой. — Много, — сам не понимая зачем, но согласился — почувствовал, что ему требовалось подтверждение, что не с ним одним… Черт! Теперь признаваться, что я вообще не в курсе происходящего, просто не вариант! Хотя, для чего меня привел сюда Сергей, я понял. И за кого меня здесь приняли, тоже догадывался — за какого-то социального работника. — Вон, на полке папка, там все документы, вам ведь они нужны? — пришлось подниматься и брать увесистую папку с кучей бумаг. Уж сейчас говорить правду, что я не имею отношения ни к каким государственным организациям по помощи инвалидам, было точно лишним. — Ты своими словами расскажи, документы после нужны будут, — посоветовал Сергей. — Да чего там рассказывать? Обычное дело. Он оказался прав и не прав одновременно — его история была обычной, но от этого не менее жуткой: пожар у пожилой соседки, кому-то показалось, что её нет среди стоящих на улице, вроде могла в дом сунуться за иконами, Юра рванул проверить и попал под обрушившиеся потолочные балки, а бабулька потом нашлась, её к себе другие соседи в дом увели. «Глупо, сам виноват», — он пожал плечами и поморщился. В итоге: множественные ожоги и переломы, заражение крови, приведшее к гангрене наиболее пострадавших конечностей, ампутация, печеночная недостаточность от сильнодействующих лекарств… Юра говорил спокойно, буднично, иногда даже пытаясь смягчить повествование шуткой: «Чуть от стыда не сгорел, когда очнулся», но я не отрывал глаз от прозрачной папки в руках, не мог на него смотреть — не из-за ожогов, было стыдно за то, что выдаю себя за другого. — Сейчас-то уже всё отлично почти, я вон и шевелиться сам начинаю, и рука работает, — он сжал и разжал кулак в доказательство. — Еще годик-другой и… — И без пересадки печени ты загнешься намного раньше, — Сергей как отрубил. — Тоже вариант, — Юра дернул шеей. — Не хуже других, между прочим. Я на очередь встал? Встал. Как подойдет, сделают пересадку. А просить я не хочу! — А ты и не просишь, успокойся уже! Гордый он, блядь! Хорошо жена хоть с мозгами! И дети в нее пошли, а не в тебя, долбоеба! — Это да, повезло, — Юра никак не отреагировал на резкость Сергея, просто дикую, на мой взгляд, — разве можно так говорить с человеком, который в подобном положении оказался? — Дети у меня хорошие. И жена. Последние слова прозвучали так тихо, что я поднял голову и взглянул на мужчину: синие глаза потеряли яркость, а желтизна белков стала заметнее, губы посерели. — Вам плохо? — Нормально. Если надо что — спрашивайте. — Нет, я понял. Извините, — он взглянул на меня, пытаясь не показать, насколько важна для него та надежда, что я могу дать, держался независимо и достойно. — Я думаю, средства будут, — но чтобы не давать ложных обещаний, поправился: — Хотя не знаю, хватит ли их, — сколько может стоить операция, я даже близко не представлял. Можно рассуждать о благотворительности, о милосердии абстрактно и отвлеченно, но когда видишь реального человека, конкретную семью и, главное, можешь им помочь — какие еще вопросы могут быть? — Юр, ты отдыхай, мы пошли, — Сергей поднялся с кровати, брови нахмуренные, лицо злое — как будто недоволен моими словами, словно он не для этого меня сюда привел. Когда мы вышли от Юры, я резко развернулся к Сергею, так что чуть не врезался лбом ему в нос, он в последний момент отдернул голову. — Ого, ты резкий! Да не сверкай глазами, пошли покурим, выплеснешь, что там у тебя булькает, — вместо того, чтобы вернуться в общую комнату, Сергей потянул меня в другую сторону — там оказывается был еще один выход на веранду и через нее во внутренний двор. — Чего-то спросить хочешь? — Что это вообще было, а? Какого… какого хрена ты их обманул? — пока он вытаскивал сигареты и закуривал, меня просто трясло. И не от холода — хоть мы вышли без курток, но сильного мороза не было. Вот чего я всегда не переносил, это когда меня подставляли втемную. Почему было не рассказать мне всё сегодня утром? Зачем людям голову дурить? Почему он не мог просто взять Сашины деньги и потратить их на эту семью? Меня зачем было вести к ним в гости? — Да никакого! В чем обманул? Сказал, что ты из Москвы — так это правда, — Сергей пожал плечами. А ведь действительно, он ничего не говорил конкретного. — Маруся пять лет уже колотится, как рыба об лед, на ней и дети, и муж, а на пенсию по инвалидности да пособия детские сдохнуть проще, чем выжить. Не говоря уже про операцию. Вот она меня и попросила по частным благотворительным организациям письма разослать, у них-то компа нет, как ты заметил. — И ты решил меня благотворительной организацией представить? Зачем?! — Да нихуя я не решил. Они ведь только чужому поверят, понимаешь? От меня денег не возьмут: Маруська бы взяла, но Юру она не сможет обмануть, а тот — вишь, упрямый, как баран, просить он не хочет. А у тебя вид подходящий, тебе они поверят. Если сам не хочешь, ты деньги мне переведешь, я им. Типа фонд перечислил, они разбираться-то не будут. Не до того, — Сергей вдруг положил мне руку на плечо и посмотрел серьезно в глаза: — Как ты говорил? Честно? Вот для меня — так честно. Чтобы ты увидел. Словами-то что угодно сказать можно. Пошли обедать, Маруська уже стол наверняка забабахала для дорогого гостя. Пожрем и в Питер двинем. Я тоже так думал. Продолжая злиться на дурацкую скрытность Сергея, которая не позволила сразу рассказать ситуацию семьи Коденцовых, я сидел за накрытым столом между Настей и Сергеем, напротив хозяйки, которая не переставая подкладывала мне в тарелку то одно, то другое. Угощение было простым, но вкусным: рассыпчатая вареная картошка с солеными грибами под сметаной, соленья и маринады, перламутрово-розовое сало. И самогон в стеклянном графинчике. — За знакомство, — пояснила Мария, наполняя две стопки для себя и меня. — Сереж, тебе не предлагаю? — тот кивнул. Я бы тоже отказался, но стало неудобно, поэтому выпил, ожидая послевкусия как от водки, но не дождавшись никаких неприятных ощущений — только горло перехватило от крепости, — вкус определенно не был противным, а в груди сразу потеплело. Пара рюмок — и внутреннее неудобство от необходимости выдавать себя за кого-то другого отпустило. Мария тоже расслабилась, Сергей расспрашивал детей про школу, они отвечали: Роман по-деловому размеренно и солидно, младший Лёха эмоционально и бурно, а Настя стеснительно, иногда бросая на меня взгляды и заливаясь краской, когда я встречался с ней глазами. Мне стало легко, будто эту семью я знал уже давным-давно, уходить не хотелось и время летело незаметно; потом дети куда-то делись вместе с Сергеем, мы остались вдвоем с Марией, и разговор пошел более откровенный, без попытки завуалировать трудности и без притворства, что всё хорошо, проблем нет. Я чувствовал боль этой молодой — ей оказалось всего тридцать восемь, — но рано постаревшей женщины, как свою. И чуть не разрыдался, когда она вспоминала первые недели после случившегося с Юрой: — Он ведь жить не хотел, говорил, зачем я тебе такой обрубок? Эгоист проклятый! А то, что я люблю его — это так, кошка хвостом махнула, да? Как бы без него были? Что бы делали? Ругается на меня, что я Сережу попросила письма разослать. А я не могу без него. Антон, ты ведь понимаешь, правда? Я понимал и неожиданно для себя рассказал про Сашу. Старался без личных деталей, но, наверное, всё равно получилось эмоционально. И уже Мария вытирала слезы, обнимая меня по-матерински за плечи. Сергей был абсолютно прав, приведя меня к ней в дом. Те деньги, что не смогли спасти мою любовь, могут помочь другой любви выжить. Когда вернулись остальные, с шумом, гомоном и смехом — я впервые видел смеющегося Сергея, Мария встряхнулась, быстро вытерла влажные дорожки с щек и начала убирать посуду. На столе появился огромный торт — пока мы беседовали, Сергей с детьми сходили в магазин, — и банки с вареньем: «Морошковое, не пробовал поди?» — конечно не пробовал, даже не слышал о такой ягоде. Или это фрукт? Коротко взглянув на меня, Мария заговорщицким жестом вытащила из недр кухонного шкафчика плоскую бутылку: — На рябине настояла, ты не подумай, я не пью, просто день такой, ты же нам… — оборвала себя: — Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Ты уж расскажи там в фонде своем, как есть, вот так и расскажи. Если Юра не заслужил, то кто же? Он ведь двадцать лет электриком, его все у нас знают — кому где помочь-починить, он всегда… Он же о себе не думал… — Расскажу, Маша, вам обязательно помогут, я обещаю, — три пары детских глаз уставились на меня: у старших были материнские серые, а у младшего такие же ярко-синие, как у отца. С неба летел и таял снег, превращаясь в крупные ледяные капли. Дорога стала катком, под слоем воды не было видно ям и рытвин, ноги расползались в стороны, я спотыкался как пьяный. Хотя почему — как? Я и был пьян. Немного совсем, но мне это нравилось. Во всем теле чувствовалась изумительно-потрясающая легкость, голова казалась стерильно чистой, а после жаркого воздуха в доме Маруси, пропитанного болезнью и нищетой, каждый вдох на улице ощущался глотком живой воды. Как хорошо жить! Как хорошо чувствовать свое тело, иметь возможность двигаться! — Сергей, ты понимаешь? Ты понимаешь, как это здорово — жить! — я затормозил, чтобы показать руками, чтобы до него лучше дошло, что входит в понятие «жить» — вот это всё, всё вокруг! И раздолбанная дорога с рыжими отблесками фонарей в лужах, и темные скрюченные деревья, и необъятное небо, с которого летели приятно охлаждающие лоб капли — как же красиво! А сами фонари — как маленькие солнца в черноте космоса с пролетающим мимо метеоритным дождем; задрал голову, чтобы полюбоваться, но мне не дали. — Топай, давай, пьянь! — пальцы над локтем сжались сильнее и меня поволокли вперед с крейсерской скоростью. — Нам ехать еще. — И вовсе я не пьянь, — глупости он говорил, прекрасно я соображал всё. А вот он ничего не понимал. И не умел радоваться жизни. Зачем мы так быстро ушли? Могли бы еще посидеть, нас вон как не хотели отпускать. Подумаешь, ехать можно и завтра. А Сергей? Взял и утащил меня, неудобно даже перед Машей. Зануда! В знак протеста я решил обидеться и замолчал. Но ненадолго. Невозможно было удержать всё в себе. — Сереж, у них же всё хорошо будет? Нам хватит денег на операцию? И протезы, наверное, сейчас умеют делать? А? Хватит? — он только хмыкнул в ответ, черствый невозможный человек! — Ну вот почему ты такой? Я обогнал его и развернулся, идя спиной, чтобы заглянуть ему в лицо: на волосах и бровях сверкали мелкие капельки, глаза затягивали черным омутом и шрам на щеке не портил, наоборот, оттенял мужественность черт. Красивый нестандартной, какой-то первобытной красотой, а как он улыбался сегодня — искренне, открыто. — Почему ты так редко улыбаешься? — идти спиной было не самой лучшей идеей: нога подвернулась на какой-то неровности, и я бы упал, если бы Сергей не ухватил меня за плечо, на какой-то миг я оказался прижат к его груди. И на то же краткое мгновение что-то мелькнуло у него в зрачках — то ли неуверенность, то ли страх. За меня? Не успел понять: слишком быстро это странное выражение пропало. Он рявкнул матом, чтоб я под ноги смотрел, и молчал дальше всю дорогу, уже не держал меня. И пока мы подходили к дому, я пытался сообразить — что именно увидел, что скрывал Сергей от меня за своей маской? — Так, давай, блядь, в темпе! — это он мне уже внутри сказал. Таким тоном, будто не чаял от меня избавиться! — Припремся к двенадцати, баб Зою разбудим. Кстати, я тут подумал, может ты… тебе же жить где-то надо? — подумал он, ну надо же! — Ну вот, там вполне можешь жить, комната свободная стоит, а заодно и за баб Зоей присмотришь, если что. Что скажешь? — Скажу, что сам решу, где мне жить. Спасибо за предложение, — бук отключил от сети, свернул зарядку. Если это забота и Сергей искренне предлагал, то можно было бы нормальным голосом говорить, а не сквозь зубы цедить, как великое одолжение. — Блядь! Ну что ты ебанутый-то такой? — он рванул меня за плечо, разворачивая, на лице просто ненависть написана. И я тоже вдруг разозлился, вот что ему всё всегда не нравится? Почему нормально не сказать ничего? Сколько он будет со мной обращаться как с малолетним придурком? Даже хуже — с Машиными детьми он живым был, а не… не таким бешеным. — Я ебанутый? Да это ты меня заебал! — заорал ему в лицо и отпихнул его руку от себя. Вот советовала мне мама: чувствуешь, что на взводе, досчитай про себя до пяти хотя бы, успокойся, потом говори. Зря наорал и ладонь грубо сбросил, почти удар получился. Но не успел даже про себя пожалеть о необдуманности, не то что вслух что сказать, — мой локоть моментально был заломлен за спину, а лицом я уткнулся в стол. — Ты рамсы-то не путай, — не голос, рык. — Уебу, мало не покажется! — но хватку ослабил, а потом и вовсе пальцы разжал, только не отодвинулся, стоял вплотную и дышал тяжело — пытался успокоиться. — Блядь, Антон, я же… — Что? — развернулся к нему, лицом к лицу. Близко, слишком близко. — У меня же рефлекс. Прости, ты выпил… — он говорил что-то еще, а я смотрел на его губы. Неважно, что он говорил: сейчас мы сядем в его джип, четыре часа дороги, завтра в банк — и всё. Больше не увидимся. Он вернется в свои Большие Жезлы, я останусь в Петербурге, буду что-то делать, как-то жить… И никогда не узнаю, какие на вкус его губы. Или насколько он быстро бьет кулаком. Я закрыл глаза и, приподняв лицо, качнулся вперед. Словно на камень наткнулся — только не холодный, а горячий. Секунда, другая, я еще жив? Почему он не оттолкнул меня? Взглянул сквозь ресницы — Сергей замер с зажмуренными глазами, даже не дышал, по-моему. И я решился — прямо сейчас и неважно, что будет дальше. Есть настоящее: прошлое и будущее перестали что-то значить, вспыхнули и исчезли, оставляя обжигающее сейчас. «Сей-час» — выстукивало сердце. Прижался губами, тронул языком, и его губы в ответ слегка дрогнули, приоткрываясь. И меня, будто волной, подхватило сильными руками, чтобы бросить на скалу твердой груди и разбить на сотню брызг, окунуть с головой в бурный водоворот. Сергей уже не просто отвечал мне, он целовал сам — требовательно и жестко, жадно и торопливо, будто боялся передумать, что, наверное, было правдой. Или он считал, что я могу одуматься? Оторвался от меня, взгляд шальной, пьяный, хотя он не выпил и грамма спиртного, провел пальцами по своим губам: — Неправильно… — Плевать! — Я не смогу… — еле слышный шепот, неуверенно — он себя уверял, не меня. — Я смогу! Сергей отступил на шаг, я приблизился. У него был такой вид, как тогда, когда он не видел ничего — напряженное и одновременно беспомощное лицо. И от этого контраста у меня как озарение случилось: каким бы ни был Сергей сильным, резким, грубым — сейчас он полностью зависел от моего решения. Скажу: «Поехали в Петербург» — он сядет за руль, а скажу: «Никуда не поедем» — и он останется, не прогонит меня и сам не уйдет — я не пущу. Я, вечно сомневающийся, робкий и мягкий, «размазня» — как звали меня одноклассники, управлял ситуацией. «Это самогон управляет!» — трусливый писк здравого смысла я задавил в зародыше, пошел он куда подальше. Медленно двигаясь от стола — я наступая, он пятясь всё с тем же потерянным выражением, — мы закономерно дошли до постели. Вернее, для меня — закономерно, а для Сергея — неожиданно, потому что, почувствовав ногами край кровати, он вздрогнул и посмотрел на меня практически с паникой: — Нет, Тох, подожди, послушай… я… Не стал ждать и слушать, просто прижался и поцеловал его еще раз. И Сергей сдался, я почувствовал, он — сильнее меня, выше, мощнее по всем параметрам, старше, но сдался. Мне. И продолжил капитулировать под моими руками, когда я, придерживая его за спину, сперва усадил, а потом и уложил, забравшись коленями на кровать по сторонам от его бедер. Не переставая целовать, не разрывая контакта губ и языков, я чувствовал пробегающую по телу дрожь, оглаживал ладонями кожу на боках и груди, ненавязчиво опускаясь ниже. Но для того, чтобы расстегнуть на нем джинсы, мне все-таки пришлось ненадолго прервать поцелуй. — Ты уверен? — Сергей лежал с задранным свитером, руки плетями вдоль тела. — Да, — сполз на пол коленями, утыкаясь лицом и покрывая поцелуями его живот, дурацкий ремень не поддавался под пальцами. Уверен, никаких сомнений: я его хочу — как угодно, в любом виде, позе, сверху, снизу, — плевать как, я его хочу! Пряжка наконец-то раскрылась, с молнией я справился без проблем, Сергей немного приподнял бедра, помогая мне стянуть сперва джинсы, потом трусы, но никак больше не демонстрировал сопричастности к происходящему, полностью отдав инициативу в мои руки. И не только её. У него стоял — и этот факт уничтожил последнюю нерешительность в моих действиях. — У тебя есть презервативы? — разделся сам с армейской скоростью. — В кармане дежурный, — голос сдавленно-мучительный, будто его долго пытали перед ответом. Нашаривая руками упаковку в кармане снятых джинсов, я взглянул на запрокинутое лицо с по-прежнему зажмуренными глазами, будто Сергей хотел максимально абстрагироваться от происходящего, типа — это не я, это не со мной. Может, ему неприятно? Но тогда бы у него не стоял член, логично? Еще как. Да и все-таки не такой Сергей человек, чтобы терпеть то, что ему не нравится. Отбросив оптом стыд, сомнения, страхи и прочую мнительность, раскатал презик на его члене. На своем — была мысль, как искра проскочило искушение, но что-то мне подсказывало, что не стоит пытаться склонить Сергея к пассивной роли еще и в этом. Он и так… подчинился. Провел рукой по стволу, сжал у основания, проверяя, правильно ли надел, ну и просто захотелось потрогать, если честно: у него красиво член смотрелся, даже лучше, чем я фантазировал прошлой ночью. Прикоснулся губами — пара судорожных вдохов результатом, так, что ребра резко поднялись — хорошо? Или плохо? Черт! Все-таки как сложно без опыта понять чужую реакцию, а Сергей мне явно не помощник, будто не я, а он девственности лишается! На минет я все-таки не созрел еще, поэтому занял то же положение, что раньше — колени по сторонам от его бедер, локти вдоль лица, только теперь мы оба были голыми, не считая его свитера на плечах. И я чувствовал, ох, как я чувствовал… потерся, прижимаясь, чтобы еще плотнее, еще ярче ощущать, что и он меня хочет. Сергей обхватил меня руками за бока и открыл глаза, черные зрачки во всю радужку: — Смазка? Вот ты ж! Я забыл напрочь. Но что теперь? Лихорадочно искать по дому масло или какой-нибудь крем? Да Сергей передумает и сбежит быстрее, чем я найду! Вон у него глаза какие — по пять копеек. А вот моё собственное возбуждение, как ни странно, не мешало мыслить связно и достаточно здраво — сознание словно раздвоилось: одна половина захлебывалась эмоциями, другая четко анализировала события и просчитывала поведение. Потерплю. Ну и презерватив же смазан по идее? Оказалось недостаточно. Совсем недостаточно. Когда я, не отвечая, заткнул рот моему робкому любовнику — моему! робкому! любовнику! йоху-у-у! любовнику! — поцелуем (у Сергея, по-моему, крышу срывало именно от поцелуев)  и, удерживая рукой его член, попробовал насадиться, у меня чуть глаза на лоб от боли не вылезли. Да, это вам не… Расслабиться и не торопиться, не спешить, еще немного… — Боль… — «…шие какие у вас Жезлы-то» — договорить я не успел, Сергей дернул меня за бедра, загоняя член на всю длину одним рывком, и продолжение фразы превратилось в крик.