Тайны города N

Рассвет, только-только вошедший в свои права, осветил небольшой провинциальный город. Безликий, как и сотни других, с минимумом ярких красок, весь грязно-песочный, цвета старого цемента, сожженного солнцем. Улицы, вымощенные серым камнем, двухэтажные одинаковые домики, главная городская площадь, делившаяся на две половины самыми большими, в три этажа, зданиями. Одно из них возвышалось за счёт колокольни – с одним-единственным колоколом, что звонил, призывая людей к утрене и вечерне. Церковь с красивым витражом, такая же серая и, в общем-то, если бы не это стекло, такая же непримечательная, как и всё в этом городе. Второе здание принадлежало семье лордов и гордо звалось «мэрия». Откуда взялось это слово – никто уже и не помнил, но испокон веков, с самого строительства этого города, там жила и работала одна семья, сменяя одно поколение за другим. На третьем этаже мэрии, в окне, занавешенным плотными гардинами, только-только проснулся младший, а иначе сказать – единственный наследник семьи лордов Бонапартов – Наполеон. Его родители давно занимались какими-то делами города, каждый в своём кабинете, неизменно пропуская общий завтрак, но всегда находя времени, чтобы каждое утро приходить в церковь и приветствовать прихожан. Город отличался весьма пуританскими взглядами и совершенной отчуждённостью от всего мира. С малолетства Наполеон знал кем он станет и какое место займёт в общем социуме этого небольшого городка. Все жили скромно, по средствам, не тратились на ерунду и чётко, как марионетки следовали бесполезным, с точки зрения Бонапарта-младшего, ритуалам. Он всей душой ненавидел этот город. В нём не было шарма загадочности и какой-то мистической силы, коя всегда присутствовала в таких отдалённых провинциях. Он смотрел в окно и видел каждое утро к ряду всё одно и то же – серую площадь, безвкусный фонтан в самом центре и церквушку, что стояла прямо напротив, как бы напоминая отпрыскам благородной семьи, что за ними следит высшая сила. Сегодня же было всё по-другому. С самого раннего утра на площади ставились разноцветные палатки, словно пытаясь хоть чуть-чуть скрасить это место своими пёстрыми красками, поднимались столбы, а рабочие, явно не городские, с грохотом устанавливали сцену, что, в прочем, и разбудило Наполеона. Такие праздники здесь большая редкость – городская мэрия, да и сами жители были против таких мероприятий, но детвора, замученная серостью и обыденностью, уже, несмотря на ранее утро, крутилась рядом с палатками. День предвещал весёлое времяпрепровождение. Спустившись вниз, Наполеон сразу влетел в мир интриг, сплетен и громких криков. Его родители, обычно сдержанные и довольно милые люди, сейчас в один голос ратовали за прекращение установки сооружений около церкви. Пастор, недавно поставленный на это место, пожимал плечами, находя ситуацию совсем не такой страшной, как описывала её мэрия. Родители разговаривали с высоким загорелым цыганом, больше похожим на среднестатистического владельца какой-нибудь сети прилавков. Обычный костюм, из не самого дешёвого сукна, деловой и серьёзный вид, капельки пота на лбу, выдающие его напряжение с головой. Наполеон дождался стихания нервного срыва его матушки и буднично спросил: - А в чём, в общем-то, причина конфликта? Пусть будет хоть какой-нибудь праздник, когда ещё люди смогут отдохнуть от повседневной суеты. К нам не часто бродячие театры заезжают, в связи с нашей репутацией пуританского города. - И чем же плоха наша репутация? – Гамелия, мать Наполеона, не сдержав истеричных ноток в голосе, посмотрела на сына с укором. То же сделал и отец, но он, к счастью промолчал, а это значило, что Максим, в общем-то, не против небольшой шумихи. - Тем, что здесь скучно. Я хотел сказать, что из развлечений у нас только церковные службы, да местная газета. А на праздники нужно ехать черт знает куда, потому что у нас отмечают разве только пасху и рождество. Да и то скромно и тихо. Как предлагаешь детям развлекаться, не говоря и о моих сверстниках? Сколько осталось здесь после учёбы? Половина? – Нап надавил на больной вопрос города. Здесь не менялось всё слишком давно и это грозило полным запустением, потому что люди, уставшие от обыденности, потихоньку оставляли свои дома и выезжали в столицу, что находилась в трёх днях пути. - Мероприятие на твоей ответственности, Наполеон. – Грубо высказалась Гамелия, сложив на груди тонкие руки, быстро выходя из гостиной. Следом прошёл Максим, оставив Наполеона, пастора и неизвестного в одиночестве. В комнате сразу стало свежее, легче дышать, как будто открыли окна, впустив в здание свежий ветер. Это сопровождалось лёгким вздохом пастора и мужчины. - Позвольте представиться, Наполеон Бонапарт, а это - пастор Драйзер. Видимо я буду заниматься в дельнейшем вашими делами. - Моё имя Серж. Сейчас я расскажу вам план мероприятия и обговорим условия. *** К вечеру был готов сценарий, день проведения и даже обговорена плата за выступления. И Наполеон лично отправился на плавучий дом цыган. Корабль был уникален – ветхое сооружение делалось вручную, но с той толикой тепла и уюта, которые могли бы внести только те, кто действительно строил это судно, чтобы назвать его Домом – именно так, с большой буквы. Оно было ярким, таким же, как и палатки, пестрило разноцветными огнями, было большим и издали казалось роем светлячков, вдруг примостившихся на водной глади. Он был прекрасен и праздничен всегда. На борту фосфорицировала надпись – «Эсмеральда», выведенная ровным почерком с красивыми плавными узорами – на окончании каждой буквы. Место было мистическим, от него веяло романтикой странствий и даже бельё, вывешенное на веревке на главной палубе, только дополняло этому месту своего шарма. - Я бы хотел познакомить тебя с труппой, назовём это так. – Вещал по пути следований Серж, который оказался весьма разговорчивым и добродушным малым, что поспособствовало быстрому переходу на «ты». Бонапарт был приятно удивлён учтивостью и лёгкостью с которым разговаривал этот человек – с ним он нашёл общий язык быстрее, чем иной раз находил со своей матерью. Внутри «Эсмеральды» было ещё лучше, чем снаружи – высокие потолки, маленькие, уютные каютки – обитателей дай всевышний человек десять. Все молоды, крепки и похоже счастливы. Но что-то все-таки напрягло Наполеона – слишком уж безмятежно-беззаботными казались люди – все, как один они источали какое-то нереальное блаженство, с улыбками на лицах приветствуя гостя на корабле. Факт был и в том, что обычно, в цыганских таборах были люди всех мастей и возрастов, а здесь, как на подбор – не было ни одного человека старше двадцати пяти. - Вы часть семьи? Где остальные? – Бонапарт, задумавшись, ляпнул вопрос совершенно случайно, однако реакцию Сержа он не заметить не мог – тот еле видно нахмурился и опустил взгляд. На лице проступило странное выражение – то ли тоски, то ли страха. И хотя Нап прекрасно умел разбираться в людях, здесь его чутьё пришло в тупик. - Нет, это вся наша семья. – Серж слишком быстро пришёл в себя. Натягивая на лицо маску учтивости и загадочной полуулыбки. - Вот, знакомься… *** - Джек, я тебе говорю, что что-то там не так. Я это чую, ты же знаешь, что меня никогда не подводили мои ощущения! Тем же вечером, в небольшом, единственном надо сказать, баре, Наполеон встретился со своим другом – Джеком Лондоном, журналистом и владельцем местной газеты. С малолетства они были лучшими друзьями и именно этот журналист был тем, кто не давал Бонапарту сходить с ума от скуки – маленький, вечно взъерошенный паренёк, выглядевший от силы на восемнадцать, умудрялся находить новости там, где их попросту не было, чем уже давно нажил себе полгорода врагов. И был весьма и весьма полезным другом, как выражался Наполеон. - Верю. А что не так-то опишешь? – Джек сидел напротив, со своим неизменным, потёртым и выцветшим блокнотом, наполовину исписанным, черкая там «показания» Наполеона. – Начнём с начала, опиши всех присутствующих на корабле, как они выглядели, что странного было в их поведении. - Да ничего, понимаешь и это, именно это было самым необычным. Они все светились от счастья, как рождественские ёлки. В каютах – идеальный бардак, но у меня складывалось такое ощущение, что в этом разбросе не было ничего личного. Знаешь, как приходишь домой к кому-либо, ну, скажем творческой профессии человеку – повсюду листы, карандаши, уголь, всё лежит вроде на своих местах, но складывается ощущение беспорядка, однако, как только сядешь куда-нибудь – сразу понимаешь: вот это в пределах досягаемости, чтобы р-ра-аз и взять, начать рисовать. А там – там всё лежит даже без намёка на системность. Просто разбросанные вещи, безвкусно висящие, лежащие, стоящие. И нет в них ни одной личной. - Например. – Пыхтящий над записями Джек уловил лишь одну секунду на вставку своего слова, пока Наполеон глотнул свежепринесённого пива. - Например, смотри, Серж Есенин – их так называемый барон – одет, как заправский джентльмен. Всё чистенькое, с иголочки, а в каюте какая-то неразбериха, ну не вяжется с его внешним видом! – Наполеон учащённо жестикулировал, пытаясь добавить в рассказ ещё больше эмоций, хотя их там было уже не мало. - Конкретнее, Нап! «Как-то не так», это не ответ. - Ладно. Я понял, записывай. Серж Есенин – капитан судна. Обладает хорошим вкусом, приятными манерами, волосы длинные, хорошо уложенные, костюм с иголочки, не новый, но чистый и выглаженный; начисто побрит, даже царапинка на подбородке имеется, видимо порезался. В каюте – бедлам. На стене карты местности, на столе различные приспособления, видимо для судов разложены в беспорядке, на полках – книги по мореходству и модели кораблей в бутылках. - И что в этом странного? – Джек отвлёкся от написанного, внимательно поглядев собеседнику в глаза. – Всё это указывает на то, что человек увлечён мореходством и своей посудиной, видимо, в частности. И всё. - Джек, а как же личные вещи? Например, любимый свитер, полотенце, часы на столике в конце концов, фитюльки подаренные барышней? Или тапочки, фотография, вырезки, хоть что-то личное! – Нап развёл руками. - То есть ощущение какого-то спектакля? Декорации? - Да! Ненатуральность! - Давай дальше. - Бальзак – их местная гадалка или что-то подтип этого. Улыбка на лице, как одолжение всему свету. Этот парень, видимо репетировал её перед зеркалом или же стянул уголки губ искусственно. Взгляд – туманный, движения медленные. - А в комнате. - Карты таро, карты игральные, магический шар, куча камней, травы, благовония, странные сплетения прутов с торчащими перьями. Ничего личного – всё только по делу. - И так у каждого? - О чём я и говорю. А возраст – они все молоды. Ни единого старика или ребёнка. Помнишь цыган, что раньше прибывали сюда? - Куча снующих детишек и стариков, рядом с молодыми. Хорошо, кто там следующий… Опрос Наполеона длился до глубокой ночи. Фактически они остались единственными посетителями этой забегаловки. Барменша, пожилая женщина, уже затушила половину свечей, не обращая внимание на двоих посетителей, и место стало поистине более мистическим. В тенях, отбрасывающих огнём, Напу стали казаться странные картины. Джек, записывая свои заметки, поминутно грыз карандаш, что выдавало его заинтересованность – хоть раз за всю жизнь действительно стоящее дело. Не простые сплетни и личная жизнь унылых горожан, раскрытие чей-то грязной тайны, которая тайной и вовсе не была. Что-то в этом деле было мистически загадочное. И казалось, что с наступлением утра всё ещё окажется более скверно, чем то описывал Наполеон. - Джек, а ты пойдёшь завтра в церковь? – Вдруг выспросил Наполеон, лукаво осмотрев собеседника. - Угу, как закончу печать. - А можешь прийти инкогнито, а потом, скажем, сняв капюшон, показаться перед светлыми очами пастора? – хмыкнул собеседник, явно задумывая нечто весёлое. - Могу, конечно, а зачем? - Увидишь. *** Утром отпрыска семьи Бонапартов снова разбудили рабочие. Как-то звук молотка ни с того, ни с чего вклинился в его сон: на главной площади строили сцену отнюдь не для спектаклей, а самый настоящий помост для казней. Наполеон сидел в своей комнате, запертый и прикованный, ожидая часа своего суда. Лица с нарисованными воском улыбками, растягивающимися в жуткие гримасы, преследовали его весь сон и, проснувшись, в поту, он не сразу осознал, что лежит в своей собственной кровати, свободный, и что прошлое было всего лишь кошмаром. Да вот только рядом со стаканом воды, что Нап оставлял каждую ночь на всякий случай у изголовья кровати, лежала записка, где чьим-то аккуратным, машинным почерком было выведено: «Не лезь». - Убьёт? – Буркнул спросони Нап, понимая, что никто из горожан не мог даже помыслить о том, чтобы угрожать лорду, а тем более ночью пролезть в мэрию. Нужно быть самоубийцей, чтобы пойти против семьи лордов, да и повода, как такового не было. Значит оставалось только одно – на «Эсмеральде» действительно было не всё так, как хотели того показать его обитатели. Холодное утро было по-осеннему пасмурным и дождливым. Площадь окутывал туман, который, казалось, глушил все внешние звуки так, что даже колокол, надоевший ещё лет десять назад, звонил слишком тихо, не давая привычного уху эха. Уже очень давно город не казался таким мёртвым и тихим, хоть и всегда был не самым весёлым местом на земле. Люди, ещё не проснувшееся, послушно шли на мессу, мыслями ещё в тёплых постелях, но телом здесь – не пропустить же столько лет исполняемый ритуал. Утренний и вечерний. Наполеон, по научению родителей всегда посещал утренний, а вот на вечерний – его попросту невозможно было отыскать. Сидеть в церкви, потратив час на нужную проповедь? Вот ещё – были дела и поважнее этого мероприятия. Пастор Драйзер был молоденьким новичком, посланным сюда, кажется полгода назад. Его проповеди мало чем отличались от тех, что были при прежнем священнослужителе. Те же нудные нотки в голосе, зачитывающем основные наставления и мысли о том, как вести более менее праведный образ жизни, сдерживать себя от соблазнов…Но Наполеон, вскоре, заметил одну очень интересную вещь: как только в церковь заходил Джек, как всегда припозднившийся, на ходу поправляя растрепавшиеся от ветра волосы, проповедь прекращала быть нудной и монотонной. Голос пастора крепчал, наливался силой, страстью, грозился обрушиться праведным гневом, пел и громыхал. А Джек, занятый сбором очередных новостей, никак не хотел замечать взглядов, украдкой бросаемых на него Драйзером – он даже не замечал и самого пастора, считая его чем-то вроде музыкального инструмента, что играет на фоне, не отвлекая от основной работы. - На что глядеть-то? – Фыркнул подошедший к Наполеону человек в строгом пальто, скрытый от глаз широкополой шляпой. Вообще, Джек напоминал пугало, о чём со смехом ему не преминул сообщить Наполеон, усаживаясь подле своей невесты. - Слушай внимательно, а потом, минут через пять, сымай шляпу и пальто, растрепли волосы и громко о чём-нибудь меня спроси. Как только пришедший. Пять минут однообразной проповеди Джек выдержал с трудом, скрипя зубами и стараясь сильно не елозить на месте, а после, наконец скинув с себя верхнюю одежду, уже понимал к чему вел его друг… *** - Никогда бы не подумал, что падре… Они же знаешь, такие … как это сказать, праведные, что ли. - … ладно бы была женщина! Хотя, ты порой смахиваешь на … - Заткнись, Нап. Друзья проходили мимо стройки, приостановленной из-за нехватки видимости. Солнце так и не вышло, а туман продолжал густеть, дышать было тяжело – в лёгких накапливалась вода и прохожие, спешившие по своим делам, то и дело откашливались. Наполеон, пока никого не было, проводил ревизию строительных объектов, а Джек, с трудом записывая всё на успевшей намокнуть от влаги витавшей в возудхе, бумаге, еле поспевал за Бонапартом. - Это сцена. По сценарию праздника здесь будет выступление кукольного театра, детские конкурсы и песни в конце вечера. На сцену это было похоже мало – пока это напоминало яму, и вокруг неё забор. Только верхние, грубо сколоченные подсыревшие доски не давали ощущению быть полным. Рядом лежал строительный материал, обработка которого казалась Наполеону на редкость странной. - Посмотри, Джек, какие ровные спилы. Ошкуривали их что ли? И зачем столько труда на однодневное выступление? Ничего не понимаю. - На нашей лесопилке такого не делают, может это новый метод спилки брёвен? Но, исходя из цены на отдельные доски, чем ровнее спилы, тем дороже материал, откуда тогда у цыган, выступающих за бесценок, столько денег? - Посмотри на это – ткань палаток. Краски яркие, сукно дорогое, такое даже матушка из столицы не выписывала, хотя её наряды, кажется, стоят отдельное состояние небольшой деревни. Палатка предсказателя, палатка лекаря, палатка волшебника, лотки для товаров… - Кажется, пора нам посетить «Эсмеральду». Кто как не Джек Лондон должен осветить тайну готовящегося мероприятия! – Достаточно гордую фразу Джека прервал наглый смех Наполеона. - Конечно, потому что просто больше некому. - Иди к чёрту! - Не богохульствуй, а то пошлю тебя на исповедь, а ты знаешь, чем это грозит. - Заткнись, Нап. В дружеской перепалке, еле ворочая ногами – видимости не было никакой, они, спотыкаясь и плутая, сумели выйти к пристани. Им помогло и то, что выйдя за пределы города, знакомого, как свои пять пальцев, можно было разглядеть огни «Эсмеральды». К пристани путь был через небольшой перелесок, по тропинке, идущей через выступающие корни деревьев. Река была совсем недалеко и этот лес служил своеобразной защитой от мародеров и разбойников – на краю города стояла смотровая башня, где обычно чутко спал сторож, поставленный следить за проплывающими по реке судами. Их было немного – река с каждым годом мелела, и вскоре, здесь стали проплывать разве что редкие лодки и такие нетяжёлые суда, вмещающие десяток, а то и меньше человек – более тяжёлому судну было просто не обогнуть мелевые островки. Вблизи «Эсмеральда» светилась ещё ярче и, казалось, её свет отгонял даже туман, который рядом с рекой должен был быть в несколько раз гуще. Но, тут не было удушающего запаха болотной тины, влетевшего в город вместе с туманом, дышать было в несколько раз легче, а видимость находилась, как говорится «на высоте». - А у вас тут намного приятнее, чем в городе, Серж! – Поздоровался со своим недавним знакомым Наполеон, неопределённо махнув рукой. С палубы тут же опустился трап, а сам капитан, такой же благодушный и гостеприимный, помог подняться на судно. - Всё магия цыган, друг мой. - Магия? - Джек, не совладав с любопытством тут же влез, не забывая осматриваться по сторонам, глазея на странные надписи, что украшали палубу. - А, позвольте представить – наш журналист Джек Лондон. Если вы не против, он напишет статью о вас и предстоящем празднике. - Нет-нет, мы не будем против, тем более, думаю, это привлечёт больше гостей на наше мероприятие. – Добродушно улыбнулся капитан, провожая гостей в свою каюту. Оказавшись там, Джек пристально осмотрел комнату и еле заметно кивнул Наполеону. Бонапарт же только удивлённо приподнял бровь – в комнате было всё по-прежнему, никакого новшества, такое ощущение, что капитан здесь не жил или был исключительным педантом, хотя, царивший беспорядок был не в натуре таких людей. Кровать так же была застелена – витиеватый узор покрывала, запомнившийся Наполеону своей необычностью, был уложен ровно так, как и до этого. Хотя, зная по своим педантичным служанкам – стелили они на редкость скрупулёзно, однако, иногда переворачивали покрывало, не особенно уделяя внимание узору – он мог находиться зачастую вниз головой. - Так, что за магия, господин Есенин? – Наглазевшись вдоволь, спросил Джек, усаживаясь на показанный диван. - О, можно просто Серж, магия цыган – мы умеем предсказывать будущее, управлять стихиями, видеть прошлое и даже создавать удивительные вещи! - А можно продемонстрировать? - Всё на представлении, дорогой гость. – Улыбка капитана стала ещё более загадочной. Наполеон отказался от предложенного чая, потянувшись во внутренний карман сюртука. - Прошу прощения, Серж, можно ли у вас спросить? – На свет была вытянута сложенная вчетверо записка. – Не подумайте ничего плохого, но это я обнаружил ранним утром у себя на столе. Я работаю в мэрии и сами понимайте, просмотрел бессчётное количество писем и жалоб от горожан, но этого почерка я не узнаю, не подскажите ли вы, может быть вы узнаете, кто это писал? Я ни в коем случае не виню и не стремлюсь обвинять никого из вашей команды… Капитану хватило и полсекунды взглянуть на протянутый листок, испещрённый ровным почерком, таких красивых, прямых букв, как он, нахмурившись, кивнул. - Это почерк Бальзака. И вам следует не у меня спрашивать, а пойти немедля к нему.